Принц пламени

      Граница миров встретила их тишиной. Воздух сгустился, стал плотным, как вода, и Тэхён почувствовал, как каждое движение даётся с трудом, словно он шёл сквозь невидимую толщу. Он не помнил, когда именно они пересекли черту. Только в какой-то момент мир вокруг дрогнул, потерял привычные очертания, а затем — собрался заново. Другим. Чужим. И вместе с этим «другим» в грудь ударила волна слабости — глухая, тянущая, высасывающая остатки сил.       Он пошатнулся. Муж даже не посмотрел на него — просто чуть сдвинул локоть, и его пальцы, дрожавшие на сгибе его руки, сжались крепче. Они шли медленно. Чонгук не подгонял, не торопил — только подстраивал шаг под его неровную, сбивчивую поступь. Молчал. И в этом молчании было больше заботы, чем в любых словах.       Рядом, чуть позади, шёл фрейлин. Его присутствие ощущалось как тонкая нить, связывающая Тэхёна с прежним миром. Единственная нить. Чимин не задавал вопросов, не ахал, не суетился — просто был рядом, собранный и тихий, как всегда. Он покинул Норевию без колебаний.        Тэхён хотел смотреть. Хотел поднять голову, распахнуть глаза и впитать этот новый мир — до капли, до дрожи, до жадного восторга. Но тело предавало. Оно требовало горизонтального положения, покоя, темноты. Оно отказывалось служить проводником для его любопытства. Тэхён злился на себя за эту слабость — глухо, бессильно, — но поделать ничего не мог.        Капюшон скрывал его лицо полностью. Тяжёлая накидка свободного кроя падала до самой земли, пряча очертания фигуры. Тэхён был благодарен этой ткани. Она давала иллюзию укрытия, невидимости, защиты от чужих глаз. А глаз было много. Он чувствовал их кожей. Взгляды — острые, любопытные, изучающие — скользили по нему со всех сторон. Драконы вышли встречать своего Императора и его супруга.        Чонгук не замедлился. Не остановился. Он шёл так, словно толпы не существовало вовсе, — прямо, уверенно, не поворачивая головы. Не спрашивал, куда его вести. Знал.        Коридоры сменялись коридорами. Высокие своды, тёмное дерево, матовое сияние магических светильников. Всё это проносилось мимо — смазанное, нечёткое, как во сне. Юноша цеплялся взглядом за детали, но они ускользали, не успевая закрепиться в памяти. А потом они остановились. Дверь перед ними была высокой, тёмной, с тонкой резьбой по краям — неброской, но изящной. Чонгук толкнул её одним движением, и створка отворилась бесшумно, впуская их внутрь.       Покои Императора. Тэхён ожидал роскоши. Но комната, в которую они вошли, оказалась... сдержанной. Тёмное дерево, глубокие оттенки коричневого, широкие окна, за которыми догорал закат. Огромная кровать под балдахином, застеленная простым, но явно дорогим бельём.        Пахло старшим. Везде. В каждой складке ткани, в каждой подушке, в самом воздухе. Этот запах окутал принца, как только он переступил порог, и что-то внутри него — то самое, что было натянуто до предела с момента пересечения границы, — медленно, нехотя, начало отпускать.       Его подвёл к кровати.       — Ложись.       Он опустился на край постели. Пальцы, всё ещё сжимавшие локоть мужчины, разжались с трудом — как будто тело отказывалось отпускать единственную опору. Чон не отошёл сразу. Стоял рядом, давая время привыкнуть. Потом отступил на шаг. Стянул с плеч плащ — осторожно, почти не касаясь. Капюшон упал, открывая бледное, осунувшееся лицо.        Чонгук смотрел на него. Долго. Внимательно. И ничего не сказал — только поправил подушку, помогая лечь. Тэхён закрыл глаза. Запах был повсюду. Он обволакивал, успокаивал, обещал что-то, во что омега пока боялся верить. Муж не ушёл. Он опустился в кресло у камина — достаточно близко, чтобы супруг слышал его дыхание, но достаточно далеко, чтобы не давить. И остался там.       Ночь вступала в свои права — первая ночь в новом мире.       Тэхён дышал запахом дракона и впервые за долгое время чувствовал, что может просто... быть. Не бороться. Не держать спину. Не носить маску.       Он заснул быстрее, чем ожидал.       А Чон сидел у камина и смотрел на спящего омегу.  Не спал ещё долго. Просто смотрел, как огонь рисует тени на бледном лице, и думал о том, что завтра начнётся новая глава.       Для них обоих.       В его груди дракон урчал — тихо, удовлетворённо, впервые за много дней чувствуя, что его пара рядом. В безопасности. Дома.

***

      Следующие дни слились для Тэхёна в единое целое. Слабость всё ещё держала его в своих объятиях — уже не так крепко, но достаточно, чтобы он проводил большую часть времени в покоях.        Чонгук был рядом. Почти постоянно.       Он не давил, не требовал, не ждал благодарности. Приносил еду,  непривычную на вкус, но удивительно вкусную. Поправлял подушки. И рассказывал.О драконьих легендах. О древних традициях, о магии, о том, как драконы выбирают себе пару — не по договору, а по зову, по запаху, по тому самому древнему инстинкту, который невозможно обмануть.       Тэхён слушал с искренним любопытством. Он лежал, повернув голову к альфе и голубые глаза его уже не смотрели в стену. Они смотрели на него. Внимательно. Живо. И от этого взгляда у Чонгука что-то переворачивалось внутри.       Однажды он замолчал на полуслове. Омега лежал совсем близко — так получилось само собой, когда Чон поправлял ему одеяло и задержался. Их лица разделяло расстояние в несколько сантиметров. Муж смотрел на него — не отводил глаз, не прятался. И тогда он не выдержал. Наклонился и поцеловал.       Мягко. Осторожно. Давая время отстраниться. Тэхён не отстранился.       Его губы были тёплыми, чуть сухими от слабости, но они ответили. Робко. Неуверенно. И от этой робости рвало крышу. Он углубил поцелуй — медленно, тягуче, словно пил редкое, драгоценное вино.        Когда он отстранился, оба дышали неровно.       — Прости, — выдохнул Чонгук. — Я...       — Не извиняйтесь, — тихо перебил Тэхён.       И отвёл взгляд. Но щёки его горели.       С того дня мужчина целовал его при каждой возможности.       Утром, когда приносил завтрак, — коротко, в уголок губ. Днём, когда Тэ засыпал после еды, — в лоб, невесомо, почти благоговейно. Вечером, когда они сидели у камина и Чонгук рассказывал очередную историю, — вдруг, посреди фразы, словно не мог больше терпеть.       Тэхён привыкал. Медленно. Осторожно. Но привыкал.       Однажды, когда стариший в очередной раз склонился к нему, молодой супруг сам потянулся навстречу. Чуть-чуть. Едва заметно. Но он почувствовал. Дракон внутри него заурчал так громко, что закладывало уши.       А потом случилось то, чего Чонгук не ожидал. Был поздний вечер. Тэхён уже почти спал — глаза его закрывались, дыхание становилось ровным и глубоким. А он сидел рядом, держа его за руку, просто потому что не мог не держать. И вдруг голубоглазка, уже проваливаясь в сон, повернулся на бок, придвинулся ближе и положил голову ему на плечо.       Замер. Задышал ровнее. Не шевелился. Боялся спугнуть. Боялся даже дышать. А омега спал, уткнувшись носом в его плечо, и пальцы его, тёплые и слабые, лежали на груди Чонгука, прямо над сердцем.       Дракон внутри мурлыкал, как котёнок.

***

      Впервые омега вышел из покоев спустя почти неделю. Слабость отступила — не до конца, но достаточно, чтобы он мог стоять, ходить и не цепляться за локоть супруга каждые несколько шагов. Чимин помог ему одеться.        Чонгук ждал его у дверей.       Когда Тэхён вышел, он замер. Взгляд его скользнул по фигуре омеги — медленно, оценивающе, — и в тёмных глазах вспыхнуло что-то очень тёплое, очень... голодное.       — Идём, — только и сказал он, но голос прозвучал ниже обычного.       Главный зал драконьего дворца поражал воображение. Высокие своды терялись в полумраке, стены из тёмного камня, а окна — огромные, стрельчатые — выходили на горы, чьи вершины тонули в облаках. Вдоль стен стояли драконы. Много. Тэхён чувствовал их взгляды кожей — острые, изучающие, любопытные.       Чонгук шёл рядом, чуть впереди, и его присутствие ощущалось как невидимый щит. Никто не подходил слишком близко. Никто не заговаривал без позволения.       А потом Тэхён увидел его.       Он стоял чуть поодаль, у одной из колонн, — высокий, гибкий, с волосами цвета огня и глазами, отливающими янтарём. Омега. Красивый той самой хищной, отточенной красотой, которая не даётся от природы, а выращивается годами при дворе. Одет он был вызывающе — тонкий шёлк, глубокий вырез, украшения, которые звенели при каждом движении. Он смотрел на Тэхёна. И улыбался. Холодно. Вежливо. Опасно.       Мужчина в этот момент отвернулся — его отвлёк кто-то из советников, — и танцор скользнул ближе. Бесшумно, как змея.       — Супруг Императора, — произнёс он, и голос его был мягким, почти ласковым. — Какая честь наконец увидеть вас без капюшона.       — Я Феликс, — представился омега, чуть склонив голову. — Когда-то я развлекал Императора. Танцами.       — Надеюсь, вы будете счастливы здесь, — продолжил. — Правда. Искренне. Драконы... они такие страстные. Но, увы, непостоянные.       Улыбка стала шире.       — Впрочем, вы, наверное, и сами знаете.       Он отступил прежде, чем принц успел ответить.        Тэхён стоял неподвижно. Лицо оставалось спокойным — маска, отточенная годами во дворце Норевии, сидела крепко. Но внутри что-то сжалось. Маленькое. Острое. Как заноза.       — Всё в порядке? — спросил Император, вглядываясь в лицо супруга.       — Да, — ответил тот ровно. — Всё прекрасно.       Чонгук нахмурился, но ничего не сказал. Только взял его за руку — крепко, тепло, надёжно — и больше не отпускал до конца вечера.       А где-то у колонны Феликс провожал их взглядом. И улыбался.       Тэхён не сразу понял, почему ему так не по себе.       Танцор не сказал ничего такого, чего он уже не слышал раньше. Шёпот за спиной, грязные намёки, сладкие улыбки, за которыми прятались иглы, — он вырос среди этого. Он привык. Умел держать спину прямо и лицо спокойным, даже когда внутри всё осыпалось пеплом. Но здесь, в этом чужом зале, среди чужих драконов, слова задели иначе. Глубже. Болезненнее. Потому что раньше он был просто бастардом. Лишним принцем без права на трон. Его не за что было ненавидеть всерьёз — только презирать, только перешёптываться, только тыкать пальцем из-за угла. А теперь он — супруг Императора. И у него есть то, чего хотел кто-то другой.       Вечер тянулся медленно. Императора то и дело отвлекали — советники, генералы, какие-то драконы с непроизносимыми титулами, — и юноша оставался один. Чимин стоял неподалёку, но не вмешивался: он знал, что друг не любит, когда его опекают на виду у всех.       Феликс появился снова. На этот раз он не подходил — просто стоял в другом конце зала, среди таких же ухоженных, красивых омег, и смотрел. Улыбался уголками губ, что-то тихо говорил своим спутникам, и те посмеивались, бросая на новоиспеченного мужа их правителя короткие, оценивающие взгляды.       Тэхён сделал вид, что не замечает. Но когда один из этих омег — юный, с серебристыми волосами и кукольным личиком — прошёл мимо и «случайно» задел его плечом, не извинившись, он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не от обиды. От усталости. От понимания, что здесь, в этом новом мире, ему снова придётся бороться за право существовать.       Он не подал виду. Только пальцы, сжимавшие край рукава, побелели.       — Устал? — спросил старший альфа, вглядываясь в лицо Тэхёна.       — Немного, — ответил тот. Голос был ровным. Почти.       Его не стал расспрашивать. Просто взяли его под локоть — мягко, но уверенно — и повели прочь из зала. Омега чувствовал спиной взгляды. Особенно один — острый, янтарный, неотступный. Он не обернулся.       В покоях было тихо. Камин давно прогорел, но воздух всё ещё хранил тепло. Тэхён опустился на край кровати, стянул с себя верхнее одеяние и остался в тонкой рубашке. Чонгук стоял у окна, глядя на ночные горы.       — Кто такой Феликс?        Чонгук обернулся. Помолчал.       — Танцор, — ответил он наконец. — Был при дворе несколько лет. Выступал на праздниках. Иногда... оставался после.       — Он был Вашим любовником?       — Да. Но это было давно. Он облегчал мой гон.        Тэхён снова кивнул. Опустил глаза на свои руки, сложенные на коленях. В комнате повисла тишина — не тяжёлая, но плотная, как вода.       — Он хочет вернуться, — произнёс. Не вопрос. Утверждение.       Альфа шагнул ближе. Опустился на корточки перед ним, заглядывая в лицо.       — Мне всё равно, чего он хочет, — сказал. — Ты — мой супруг. Единственный. Я не смотрю на других.       Он поднялся, наклонился и поцеловал голубоглазку в лоб — коротко, но так, словно вкладывал в это прикосновение что-то большее, чем просто нежность.       — Отдыхай. Завтра будет новый день.       Тэхён ничего не ответил. Заноза, оставленная Феликсом, никуда не делась. Она засела глубоко. И он знал: это только начало.

***

      Это случилось через несколько дней.       Слабость отступила достаточно, чтобы Тэхён мог гулять по замку, выходить в сад, даже спускаться к обеду. Чонгук был рядом не всегда — дела Империи требовали внимания, — но каждый вечер возвращался в покои и смотрел на супруга так, словно не видел его целую вечность.       В тот день Тэхён забрёл в восточную галерею. Чимин отлучился по поручению — кажется, узнать что-то о драконьих тканях для нового платья, — и юноша наслаждался редкими минутами одиночества. Он рассматривал гобелены на стенах, древние, выцветшие от времени, с изображениями крылатых существ в полёте, и восхищался.       — Супруг Императора.       Феликс стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к колонне. Тёмно-синий шёлк, серебряные нити, тонкая цепочка на шее. Он улыбался. Как всегда.       — Простите, что прерываю Ваше уединение, — произнёс он, отталкиваясь от колонны и делая шаг ближе. — Я лишь хотел сказать... Вы так трогательно смотритесь рядом с Императором. Правда. Как хрупкий цветок в лапах зверя.       Пауза. Улыбка стала шире, слаще.       — Знаете, я ведь тоже когда-то был цветком. Император так смотрел на меня. Так же касался. Так же шептал по ночам. А потом появились Вы.       Танцор разглядывал Тэхёна, как диковинную бабочку на булавке.       — Не подумайте, я не в претензии. Просто не удивляйтесь, если однажды он посмотрит на кого-то ещё. Как смотрел на меня. Как сейчас смотрит на Вас.       Он выдержал паузу — ровно столько, чтобы слова осели, впитались, пустили корни.       — Хорошего дня, супруг Императора.       И ушёл. Бесшумно, как тень.       Тэхён стоял неподвижно. Внутри дрожало — мелко, противно, неостановимо.       «Не удивляйтесь, если однажды он посмотрит на кого-то ещё».       Это было как тогда. Как в Норевии. Шёпот за спиной, грязные намёки, сладкие улыбки, за которыми прятались иглы. Он думал, что сбежал от этого. Думал, что здесь, в новом мире, сможет начать иначе. Что его не будут судить, не будут обсуждать, не будут тыкать пальцем.       Но ничего не изменилось.       Просто декорации стали другими. А он остался тем же — бастардом, принцем без права на трон, человеком, которого можно безнаказанно поливать грязью.         Вечером Чонгук вернулся позже обычного. Уставший, с тёмными кругами под глазами, но едва переступив порог, он сразу посмотрел на молодого супруга— и замер.       — Что случилось?       Тэхён сидел в кресле у камина, поджав ноги, и смотрел в огонь. Даже не обернулся.       — Ничего.       Голос стал ниже, настойчивее:       — Голубоглазка. Я чувствую, когда тебе плохо. Метка звенит. Расскажи.       Глаза были сухими, но в них плескалось что-то очень хрупкое, очень уязвимое.       — Зачем я Вам?       Чонгук нахмурился.       — Что?       — Зачем я Вам?! — голос сорвался, стал громче. Тэхён резко поднялся с кресла. — Зачем Вы привезли меня сюда?! Чтобы я снова слушал этот шёпот за спиной?! Снова чувствовал себя грязью?! Снова оправдывался?!       — Тэхён...       — А знаете, что мне сказали сегодня?! — выкрикнул он, и в голубых глазах полыхал тот самый упрямый, отчаянный огонь. — Что Вы смотрите на меня, как на цветок в лапах зверя! Что Вы смотрели так же на других! И будете смотреть на кого-то ещё! А я — просто...просто очередной!       — Это не так.       — Нет, так! — заорал Тэхён ему в лицо. — Вы согласились на этот брак, потому что Вам было интересно! Интересно, каково это — трахнуть человечка! Попробовать что-то новенькое! Поставить метку, обрюхатить, оставить на воспитание наследника и забыть!       Чонгук замер. Лицо его окаменело.       — Что ты сказал?       — То, что слышали! — шагнул к нему, тыкая пальцем в грудь. — Вы трахнете меня! Обрюхатите! Оставите с животом сидеть в этих покоях и нянчить наследника, пока Вы будете куролесить с кем-то ещё! С Феликсом! С другим танцором! С кем угодно! Потому что я для Вас — просто человечек! Просто экзотика! Просто...       — Замолчи! — взревел Чонгук.       Глаза его вспыхнули золотом. Челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном. Человеческая ярость — горячая, оскорбленная, несправедливо обвиненная — рвалась наружу. Но дракон внутри рвался к омеге. Защитить. Успокоить. Обнять.        — Ты хоть понимаешь, что несёшь?! — прорычал он. — Ты правда думаешь, что я согласился на этот брак, чтобы...чтобы...       — А зачем ещё?! — выкрикнул Тэхён, и голос его сорвался в истерику. — Зачем Императору Эстериона бастард из человеческого королевства?! Зачем Вы поставили метку?! Зачем привезли меня сюда?! Чтобы я сидел в покоях, раздвигал ноги по первому требованию и рожал  детей?! Так вот зачем я Вам нужен?!       — Ты нужен мне, потому что я...       — Что?! Что Вы?! Что Вы чувствуешь ко мне?! Что Вы вообще можешь чувствовать, кроме плотского желания?!       Он замахнулся и ударил Чонгука в грудь.       Маленькие кулачки впечатались в твёрдую грудную клетку — жалко, незначительно и даже смешно. Тэхён ударил снова. И снова. Слёзы брызнули из глаз, дыхание сбилось, он колотил его, не чувствуя боли в собственных пальцах, не видя ничего перед собой.       — Ненавижу! — орал он. — Ненавижу Вас! Ненавижу этот мир! Ненавижу себя за то, что почти поверил! Почти поверил, что Вы... что я...       Чонгук перехватил его запястья. Резко. Грубо. Рванул на себя, заставляя запрокинуть голову и встретиться взглядом.        — Не смей, — прорычал он. Голос был низким, вибрирующим, с теми самыми нотками, от которых кровь стыла в жилах. — Не смей говорить, что ты для меня — просто человек. Ты — мой супруг. Моя пара. Мой дракон выбрал тебя. И я никому, слышишь, никому не позволю...       Он осёкся.       Тэхён побледнел. Не от страха — от боли. Губы его задрожали, глаза наполнились слезами, и он смотрел на Чонгука не с вызовом, а с той самой хрупкой, обнажённой уязвимостью, которую так долго прятал.       — Пустите, — прошептал он. — Мне больно.       Пальцы разжались мгновенно. Будто обжеглись.        Тэхён отшатнулся, прижимая запястья к груди. На бледной коже уже проступали красные следы — отпечатки его пальцев. Он смотрел на Чонгука широко раскрытыми, полными слёз глазами, и в этом взгляде было всё: страх, обида, неверие.       — Вот Вы и показали своё истинное лицо, — выдохнул он. — Дракон. Хищник. Зверь. А я... я просто дурак, который почти поверил.       Он покачнулся.       Метка взвыла.       Чонгук почувствовал это нутром — как Тэхёну резко стало хуже. Слабость, отступившая было, вернулась лавиной. Лицо его стало белее снега, колени подогнулись, и он начал оседать на пол. Чонгук подхватил его прежде, чем тот упал.        — Прости, — выдохнул он, прижимая омегу к груди. — Прости меня. Я не должен был... я никогда... прости.       Он гладил его по волосам, по спине, целовал макушку — быстро, неразборчиво, отчаянно. Тэхён дрожал в его руках, не отвечая, не отталкивая, просто позволяя себя держать.       — Ты не экзотика, — шептал Чонгук куда-то в светлые кудри. — Ты не человечек. Ты — моя пара. Мой дракон выбрал тебя. Не по договору, не по политике — по зову. С того дня в саду, я уже не мог думать ни о ком другом. И я никогда, слышишь, никогда не посмотрю на кого-то ещё. Только на тебя. Всегда на тебя.       Тэхён всхлипнул. Уткнулся лицом в его грудь и замер.       Дракон внутри затих. Свернулся клубком, виновато, жалобно.       «Обидел. Нашу пару. Плохо»       «Исправляй»       Чонгук стоял посреди комнаты, прижимая к себе самое дорогое, что у него было, и мысленно обещал себе две вещи.       Первое: он больше никогда, никогда не поднимет на Тэхёна руку. Даже в гневе. Даже в ярости. Никогда.       Второе: завтра он найдёт Феликса. И объяснит ему так, чтобы тот больше никогда, никогда не посмел даже посмотреть в сторону его супруга.

***

      После той ссоры Тэхён слёг.        Слабость, отступившая было, вернулась с утроенной силой. Он снова проводил дни в постели — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, которые, казалось, уже и не думали исчезать. Чимин не отходил от него ни на шаг: менял компрессы, приносил еду, к которой почти не притрагивались, поправлял одеяло и молчал. Он умел быть рядом, не задавая вопросов. За это Тэхён был благодарен ему больше, чем мог выразить словами.       Чонгук пришёл на следующее утро. Не в покои — к дверям. Постучал. Дождался, пока фрейлин откроет, и даже не попытался войти.       — Я связался с Хранителем обетов. Скоро прибудет, — сказал он глухо. — Ему хуже. Я чувствую.       Хранитель прибыл через час. Он опустился на край постели и коснулся омеги — сухие, прохладные пальцы легли на лоб, на запястья, на метку. Тэхён лежал с закрытыми глазами и даже не спрашивал, что с ним. Ему было всё равно.       — Метка требует близости. Его тело адаптируется к драконьей магии. Если альфа будет слишком далеко — слабость усилится. Жар вернётся. Это не опасно для жизни, но мучительно.       Чонгук, стоявший у дверей, сжал кулаки.       — Я буду рядом, — сказал он. — Постоянно. Не отойду ни на шаг.       — Нет.       Голос Тэхёна прозвучал тихо, но отчётливо. Он открыл глаза и посмотрел на дракона — уставший, бледный, но с тем самым упрямством, которое, казалось, не могла сломить никакая метка.       — Я не хочу, чтобы Вы были рядом.       — Тэхён...       — Я не нуждаюсь в Вашей близости, — отчеканил он, и в голосе зазвенел лёд. — Не хочу. Не хочу быть обязанным. Не хочу, чтобы вы ухаживали за мной, как за больным зверьком, потому что «так надо». Я лучше буду страдать, чем...       Он осёкся. Закашлялся — сухо, надсадно. Чимин тут же подал ему воду, и Тэхён сделал несколько глотков, прежде чем снова откинуться на подушки.       — Уходите, — закончил он, закрывая глаза. — Пожалуйста.       Чонгук стоял неподвижно. Дракон внутри рвался к супругу — выл, царапался, требовал быть рядом, касаться, делить энергию, заботиться. Но человеческая часть понимала: если он останется сейчас, Тэхён возненавидит его ещё больше.        — Хорошо, — произнёс он. Голос был ровным, но внутри всё рвалось. — Я уйду.       Он развернулся и вышел.       Дверь закрылась с мягким щелчком.       В комнате повисла тишина. Чимин стоял у окна, сжимая в руках край занавески, и не оборачивался. Он знал: сейчас Тэхёну нужно не утешение, а что-то другое.       Хранитель обетов не ушёл. Он стоял у изножья кровати, сложив руки в широких рукавах, и смотрел на юношу.        — Ты упрям, супруг Императора, — произнёс он наконец.       Тэхён не ответил. Лежал, отвернувшись к стене, и дышал — медленно, тяжело, словно каждый вдох давался с трудом.       — Ты знаешь, что сейчас чувствует твой муж?       Молчание.       — Его дракон воет, — продолжил Хранитель. Голос его звучал негромко, размеренно, как шелест древних страниц. — Не от злости. Не от ярости. От боли. От того, что его пара отвергает его. От того, что он не может быть рядом, не может помочь, не может даже прикоснуться. Ты хоть представляешь, каково это — чувствовать, как твоя пара страдает, и не иметь права облегчить её боль?       Тэхён дёрнул плечом.       — Я не просил его страдать.       Хранитель медленно, по-стариковски тяжело, опустился в кресло у постели и сложил руки на коленях.       — Я расскажу тебе кое-что, мальчик, — произнёс он. — О драконах. О том, что бывает, когда они находят свою пару и теряют её.       — Драконья метка — это не просто знак на коже. Это связь. Живая. Древняя. Настоящая. Когда дракон выбирает — он выбирает навсегда. До последнего вздоха. До последней искры магии в крови. И если его пара отвергает его, он не может просто «перестать хотеть». Не может уйти и забыть. Его сущность тянется к тебе. Всегда. Постоянно. До самого конца.       Хранитель чуть подался вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то очень древнее, очень печальное.       — Я видел драконов, которые чахли без своей пары, супруг Императора. Медленно. Неотвратимо. Как цветок без воды. Как пламя без воздуха. Они не умирали сразу — драконы слишком сильны для этого. Но они гасли. День за днём. Год за годом. Пока от них не оставалась только тень. И знаешь, что самое страшное?       Тэхён молчал. Губы его дрожали.       — Они не могли ничего с этим сделать. Потому что их пара не хотела их. Не верила. Боялась. И этот страх — он убивал медленнее, чем любая болезнь, но так же верно.       В комнате повисла тишина. Тяжёлая. Густая. Тэхён смотрел на Хранителя широко раскрытыми глазами, и в них больше не было льда. Только страх. Только боль. Только что-то очень хрупкое, что он так долго прятал.       — Я не хочу, чтобы он чахнул, — прошептал он. — Я просто...не хочу быть обязанным. Не хочу, чтобы он был рядом, потому что «так надо». Я хочу...хочу...       Он осёкся. Не смог договорить.       Хранитель медленно поднялся. Опираясь на посох, подошёл к двери и уже на пороге обернулся.       — Он не рядом, потому что «так надо», — сказал он тихо. — Он рядом, потому что не может иначе. Подумай об этом.       И вышел.       Тэхён остался один — если не считать Чимина, который молча сидел у окна. Фрейлин ничего не сказал. Только подошёл, сел на край постели и взял его за руку.       — Ты не обязан решать всё прямо сейчас, — тихо произнёс он. — Просто... не отталкивай его насовсем. Хорошо? Тэхён закрыл глаза. Не ответил. Но руку не отдёрнул.

***

      Император переехал в соседние покои в тот же день.       Слуги перенесли его вещи быстро и бесшумно. Никто не задавал вопросов. Никто не смел. Только Юнги, встретив  в коридоре, окинул взглядом молчаливую процессию с сундуками и хмыкнул — негромко, но так, чтобы мужчина точно услышал:       — Выгнали из собственной спальни?       Чонгук прошёл мимо, не удостоив его даже взглядом. Спина прямая, челюсти сжаты, в глазах — ни проблеска эмоций. Советник проводил его взглядом, покачал головой и пробормотал себе под нос что-то про упрямых омег и ещё более упрямых Императоров.               Но каждую ночь, когда замок засыпал, Чон возвращался.       Бесшумно, как умел только дракон. Тенью проскальзывал в покои, где спал молодой муж. Чимин, остававшийся порой в кресле у камина, не просыпался — Чонгук умел быть незаметным, когда хотел. Он опускался на край постели, клал ладонь на грудь Тэхёна — туда, где билось сердце, — и делился энергией. Тонкая золотая нить текла от него к омеге, наполняя слабеющее тело силой.       Во сне голубоглазка расслаблялся. Дыхание становилось глубже, ровнее, хмурая складка между бровей — та, что не исчезала даже в беспамятстве, — разглаживалась. Чонгук смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он позволял себе побыть рядом ровно столько, сколько требовалось, чтобы метка перестала выть. А потом уходил — до рассвета, пока никто не заметил.       Однажды юноша проснулся.       Это случилось глубокой ночью. Император, как обычно, сидел на краю постели, положив ладонь на его грудь. Он уже собирался уходить — энергия была передана, метка успокоилась, дыхание Тэхёна стало ровным и глубоким. Но в этот раз он задержался. Просто смотрел. На бледное лицо, на россыпь родинок, на мягкие кудри, разметавшиеся по подушке. Смотрел и не мог заставить себя встать.       И тогда Ким открыл глаза. Внезапно. Без предупреждения. Ресницы дрогнули, поднялись — и голубые глаза встретились с его тёмными, отливающими золотом в полумраке.       Чонгук замер. Рука его всё ещё лежала на груди омеги, и он чувствовал, как под ладонью ускоряется биение сердца — быстро, испуганно, но не от страха.       — Вы... — голос был хриплым, сонным, но в нём уже не звенел тот лёд, что резал слух днём. — Вы приходите каждую ночь?       Император не отвёл взгляда. Не стал врать. Не стал оправдываться.       — Да.       — Почему?       Вопрос прозвучал тихо, почти беззащитно. И Чонгук ответил — так же тихо, так же честно:       — Потому что тебе больно без меня. А мне... мне больно без тебя. Тэхён смотрел на него долго. Очень долго. В голубых глазах сменяли друг друга эмоции — растерянность, недоверие, что-то ещё, очень хрупкое, очень уязвимое. А потом он медленно, едва заметно, накрыл его ладонь своей. Пальцы были слабыми, прохладными, но они лежали поверх его руки — и это было больше, чем Чонгук мог просить. Больше, чем он смел надеяться.       — Не уходите.       Никогда больше.        Он остался сидеть на краю постели, держа его за руку. Тишина в комнате стала иной — не напряжённой, а почти уютной. Тэхён лежал, глядя в потолок, и сон не шёл к нему.        — Чонгук, — позвал он наконец. Голос звучал глухо, но решительно. — Я приношу свои извинения за своё хамство. Мне очень жаль, что я высказал столько грубых и ненужных слов.       — Тэ, — протянул старший, растягивая гласную, и в его голосе не было ни укора, ни обиды. — Не стоит. Не извиняйся. Это я не удосужился достойно окружить тебя заботой.       — Всё равно простите меня, — прошептал юноша.       Но в эту ночь что-то изменилось.       Тэхён привстал на постели. Движение вышло медленным, неуверенным — тело всё ещё было слабым, но что-то внутри требовало сократить расстояние. Он смотрел на Чонгука а потом робко, едва дыша, коснулся своими губами его губ.       Император резко выдохнул — горячо, шумно, словно его ударили под дых. И раскрыл рот. Поцелуй получился неумелым, осторожным, почти детским. Тэхён не знал, как правильно, не знал, куда деть руки, не знал, позволено ли ему вообще это. Но альфа не дал ему отстраниться. Он ответил — мягко, но требовательно, углубляя поцелуй, втягивая его нижнюю губу, обводя языком. И омега застонал — тихо, удивлённо, словно сам не ожидал от себя такого звука.       А потом дракон навалился. Одним движением он опрокинул Тэхёна на подушки, нависая сверху — большой, горячий, заполняющий собой всё пространство. Его ладони легли на плечи омеги, огладили ключицы — медленно, изучающе, словно он впервые касался его по-настоящему. Большие пальцы прошлись по выступающим косточкам, спустились ниже, к краю кружевной ночной рубашки, и замерли там.       — Можно? — выдохнул он в губы Тэхёна.       Тот только кивнул, не в силах говорить.       Чонгук целовал его снова и снова — жадно, глубоко, выпивая каждый вздох. Его язык проникал в рот, сплетался с языком, и от этого влажного, горячего танца у обоих сносило крышу. Руки блуждали по телу — по плечам, по ключицам, по рёбрам, едва касаясь, но от каждого прикосновения Тэхёна пробирала дрожь.       А потом Чон перевернул их. Резко, но бережно. Одна рука легла на поясницу Тэхёна, вторая — на затылок, защищая голову. И вот уже он лежал на спине, раскинувшись на смятых простынях, а голубоглазка — сверху, растерянный, раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами. Чонгук смотрел на него снизу вверх — и в его глазах плескалось такое неприкрытое, голодное обожание, что у принца перехватило дыхание.       — Вот так, — прошептал Чонгук, поглаживая его бёдра. — Ты управляешь. Ты решаешь. Я только твой.       Тэхён замер. А потом медленно, неуверенно, подался вперёд и снова поцеловал его. На этот раз — смелее. Глубже. Он повторял то, что делал Чонгук: втягивал его губу, касался языком, пил его дыхание. И от того, что теперь он был сверху, от того, что ему отдали контроль, внутри что-то разжималось — тугой узел страха, который он носил в себе годами.       — Чон... — выдохнул он, отрываясь. — Я... воздуха...       Чонгук тут же отпустил его губы. Но не отстранился — вместо этого прижался лицом к его шее, туда, где пульсировала метка. И начал целовать. Медленно. Бережно. Он вёл языком по белому, едва заметному символу, обводил каждую линию, каждый изгиб. Тэхён вздрогнул всем телом, застонал — на этот раз громче, откровеннее. Метка отзывалась на каждое прикосновение, пульсировала теплом, разливающимся по всему телу.       — Моя, — шептал Чонгук между поцелуями. — Моя пара. Мой муж. Мой.        Он целовал метку, пока Тэхён не начал дрожать в его руках — не от холода, не от страха, а от того самого тёплого, тягучего чувства, которое разливалось где-то глубоко в животе. А когда он наконец отстранился, Тэхён смотрел на него сверху вниз — раскрасневшийся, растрёпанный, с блестящими глазами.       Император тоже дышал рвано, шумно, и грудь его под ладонями омеги вздымалась часто-часто. Он не делал попыток снова притянуть омегу к себе — просто лежал, раскинувшись на смятых простынях, и смотрел на него снизу вверх. В тёмных глазах плясали золотые искры, а на припухших губах блуждала та самая ленивая, довольная улыбка, которую Тэхён ещё не научился расшифровывать.       Они молчали. Просто дышали. Просто смотрели друг на друга. Воздух между ними был горячим, влажным, пропитанным запахом обоих — древесным, молочным, смешавшимся в нечто совершенно новое, пьянящее.       Тэхён не слезал.       Он лежал на груди Чонгука, уткнувшись щекой куда-то в его ключицу, и чувствовал, как под ним — тёплое, живое, надёжное — бьётся чужое сердце. Его собственное всё ещё колотилось где-то в горле, но постепенно, удар за ударом, выравнивалось, подстраиваясь под этот мерный, успокаивающий ритм.        Ему не хотелось двигаться. Не хотелось слезать. Не хотелось возвращаться в реальность, где были ссоры, сплетни, недоверие и страх. Здесь, на груди дракона, в коконе из его тепла и запаха, было безопасно. Правильно. Так, как не было нигде и никогда.       — Тяжёлый? — тихо спросил он, не поднимая головы.       Чонгук фыркнул.       — Ты весишь как пёрышко, Голубоглазка. Лежи сколько хочешь.       Тэхён чуть улыбнулся — едва заметно, уголками губ. И расслабился окончательно. Его пальцы, всё ещё лежавшие на широкой груди, начали рассеянно поглаживать ткань рубашки — неосознанно, почти невесомо. Чонгук же запустил пальцы в его волосы и начал медленно, бережно перебирать спутанные кудри. Это было так неожиданно приятно, так успокаивающе, что все возражения растворились где-то на языке.        — Тёплый, — пробормотал он.       — Кто?       — Вы. Как печка.       — Драконы вообще горячие.       — Это удобно.       Чон снова рассмеялся — на этот раз тише, мягче.       — Спи, Голубоглазка. Поздно уже. Или рано. Неважно.       Прямо на муже, уткнувшись носом в его шею, сжав пальцами ткань его рубашки, словно боялся, что его отнимут. Дыхание его стало ровным, глубоким, а на лице — впервые за долгое, очень долгое время — не было ни тени тревоги.       Чонгук лежал неподвижно. Смотрел на светлую макушку, на россыпь родинок на щеке, на приоткрытые губы. И чувствовал, как внутри что-то огромное, древнее, драконье разворачивается, заполняет всю грудную клетку, не оставляя места ни для чего другого.       Осторожно, почти не дыша, он провёл пальцами по его скуле, убрал упавшую на лицо прядь. Тэхён во сне чуть нахмурился, но тут же расслабился снова, прижавшись теснее.       — Мой лисёнок, — прошептал Чонгук одними губами.       И закрыл глаза. Утром будет новый день. Утром будут вопросы, взгляды. Утром придётся снова быть Императором, драконом, мужем, который всё ещё не доказал, что достоин доверия. Но сейчас — сейчас он просто лежал, прижимая к себе спящего лисёнка, и чувствовал, как впервые за три века его дракон абсолютно, совершенно счастлив.

***

      Принц проснулся первым. Открыв глаза, сначала увидел ткань. Тёмную, мягкую, сбившуюся складками. Его пальцы всё ещё сжимали край чужой рубашки — той самой, в которой Чонгук был ночью. Тэхён моргнул, прогоняя остатки сна, и медленно поднял голову. Дракон спал. Голова его была чуть запрокинута, тёмные волосы разметались по подушке, губы приоткрыты.        Тэхён замер. Он боялся пошевелиться, боялся разбудить, боялся спугнуть это странное, хрупкое ощущение — будто он имеет право вот так просто лежать на груди дракона и смотреть. А потом его взгляд скользнул ниже. За ночь распахнулась рубашка, ткань которой теперь свисала с плеч, открывая торс.        Он видел мужские тела раньше — во дворце Норевии, на тренировочных площадках. Но это было другое. Чонгук был сложен как хищник — широкие плечи, рельефные мышцы, перекатывающиеся под смуглой кожей даже во сне. Но не это заставило Тэхёна замереть с приоткрытыми губами.       Татуировка.       Она начиналась от левого бока, поднималась по рёбрам, расширялась на грудь и уходила на плечо. Два дракона, переплетённых в вечном танце — чёрный с золотыми прожилками и золотой с алыми всполохами. Их тела извивались, сплетались хвостами, крылья раскрывались, переходя в языки пламени, что лизали плечо Чонгука и исчезали где-то на спине.       Это было не просто украшение. Юноша чувствовал это кожей. В линиях татуировки пульсировала магия — древняя, живая, дышащая в такт с сердцем. Словно драконы на его коже не были нарисованы. Словно они спали. Ждали. Смотрели.       Тэхён, сам того не замечая, протянул руку. Пальцы дрожали, но он не мог остановиться. Кончиками он коснулся золотого дракона — того, что извивался вдоль рёбер, — и вздрогнул. Кожа под пальцами была горячей. Не просто тёплой — обжигающе горячей, как будто внутри действительно горело пламя.       И в этот момент альфа открыл глаза. Тэхён замер. Пальцы его так и остались лежать на чужой груди, на драконе, и он чувствовал, как под ними ускоряется биение сердца.       — Любопытный лисёнок, — голос был хриплым, сонным, но в нём уже искрилась та самая ленивая, тёплая усмешка.       Тэхён вспыхнул. Попытался отдёрнуть руку, но муж накрыл её своей ладонью — большой, горячей, надёжной. Прижал крепче к груди, не давая сбежать.       — Нравится?       Тэхён сглотнул. Кивнул. Потом, справившись с голосом, прошептал:       — Что это?       — Мой дракон, — ответил Чонгук. — И дракон моего отца. Они всегда вместе. Даже здесь.       Он провёл пальцами омеги по линии золотого крыла, заставляя проследить изгиб.       — Это не просто рисунок. Это часть моей сути. Когда я обращаюсь, они оживают. А когда я в человеческой форме — спят. Но всегда чувствуют. Всегда видят.       Тэхён смотрел на переплетённых драконов, и внутри него что-то дрожало — не от страха, а от странного, трепетного восторга. Он прикоснулся к татуировке снова — уже сам, без подсказки, — и почувствовал, как магия под кожей отзывается на его касание. Теплеет. Принимает.       — Они... я им нравлюсь? — спросил он тихо.       Чонгук усмехнулся.       — Они тебя обожают.       Омега поднял на него глаза. В утреннем свете, льющемся из высоких окон, Чонгук выглядел иначе — мягче, уязвимее, ближе. И Тэхён, сам не зная зачем, подался вперёд и поцеловал его.       Просто коснулся губ — легко, почти невесомо. Но ему ответили. Притянули ближе, углубили поцелуй, и на этот раз в нём не было голода — только тепло. Только нежность. Только «доброе утро» на языке, который не нуждался в словах.       Когда они оторвались друг от друга, Тэхён снова уткнулся лбом в его плечо и задышал часто-часто, пытаясь унять сердце.       — Я хочу спросить, — прошептал он.       — Спрашивай.       — Ваша вторая ипостась... дракон. Я могу... могу его увидеть? Не в бою, не в ярости, а... просто. Для меня.       Чонгук замер. А потом медленно, очень серьёзно посмотрел на него.       — Ты не испугаешься?       Тэхён поднял голову. Глаза его горели тем самым упрямым, восторженным огнём, который старший уже научился узнавать.       — Я хочу увидеть. Пожалуйста.        Смотрели на него долго. А потом улыбнулись — широко, открыто, так, как улыбалися только ему.       — Тогда сегодня. На закате. Я покажу тебе.       — Правда?! Обещаете?!       Чонгук рассмеялся — низко, грудью, и притянул его обратно, заставляя снова лечь.       — Обещаю, лисёнок. А теперь дай мне ещё пять минут. Ты всю ночь на мне спал, я не чувствую левого бока.       Тэхён фыркнул, но послушно устроился рядом, уткнувшись носом в его плечо. Сердце его колотилось как бешеное, а в груди разливалось странное, пьянящее чувство. Он впервые в жизни ждал заката с таким нетерпением.

***

      Завтрак они разделили на восточной террасе, только вдвоём. Чонгук сам наливал ему чай, сам подкладывал фрукты, сам стирал большим пальцем каплю мёда с уголка его губ. Маленький муж млел от этой простой, обыденной заботы — не потому что был избалован, а потому что никогда такого не знал.       А потом его повели  в сокровищницу. Тэхён ожидал золота, артефактов, древних манускриптов. Но Чонгук остановился перед постаментом, на котором лежали два венца. Один — массивный, тёмный, императорский. Второй — изящный, с камнями цвета весеннего неба.       — Это твой, — сказал Император.        — Мой?       — Я заказал его в тот день, когда мы пересекли границу Эстериона. Ты — мой супруг, Тэхён. И я хочу, чтобы все знали: ты равен мне. Ты будешь вторым правителем. Твоё слово будет иметь тот же вес, что и моё.       — Но я... я ничего не знаю о правлении. Я человек. Я...       — Ты — моя пара. И я хочу, чтобы ты правил вместе со мной.       Он возложил венец на голову Тэхёна. Тот замер, чувствуя его тяжесть — не физическую, другую. Тяжесть ответственности. Тяжесть доверия.       — Я буду рядом, — продолжил Чонгук. — До последнего вздоха. Буду валяться у твоих ног, если потребуется. Тебе нечего бояться.       Голубоглазка всхлипнул и уткнулся лицом в его грудь. Альфа обнял его и держал, пока он не выплакал всё — страх, сомнения, одиночество, которое копилось годами.       А когда Тэхён затих, он поднял голову и посмотрел на Чонгука. Глаза его были красными, но в них больше не было того вечного вопроса: «А заслуживаю ли я?». Только тихое, робкое, но очень важное: «Я попробую ради Вас.».

***

      Закат они встретили на той же террасе. Мужчина вышел в центр, закрыл глаза — и начал меняться.        Тэхён, вжавшись спиной в каменную арку, смотрел, как его муж растёт, покрывается чёрной чешуёй с алыми всполохами, как расправляет крылья — огромные, заслоняющие небо. Дракон возвышался над террасой, над замком, над горами. Омега чувствовал себя песчинкой. Пылинкой. Но не боялся.       Дракон опустил голову. Огромная морда оказалась прямо перед ним. Золотые глаза смотрели с теплом.       Ким протянул руку и коснулся чешуи.       — Я хотел извиниться, — прошептал он. — Перед тобой. Ты всё время был рядом, успокаивал, говорил, что я красивый. А я был груб. Просил выметаться из моих мыслей. Прости меня.       Он приподнялся на носочки и чмокнул дракона в морду.       Дракон замер. А потом издал низкий, вибрирующий звук — мурлыканье огромной кошки. И вдруг в голове Тэхёна раздался голос — не словами, а ощущениями, образами:       «Садись»       Тэхён моргнул.       — Что?       «На спину. Летать»       Дракон чуть повернул голову, подставляя шею. Тэхён смотрел на него во все глаза, а потом, не раздумывая, шагнул ближе. Дракон помог — подставил лапу, огромную, когтистую, но удивительно бережную. Омега, цепляясь за чешую, забрался на него, устроился между гребнями шипов, вцепился пальцами в тёплые пластины.       И в тот же миг вокруг него вспыхнул купол. Прозрачный, золотистый, мерцающий. Защита. Чтобы не упал. Чтобы не замёрз. Чтобы был в безопасности.       Дракон расправил крылья. Оттолкнулся от террасы — и взмыл в небо.       Тэхён закричал. Не от страха — от восторга. Ветер ударил в лицо, но купол смягчал его, делал ласковым. Земля уходила вниз — замок становился игрушечным, горы — волнами, реки — серебряными нитями. А впереди, насколько хватало глаз, расстилался Эстерион.       Дракон летел. Мощно, величественно, но в то же время удивительно плавно. Тэхён прижимался к его чешуе и смеялся — громко, счастливо, как никогда в жизни. «Красиво?»       — Очень! — выкрикнул он.       Дракон издал довольный рокот и чуть накренился, закладывая вираж. Тэхён взвизгнул от восторга, вцепился крепче, но не испугался ни на миг. Он чувствовал — дракон не даст ему упасть. Никогда.       Они парили над горами, над лесами, над светящимися реками. Тэхён видел, как внизу пробегают стада диких оленей, как драконы в небе приветствуют своего Императора, как зажигаются первые звёзды. И всё это время он чувствовал дракона — не как зверя, не как силу, а как родного. Своего.        Когда они вернулись на террасу, дракон опустился мягко, почти невесомо. Тэхён, всё ещё дрожа от переполнявших его эмоций, сполз с его спины, обошёл морду и снова поцеловал — в тёплую чешую, туда, где у человека был бы лоб.       — Спасибо, — прошептал он. — Это было... я никогда этого не забуду.       Дракон моргнул. А потом — Тэхён не поверил своим глазам — его огромный, усаженный шипами хвост качнулся из стороны в сторону. Совсем как у довольного кота. Голубоглазка рассмеялся, обнял морду обеими руками и прижался щекой.       — Ты чудо, — выдохнул он.       Дракон заурчал. А потом начал уменьшаться. Чешуя бледнела, втягивалась, крылья исчезали, и через несколько мгновений перед Тэхёном снова стоял Чонгук — взъерошенный, с золотыми искрами в глазах.       Тэхён не дал ему сказать ни слова. Он бросился вперёд, повис на шее и начал целовать. Коротко, часто, жадно — в губы, в щёки, в подбородок, в нос. Чмок-чмок-чмок — без остановки, без передышки.       Чонгук опешил. А потом засмеялся — низко, счастливо, и подхватил его под бёдра, прижимая к себе.       — Лисёнок, — выдохнул он между поцелуями. — Ты меня зацелуешь до смерти.       — И пусть! Вы мне дали мне небо. Вы отдали мне дракона и себя.       Он замолчал, тяжело дыша. Посмотрел старшему в глаза — и впервые в них не было ни страха, ни сомнений. Только тихое, спокойное: «Я доверяю».       Дракон увидел это. Понял без слов. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Тэхёна всегда подкашивались колени.       — Пойдём, — сказал он. — Ночь холодная. А ты у меня один.       И понёс его в покои. 

***

      Камин горел, отбрасывая на стены дрожащие тени. На низком столике стояли два кубка и графин с тёмным драконьим вином — терпким, густым, согревающим изнутри. Тэхён сидел, поджав ноги, в лёгком кружевном одеянии, а муж расположился напротив — рубашка расстёгнута, волосы ещё влажные после купания. Оба сделали по глотку. Тишина между ними была не напряжённой, а той, особенной, в которой слова рождаются сами.       — Почему я? — спросил наконец.       Чонгук перевёл на него взгляд.       — В каком смысле?       Голубоглазка пожал плечами, не глядя на мужа.       — Ваш дракон долгое время ни на кого не реагировал. А потом увидел меня — и проснулся. Я не понимаю. Во мне ведь нет ничего особенного. Обычный. Слабый человек. Я даже думаю, что в других мирах и здесь магические существа считают людей кусками мяса с сознанием, не более. Почему я?       Император отставил кубок и подался вперёд, опираясь локтями на колени.       — Дракон не выбирает глазами. Не по знатности, не по красоте. Он чувствует. Запах. Суть. Душу.       Тэхён нахмурился.       — И всё? Просто увидел и понял?       — Не сразу, — Чонгук усмехнулся. — Когда ты дал мне пощёчину, я понял окончательно. Никто не смел меня ударить. А тебе позволил. И дракон шёл против меня.       — Я всё равно не понимаю. Во мне правда нет ничего особенного.       Чонгук протянул руку и накрыл его пальцы своими — тёплыми, крепкими.       — Ты живой. Настоящий. Не притворяешься, не играешь, не пытаешься быть кем-то другим. Боишься, злишься, плачешь, смеёшься — и всё по-настоящему. И пахнешь домом. Для моего дракона этого оказалось достаточно. И для меня тоже.       Пальцы омеги перевернулись под ладонью мужа и переплелись с его пальцами — робко, но осознанно.       — Я боялся, — прошептал. — Сломаться. В Норевии у меня были стены: привычки, ритуалы, места, где можно спрятаться. Это держало. А здесь ничего. Я чужой. Как оголённый нерв.       Тэхён поднял глаза. В них стояли слёзы.        — Я никогда не поднимал руку на человека. Ни разу. А с Вами теряю контроль. Не понимаю, что со мной. Рядом с Вами не могу собраться. Не прячусь, а наоборот — хочу, чтобы меня увидели. Услышали. Чтобы отстали. Это странно?       Чонгук покачал головой.       — Я боюсь, что Вы устанете. От моих криков. От того, что не умею быть удобным. Что однажды  посмотрите и подумаете: зачем я связался?       Мужчина подался вперёд и взял его лицо в ладони — бережно, но крепко.       — Никогда. Ты можешь кричать, плакать, бить меня — я выдержу. Да, я нетерпелив, импульсивен, но клянусь — научусь быть лучше. Твои эмоции меня не сломают. А вот твоё молчание, твоё «я в порядке», когда тебе плохо — вот что убивает. Что я могу сделать, чтобы ты перестал бояться? Скажи. Я сделаю.       Тэхён прижался щекой к его ладони и закрыл глаза.       — Просто будьте рядом. Не исчезайте. Когда я просыпаюсь, когда засыпаю, когда страшно — просто будьте. Не прошу решать мои проблемы. Только не оставляйте одного в этом огромном, чужом месте. Пожалуйста. Не предавайте.       Дракон притянул его к себе и обнял крепко, зарываясь носом в светлые кудри.       — Я буду рядом. Всегда.       Принц  уткнулся лицом в его плечо и замер. Дышал. Просто был.       — В ту ночь, когда Вы сидели у постели, — прошептал он, — я проснулся не случайно. Меня терзали мысли и переживания. Как омега я тянулся к Вам, но сопротивлялся собственным ощущениям.       Чонгук медленно опустился перед ним на колени. Взял его лицо в ладони, заглянул в глаза.       — Ты — моя пара. Мой супруг. Моя единственная причина просыпаться по утрам. И я никому тебя не отдам. Никогда.       Тэ всхлипнул. Слёзы текли по щекам — тёплые, светлые.       — Я знаю. Теперь знаю.       Его поцеловали. Мягко, глубоко, обещая всем своим существом: «Я здесь. Я рядом. Я твой. И ты — мой. Навсегда». А он ответил. Губы раскрылись навстречу, руки легли на плечи мужа. Больше не думал — только чувствовал. Вкус. Запах. Тепло. Чонгук был повсюду.       Не разрывая поцелуя, его подхватили под бёдра и одним плавным движением пересадил к себе на колени. Тэхён тихо ахнул, но не отстранился — наоборот, ноги сами обвились вокруг талии альфы, а пальцы вцепились в ткань рубашки. Теперь он смотрел на мужа сверху вниз. От этого нового ракурса внутри сладко сжалось.       Его держали крепко. Одна ладонь легла на поясницу, вторая — на бедро, поглаживая кружево. Дракон смотрел снизу вверх, и в его глазах было столько нежности, что у Тэхёна снова защипало в носу. — Мой.  — Ваш.       Чонгук улыбнулся и поцеловал его снова. Медленно. Тягуче. С наслаждением.       Они целовались, пока воздух вокруг не стал горячим, пока губы не загорели, пока сердца не забились в унисон. Тэхён больше не боялся. Он сидел на коленях у альфы, в его руках, в его тепле, и чувствовал себя дома.       Когда они наконец оторвались друг от друга, он уткнулся лбом в лоб мужа и задышал часто-часто.       — Я никогда не думал, что у меня может быть такое. Вы. Мы. Это всё.       — И я проведу всю свою жизнь рядом с тобой, чтобы у тебя было ещё больше, лисёнок. Гораздо больше.       Тэхён улыбнулся — робко, но искренне. И поцеловал его сам. Коротко, легко, но с тем самым чувством, которое наконец позволил себе испытывать.       Потом Чонгук заговорил снова — тихо, осторожно.       — Расскажи о своём детстве.       В его руках замерли.        — Ничего интересного. Обычное детство при дворе: сначала с дедушками, потом с отцом. Няньки, гувернёры, постоянные занятия. И детское непонимание, может, даже зависть, что у меня нет мамы рядом. Я никогда её не знал. Только портрет. Маленький, в моей старой комнате. Иногда смотрел на него и представлял, какая у неё была улыбка. Какой голос. Что бы она сказала, если бы была рядом. В детстве мечтал, что она придёт и заберёт меня.       Его взяли  за руку и переплели их пальцы.       — Драконы никогда не обрывают связи с близкими. Даже смерть не разлучает нас. Мы умеем говорить с теми, кто ушёл. Создавать условия для встречи. Если хочешь, я могу помочь тебе увидеть маму. Услышать её голос. Поговорить.        Тэхён смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них плескалось всё сразу — недоверие, надежда, страх, восторг. А потом он бросился вперёд и обнял мужа так крепко, как только мог.       — Я хочу. Очень хочу. Пожалуйста.       — Тогда мы это сделаем, лисёнок. Не сегодня. Но скоро. Я обещаю.

***

      Тёплое солнечное лето в Эстерион пришло внезапно.       Ещё вчера горы кутались в серую дымку, а сегодня воздух стал прозрачным, звонким, напоённым запахами хвои и цветов. Тэхён просыпался рано — не от тревоги, как раньше, а от солнца, которое нахально лезло в окна императорских покоев. Пока муж ещё спал, раскинувшись на постели, он уже выскальзывал из-под одеяла, накидывал лёгкий халат и уходил.       У него появились дела. Сначала — сад. Огромный, запутанный, полный диковинных растений, каких он никогда не видел в Норевии. Бродил по аллеям часами, трогал листья, вдыхал ароматы, запоминал. Искал место — своё. И нашёл: небольшую поляну у старого фонтана, скрытую от посторонних глаз густыми зарослями плюща. Туда он приносил книги, учебники и устраивался на траве, поджав ноги.       Драконий язык был сложным. Гортанные звуки, непривычные сочетания, слова, которые, казалось, рождались где-то глубоко в груди. Он повторял их снова и снова, путал, смеялся над собой и пробовал опять.       Однажды Император застал его за этим.       Тэхён сидел на своей поляне, склонившись над книгой, и шептал что-то, хмуря брови. Император остановился в тени плюща и просто смотрел. На то, как ветер играет светлыми кудрями. На то, как губы беззвучно шевелятся, повторяя незнакомые слова. На то, как солнечные зайчики пляшут по бледной коже.       — Неправильно, — сказал он наконец.       Принц вздрогнул и поднял глаза.       — Подслушиваете?       — Ищу, — Чонгук усмехнулся и вышел из тени. — Ты постоянно исчезаешь. Я уже составил карту твоих перемещений. Сад, библиотека, террасы, снова сад, галерея с гобеленами, опять сад. Ты неуловим, лисёнок.       — У меня дела.       — Вижу, — опустился на траву рядом и заглянул в книгу. — Драконий язык? Серьёзно?       — Хочу понимать, — Тэхён пожал плечами.       Чонгук ничего не ответил. Только взял книгу из его рук и отложил в сторону.       — Учебники — это скучно. Давай я сам.       — Вы?       — А что? Я носитель. Лучший учитель, какого ты можешь найти.       Омега скептически прищурился, но в глазах уже плясали искры.       — Тогда учите.        Чонгук сел ближе — так, что их плечи соприкоснулись.       — Начнём с простого. Дракон. По-нашему — «Errai».       — Эр-раи, — старательно повторил Тэхён.       — Почти. Мягче. «Эрраи».       — Эрраи.       — Хорошо. Теперь «небо» — «Fatti».       — Фат-ти.       — Слитно. «Фатти».       — Фатти. Фатти. Фатти! Получилось?       Чонгук смотрел на него, на то, как горят голубые глаза, как щёки раскраснелись от старания, и чувствовал, как внутри разливается тепло.       — Получилось. Ты способный ученик.       — Ещё!       — «Любовь». «Amor».       Тэхён замер. Посмотрел на него — уже без смеха, серьёзно.       — Амор, — произнёс он тихо, почти шёпотом.       — Да. Амор.       Омега повторил снова, уже увереннее, и старший подумал, что никогда, никого и ничему не учил на своём языке. Драконий был для него чем-то личным, почти интимным. А теперь он сидит на траве, в саду, и учит этому языку своего супруга. И ему хочется. Впервые в жизни — хочется.       Они просидели так до самого вечера. Дракон называл слова, Тэхён повторял, путал, смеялся, снова повторял. Солнце медленно клонилось к горам, окрашивая небо в золото и алый, а они всё сидели на поляне у старого фонтана и говорили на языке, который теперь принадлежал им обоим.        Дни потекли иначе.       Голубоглазка больше не прятался в покоях, не вздрагивал от каждого взгляда. Он ожил. Его можно было найти где угодно: в библиотеке, зарывшимся в древние фолианты; на восточной террасе с мольбертом и красками — он рисовал горы, небо, драконов в полёте; в саду, где он собирал букеты из диковинных цветов и расставлял их по всему замку.       Слуги сплетничали — но теперь в их шёпоте не было яда. Только удивление. Второй правитель Эстериона, супруг Императора, человек, которого они поначалу встретили настороженно, оказался тёплым. Он улыбался, когда ему приносили чай. Благодарил. Иногда спрашивал о пустяках — как называются те или иные цветы, какие книги любят читать драконы, что готовят на праздники. Он был живым. Настоящим.       Император же постоянно его терял.       — Где мой супруг? — спрашивал он у Юнги.       — В саду. Или в библиотеке. Или на террасе. Или...       — Я понял, — вздыхал и шёл искать.       Это стало их маленькой игрой. Альфа делал вид, что раздражён, но на самом деле ему нравилось. Нравилось искать Тэхёна по всему замку, находить его в самых неожиданных местах, видеть, как тот вздрагивает от неожиданности, а потом улыбается — тепло, открыто, без прежней настороженности.

***

      Амфитеатр возвышался в самом центре империи — величественное каменное кольцо без крыши, открытое небу и горам. Его построили тысячелетия назад, когда драконы ещё не скрывали свою силу, а оттачивали её открыто, в кругу сородичей. Сегодня здесь снова было людно.       Тэхён стоял у края арены, вцепившись пальцами в каменное ограждение, и смотрел вверх. Император, генерал драконьей армии Ким Намджун и советник Мин Юнги только что обратились — три огромных дракона взмыли в небо, и теперь там, среди облаков, начиналось то, что называлось «обычной тренировкой».       — Они что, правда будут драться? — голос дрогнул.       Рядом стоял Ким Сокджин — омега с тёплыми карими глазами и улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Он был старше, но держался так легко и открыто, что разница в возрасте совсем не чувствовалась.       — Тренироваться. — поправил он. — Это как у людей фехтование. Никто никого не убьёт. Обычно.       Тэхён побледнел.       — Обычно?!       В ответ раздался смех — заразительный, громкий, запрокидывая голову.       — Да шучу я! Не пугайся так, малыш. Они с пелёнок вместе. Намджун, Чонгук, Юнги и я — все одного возраста, выросли бок о бок. Они с детства так форму поддерживают. Ни разу никто серьёзно не пострадал. Ну, может, пару раз крыло вывихнули. Или хвост. Но это мелочи.       Три дракона кружили над амфитеатром. Чёрный с алыми всполохами — Чонгук. Тёмно-синий, почти грозовой — Намджун. И серебристый, стремительный, как молния — Юнги. Они то сходились в воздушной схватке, то расходились, закладывая крутые виражи. Рёв, хлопанье крыльев, вспышки магии — всё смешалось в грандиозное, пугающее и одновременно завораживающее зрелище.       — Красиво, да? — раздался тихий голос с другой стороны.       Тэхён обернулся. Чимин стоял рядом, тоже глядя в небо, и в его глазах отражались драконьи силуэты.       — Красиво, — согласился. — Только страшно.       — Мне тоже. Но Джин говорит, что это безопасно.       — Да я вообще много чего говорю, — фыркнул тот, подходя ближе. — И, между прочим, всегда прав. О, смотрите! Сейчас мой муженёк Юнги хвостом приложит.       И действительно — грозовой дракон, извернувшись в воздухе, хлестнул хвостом по серебристому, и тот кубарем полетел в сторону, чтобы через мгновение выровняться и ринуться в ответную атаку.       — Впечатляет, — выдохнул Чимин.       — Это они ещё разогреваются, — усмехнулся старший омега. — Вот когда всерьёз начнут — тогда да.       Тэхён покосился на него с ужасом, и тот снова расхохотался.       — Да расслабься! Всё будет хорошо. У меня вон двое сыновей-близнецов, Мюнги и Минсу, альфы, такие же бешеные, как отец. Я привык. Ты тоже привыкнешь.       Тэхён невольно улыбнулся. Страх понемногу отступал, уступая место чему-то другому — ощущению, что он не один. Что здесь, в этом огромном каменном кольце под открытым небом, он стоит рядом с теми, кто понимает. Кто тоже ждёт, смотрит, переживает. И кто смеётся, даже когда страшно.       Они провели так несколько часов. Сокджин рассказывал о детстве — о том, как они вчетвером лазали по горам, как Чонгук однажды застрял в драконьей форме между двух скал и просидел там до вечера, пока Намджун не вытащил его за хвост. Чимин смеялся до слёз, Тэхён — тоже, и где-то между этими историями они незаметно стали своими. Тремя омегами, которые понимают друг друга без лишних слов.       А потом драконы начали снижаться.       Голубоглазка встрепенулся, вцепился в ограждение. Чонгук — чёрный, с алыми всполохами — опускался последним, и когда его лапы коснулись каменных плит арены, Тэхён уже бежал.       Император принял человеческую форму, едва успев перевести дух, и тут же оказался в кольце тонких, дрожащих рук. Ощупывали его  плечи, грудь, лицо — лихорадочно, жадно, словно боялся найти рану.       — Вы целы? Не ранены? Где болит?       Чонгук рассмеялся — низко, счастливо, и притянул его к себе.       — Всё хорошо, лисёнок. Я цел. Это просто тренировка.       — Просто тренировка?! — возмутился муж, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. — Вы там друг друга хвостами лупили! Я чуть не поседел!       — Ты преувеличиваешь.       — Ничуть!       Сзади раздался ехидный голос Сокджина:       — А я смотрю, вы всё ещё на «Вы»?       Тэхён замер. Щёки его вспыхнули.       — Я... мы... это...       — «Вы», — передразнили, подходя ближе и подмигивая Чимину. — Супруг Императора, второй правитель Эстериона, обращается к мужу на «Вы». Это что, новая мода? Или ты его так сильно уважаешь?       Чонгук хмыкнул, но промолчал — смотрел на младшего с тёплой усмешкой и ждал.       — Я просто привык! — выпалил Тэхён. — И вообще, это не ваше дело!       Сокджин расхохотался.       — Ой, не могу. Чимин, ты слышал? Он привык!       Чимин улыбался, но взгляд его то и дело ускользал в сторону — туда, где Юнги, уже в человеческой форме, стоял у края арены и отряхивал с рукавов невидимую пыль. Он выглядел невозмутимым, как всегда, но Чимин почему-то покраснел.       — А ты чего застыл? — невинно поинтересовался Джин, переводя взгляд. — Иди проверь, цел ли советник. Вдруг ему тоже нужно, чтобы его ощупали?       — Что?! —вспыхнул. — Я не...я ему не...       — Конечно-конечно, — закивали в ответ с самым серьёзным видом. — Просто стоишь и смотришь. Исключительно из профессионального интереса.       — Да ну тебя!       Юнги, услышав своё имя, подошёл ближе. Бровь его чуть приподнялась.       — Что здесь происходит?       — Ничего! — выпалил Чимин.       — А по-моему, что-то, — протянул Сокджин. — Чимин тут волнуется, все ли у тебя кости целы после тренировки. Может, проверишь?       Юнги перевёл взгляд на Чимина. Тот стал пунцовым.       — Я не волнуюсь. И не собираюсь ничего проверять.       — Жаль, — в ответ.        Повисла пауза. Сокджин зажал рот ладонью, чтобы не заржать. Чонгук, глядя на эту сцену, присвистнул — негромко, но очень выразительно. И тут же получил локтем в бок от мужа.       — Это же некрасиво! — прошипел тот. — Перестаньте свистеть.       Чонгук посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах плясали золотые искры.       — А ты на «ты» перейди, тогда, может, и свистеть перестану.       Тэхён замер. Щёки его залило румянцем, но он не отвёл взгляда.       — Хорошо... ты. Доволен?       — Очень, — Чонгук улыбнулся и, наклонившись, поцеловал его в лоб. — Очень доволен, лисёнок.       Сокджин зааплодировал. Чимин, всё ещё красный, но уже улыбающийся, покачал головой. Юнги стоял рядом с ним — ближе, чем обычно, — и уголки его губ чуть подрагивали, словно он сдерживал улыбку.       Небо над амфитеатром снова стало ясным. Драконы вернулись в человеческую форму, но что-то в воздухе изменилось. Что-то тёплое, живое, настоящее.       И Тэхён, стоя в кольце рук своего мужа, чувствовал: он наконец-то нашёл не только дом, но и друзей.

***

      Дракон сообщил о своём отъезде за обеденным столом.       — Две недели. Ежегодный совет с союзными государствами. И Норевия — нужно проверить, как там наши на военной службе.       Голубоглазка кивнул. Лицо его осталось спокойным, почти безмятежным.       — Я понимаю. Это важно.       Метка супруга запульсировала — глухо, тревожно, выдавая то, что так старательно прячется за вежливой улыбкой.       — Лисёнок.       Пересёк расстояние между ними в два шага. Опустился перед ним на корточки, взял его руки в свои — большие, тёплые, надёжные.       — Я вернусь, как только освобожусь от всех дел.       Тэхён посмотрел на него. Улыбнулся — слабо, но искренне.       — Я знаю. Просто... две недели. Я никогда не был здесь один так долго.       — Ты не будешь один. Юнги остаётся. Чимин и Сокджин — тоже. И ты — второй правитель. Ты справишься.         Накануне отъезда Чонгук вывел его во внутренний двор. Ночь была ясной, звёзды висели низко, две луны — серебряная и золотая — заливали каменные плиты призрачным светом.       — Я хочу, чтобы ты попрощался с ним.        Юноша не успел спросить — тело мужа уже менялось, росло, покрывалось чёрной чешуёй с алыми всполохами. Дракон возвысился над двором, огромный, величественный, но в золотых глазах уже плескалась тоска.       Он опустил голову. Огромная морда прижалась к груди — мягко, почти невесомо для такой громады. Тэхён обнял её обеими руками, прижался щекой к тёплой чешуе.        «Скучать»       В горле встал ком. Он гладил чешую, перебирал пальцами тёплые пластины и шептал:       — Я тоже. Я буду ждать. Каждый день.       Дракон заурчал — низко, вибрирующе, и омега почувствовал эту вибрацию всем телом. Они стояли так долго, пока Чонгук наконец не вернул контроль и не обратился обратно.       — Он правда будет скучать? — спросил младший, когда они возвращались в покои.       Ему усмехнулись.       — Он уже скучает. И я тоже.       Утром Тэхён стоял у окна. Супруг вышел во двор, обратился, и чёрный дракон взмыл в небо. Смотрел, как он становится меньше, как превращается в точку, как исчезает в облаках.       Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

***

      Дни проходили странно. Голубоглазка просыпался рано, по привычке поворачивался на бок — и встречал пустоту. Подушка дракона ещё хранила его запах, но с каждым днём он становился слабее. Зарывался в неё носом, закрывал глаза и позволял себе несколько минут просто дышать.       Днём он был вторым правителем. Юнги — неизменно спокойный, собранный — помогал ему с делами, но не давил. Тэхён подписывал бумаги, выслушивал доклады, иногда даже задавал вопросы. Справлялся. Но каждый вечер, возвращаясь в пустые покои, чувствовал, как внутри что-то сжимается — туго, болезненно.       Он ходил по комнатам. Трогал вещи мужа. Его книги на столе — раскрытые на тех же страницах, что до отъезда. Его одежду в шкафу — Тэхён иногда прижимался лицом к ткани и стоял так, не в силах отпустить. Его перчатки, забытые на подоконнике. Его кубок, из которого он пил вино в тот последний вечер.       Однажды Сокджин застал его в саду — принц сидел на их поляне у старого фонтана и просто смотрел в одну точку.       — Скучаешь?       Тэхён вздрогнул, обернулся. Старший омега стоял, прислонившись к зарослям плюща, и смотрел на него — без насмешки, с тёплым пониманием.       — Очень, — признался.        Ему ничего не ответили. Просто сели рядом, плечом к плечу и молчали вместе. И от этого становилось чуть легче.       Чимин приходил каждый вечер. Приносил чай, садился в кресло у камина и рассказывал что-то неважное — о цветах в саду, о новых тканях, о том, что Юнги сегодня снова смотрел на него как-то странно. Тэхён слушал, иногда даже улыбался.       Однажды он поймал себя на том, что стоит перед зеркалом и прижимает к груди рубашку мужчины. Запах почти выветрился, но Тэхён всё равно вдыхал его — жадно, отчаянно, пытался удержать хотя бы это.

***

      Он проснулся с первыми лучами, хотя обычно вставал позже. Сердце колотилось где-то в горле. Он не мог есть, не мог пить, не мог думать ни о чём, кроме одного.       Сегодня.       Он стоял у окна с самого утра. Солнце поднялось выше, тени укоротились, а он всё смотрел в небо. Чимин заходил — оставил чай, который так и остыл нетронутым. Сокджин заглянул, хмыкнул и ушёл, не сказав ни слова.       А потом Тэхён увидел.       Маленькая точка появилась из облаков. Растёт. Приближается. Чёрная, с алыми всполохами, знакомая до боли.       Он бежал. Через коридоры, лестницы, вниз, во внутренний двор. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Вылетел во двор как раз в тот момент, когда дракон коснулся каменных плит. В золотых глазах, в которых плескалось всё сразу — радость, голод, тоска, облегчение.       Чонгук не обратился в человека.       Дракон остался драконом.       Он крутился вокруг омеги — изгибал шею, тёрся мордой о его плечо, заглядывал в глаза. Огромный хвост качался из стороны в сторону, как у довольного кота. Чешуя переливалась в лучах солнца, и ему смеялись — громко, счастливо, впервые за две недели.       — Ты вернулся. Ты дома.       Дракон замер. Опустил голову. Подставил морду — туда, где у человека был бы нос.        «Целуй»       Тэхён рассмеялся. Приподнялся на носочки и поцеловал тёплую чешую. Раз. Другой. Третий. Дракон жмурился от удовольствия и издавал низкий, вибрирующий звук — мурлыканье, увеличенное в сотни раз.       А потом Ким заметил: дракон сопротивлялся. Чонгук пытался вернуть контроль, обратиться в человека, но вторая ипостась не пускала. Чешуя то бледнела, то снова наливалась чернотой. Дракон рычал — мягко, но упрямо, уворачивался, прижимался к омеге теснее.       — Вы посмотрите на него! — хохотал Тэхён. — Он не хочет Вас выпускать!       Наконец дракон сдался. Чешуя побледнела, тело уменьшилось, и вот перед Тэхёном стоял Чонгук — взъерошенный, с золотыми искрами в глазах, немного смущённый. Он тяжело дышал, словно после долгой борьбы.       — Прости. Он соскучился. Очень.       Принц бросился вперёд, повис у него на шее, прижался всем телом.       — И я скучал.        Чонгук обнял его — крепко, сильно, зарылся носом в светлые кудри и вдохнул.       Они стояли так долго. А потом мужчина подхватил его на руки и понёс в замок. Мимо улыбающихся слуг, мимо Сокджина, который подмигнул, показав большой палец, мимо Чимина, который покраснел и отвернулся, мимо Юнги, который просто кивнул — с уважением.

***

      Императорская чета провела вместе целый день. День стоял очень жарким, душным, но это не мешало им прижиматься друг к другу, обмениваться сладкими поцелуями на каждом шагу под солнцем. Слуги наблюдали, как величественный дракон нежничает со своим мужем, шепчет что-то на ухо и всем своим видом показывает, как же он обожает своего маленького лисёнка.       А потом пришла гроза. Душная погода так и шептала о надвигающемся ненастье. Небо раскололось надвое. Молния ударила в одну из вершин, и грохот прокатился по ущельям, сотрясая стены замка. Ветер завыл в башнях, дождь хлынул сплошной стеной, забарабанил по витражам.       Ким вздрогнул. Не от страха. От того, что все эмоции, которые он сдерживал две недели, разом хлынули наружу. От того, что альфа наконец рядом, а внутри всё ещё дрожит что-то, не желающее успокаиваться.       Чонгук притянул его к себе — прямо на колени. Обнял крепко, уткнулся носом в висок.       — Ты дрожишь.       — Я скучал, — прошептали в ответ. — Очень. Каждый день засыпал и просыпался в пустой постели. Ваш запах выветрился. Ходил по комнатам и трогал  вещи, как...одержимый. Я скучал так, что было больно дышать.       Император гладил его по волосам, по спине, прижимал к себе всё крепче.       — Я тоже. Каждую минуту. Дракон не давал мне покоя — рвался обратно, к тебе. Я едва сдерживал его. А когда видел твоё лицо в мыслях... — он замолчал, сглотнул. — Я считал дни. Часы. Минуты. Я никогда ни по кому так не скучал. Никогда.       Тэхён поднял голову. Посмотрел на него — долго, открыто. В голубых глазах больше не было страха. Только тоска, которая наконец нашла выход. Только желание. Только доверие. Он потянулся вверх и поцеловал.       Не робко — требовательно. Сам. Губы его были тёплыми, настойчивыми, и в этом поцелуе было всё: две недели одиночества, тоска, облегчение, желание быть ближе. Быть одним целым.       Ему ответили. Но через мгновение отстранились — ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза.       — Я хочу тебя. Я хочу дать тебе наслаждение. Хочу любить тебя самым интимным способом.       Маленький супруг смотрел на него. Грудь вздымалась часто, губы припухли, щёки горели. Но взгляд был твёрдым. Осознанным. Его фирменным.       — Так любите же меня, Правитель драконьего государства.       За окном снова ударила молния. Гром прокатился по горам. Но природу больше не слышал.       Чонгук подхватил свою драгоценность на руки. Муж ахнул, но не отстранился — наоборот, тут же обвил ногами его талию, а руками — шею. Прижался теснее, уткнулся носом в изгиб между плечом и ключицей, вдохнул знакомый, родной запах.        Омега почувствовал, как спина коснулась прохладной ткани простыней, а сверху, стоя на коленях на кровати, навис Чонгук. Он сдёрнул с себя рубашку одним движением и отбросил куда-то в сторону. Тэхён замер, разглядывая открывшееся тело — широкие плечи, рельефные мышцы, татуировку с переплетёнными драконами, которая в полумраке спальни казалась живой. И от этой смущающей, но невероятно интимной картины он почувствовал, как по внутренней стороне бёдер потекла его природная смазка — горячая, влажная, выдающая его возбуждение с головой.       Дракон опустился на него, опираясь локтями на постель у кудрявой головы супруга, и поцеловал. Долго. Страстно. Горячо. Жадно. Голодно. Он кусал его губы, втягивал в рот, обводил языком, и ему отвечали — так же отчаянно, так же жадно, выгибаясь навстречу. Руки бессовестно блуждали по телу, всё ещё спрятанному под одеждой. Он позволил себе вольности сегодня. Окутал супруга феромонами — густыми, тёплыми, успокаивающими, — и одним резким движением разорвал на нём лёгкое одеяние. Ткань затрещала и разошлась, обнажая бледную, медовую в свете свечей кожу. Настолько сильно он его хотел.        Тэхён замер, инстинктивно попытался прикрыться, но ему не позволили. Его бёдра закинули себе за спину, заставляя  полностью раскрыться, и принялись блуждать руками по обнажённому телу — изучающе, по-хозяйски. Целовали каждый открывшийся участок. Кусали. Оставляли фиолетовые следы на бледной коже — на ключицах, на рёбрах, на внутренней стороне бёдер.       — Ты сводишь меня с ума, лисёнок, — прорычал альфа.        С голубоглазкой творилось что-то волшебно приятное. Да, он всё ещё чувствовал отголоски страха — это был его первый раз. Но он доверял. Он отдавался. Сдавался. Он вверял своё тело своему дракону — полностью, без остатка. Он жмурился, впивался ногтями в мощную спину, оставляя алые полосы на коже, и стонал — громко, не сдерживаясь.       — А теперь, душа моя, я попробую тебя на вкус.       Чонгук опустился ниже, попутно целуя не тронутые прежде участки медовой кожи — живот, выступающие тазовые косточки, нежную кожу под пупком. Он стянул с мужа кружевное бельё и рыкнул от возбуждения. Собственный член в штанах дёрнулся, качнулся, требуя свободы. Его супруг был миниатюрным во всём. Маленькая, аккуратная попка. Маленький возбуждённый член, обильно истекающий смазкой — головка блестела в свете свечей, и прозрачная капля уже сбегала. Мужчина наклонился и взял естество омеги в рот.       — Что Вы… — всхлип Тэхёна оборвался протяжным, громким стоном.       Он дёрнулся, хотел отодвинуться — это было слишком пошло, слишком интимно, но ужасно, невозможно приятно. Альфа не позволил ему двинуться с места. Он раздвинул вкусные бёдра мужа шире, крепко зафиксировал их на своих плечах и умудрился перехватить руки Тэхёна — сжал его ладони в своих, держал крепко-крепко, не давая вырваться.       Омегой упивались. Слюни, предэякулят — всё смешалось в единое влажное, пошлое безобразие. Он сосал член жадно, глубоко, втягивая щёки, обводя языком головку, и голубоглазка извивался под ним, мычал, всхлипывал, не в силах больше сдерживать звуки.       Потом Чон оторвался от его члена и опустился ниже.       Лоно омеги пульсировало и истекало смазкой. Вся попка была испачкана — влажная, блестящая, невероятно манящая. Дракон вылизал всё начисто, собирая языком каждую каплю, а затем прижался ртом к маленькому анусу и стал раздвигать его языком. Он трахал его языком — глубоко, ритмично, растягивая узкое отверстие для своего собственного изнывающего члена.       Тэхён стонал в голос, уже не контролируя себя, хватался за простыни, за подушку, за волосы мужа — за что угодно, лишь бы удержаться в реальности.       Потом Чонгук добавил пальцы. Один. Медленно, осторожно. Второй. Двигался неторопливо, растягивая, подготавливая. Тэхён выгнулся, застонал громче, и он почувствовал, как внутри всё сжимается вокруг его пальцев — горячо, туго, невероятно.       — Какой же ты вкусный, — прорычал.        Двери балкона были открыты. Шёл ливень. Запах природы — мокрой земли, горных трав, свежести — смешался с ароматом пары, с их возбуждением, с их страстью. Это было впечатляюще, атмосферно, ритуально.        Спустя некоторое время Император оторвался от своих ласк. Избавился от последних элементов одежды, выпуская свой возбуждённый член наружу. Тяжёлый, горячий, истекающий смазкой — он смотрел на своего супруга, распластанного на простынях, и начал надрачивать себе, медленно, с наслаждением.       — Такой красивый, — прошептал он со страстью, по-собственнически. — Развратный. Мой.       Дракон снова придавил его собой, и тогда Тэхён почувствовал чужое возбуждение своим телом. Горячая плоть уперлась в его бёдра, и он звучно выдохнул, зажмурившись.       — Мне будет больно? — спросил он, и в голосе дрожал страх, но не недоверие.       — Расслабься, лисёнок. Я буду осторожен.       Горячая плоть упёрлась в него. Чонгук начал медленно толкаться внутрь, растягивая влажные, узкие стенки лона. Принц замер, чувствуя, как его заполняют — непривычно, туго, немного щиплет, распирает изнутри.       — Дыши, — прошептали ласково, наклоняясь к его уху. — Я рядом. Всё будет хорошо.       И вошёл до конца.       Тэхён вскрикнул, зажмурился, чувствуя, как его заполняют до предела — горячо, туго, так глубоко, что перехватывало дыхание. Альфа замер, давая привыкнуть, и гладил его по спине, по талии, по бёдрам, шептал что-то неразборчивое, но успокаивающее.       А потом начал двигаться.       Медленно, плавно, с каждым толчком погружаясь глубже. Тэхён стонал в голос, уже не сдерживаясь вовсе, и дракон не пытался его заткнуть — как оказалось, стоны мужа были для него музыкой, ласкали слух, разжигали ещё сильнее. Боль отступала, уступая чему-то другому — горячему, пульсирующему, разливающемуся по всему телу. От мощного траханья Чонгука смазка пошло хлюпала, взбиваясь в тягучую, влажную смесь.       Губы Императора прошлись по шее, по метке — и Тэхён громко простонал, когда он прикусил кожу прямо над белым символом. Не больно — остро, сладко, до дрожи во всём теле. И в этот момент он из последних сил вцепился в мужа и ярко, громко кончил. Из его возбуждённого члена выстрелила сперма, пачкая живот мужа.        Чонгук предусмотрительно придавил собой и продолжил жёстко трахать попку, приближаясь к своему пику удовольствия и растягивая наслаждение супруга. Стенки лона сжались вокруг его члена, и он почувствовал пахом, как его человечек стал течь смазкой ещё сильнее. Лоно пульсировало, сжималось в тисках, выдаивая его, и тогда он кончил прямо в мужа — с громким, утробным рыком.       Громко. Обильно. Горячо.       Он сотрясался над омегой всем телом, переживая оргазм до последней капли. Двигался ещё несколько мгновений, продлевая удовольствие, и наконец выдохнул, уткнувшись лбом в плечо Тэхёна.       Они замерли. Дракон всё ещё находился внутри.       Тэхён обнял ладонями лицо мужа, приблизил к себе и стал осыпать поцелуями — лоб, веки, щёки, губы. Медленно. Нежно. Благодарно.       — Amor rri, — прошептал он.       — И я тебя люблю, душа моя.       Чонгук осторожно вышел из омеги. Из лона тут же стала вытекать беловатая, вязкая жидкость — итог их любви, их страсти, их первого настоящего единения.       Они оба были испачканы в выделениях, но это их не волновало. Чон лёг на спину и притянул мужа к себе на грудь, заставляя того полностью лечь на него — животом к животу, сердцем к сердцу.       Так они и уснули.

***

      Император проснулся первым.       Солнце только начинало заливать покои мягким золотом. Гроза ушла, оставив после себя свежесть, запах мокрой земли и горных трав, что проникал через приоткрытые двери балкона. В камине ещё тлели угли, отбрасывая на стены дрожащие, почти прозрачные тени.       А на нём спал маленький муж — раскинувшийся поперёк его груди, уткнувшись носом куда-то в изгиб шеи. За ночь они ни разу не поменяли позу. Чонгук лежал на спине, одна его рука покоилась на пояснице супруга, вторая — на его ягодицах, и даже во сне пальцы чуть сжимали упругую плоть.        Он не шевелился. Просто смотрел. На светлые кудри, разметавшиеся по подушке и по его плечу. На родинки. На приоткрытые, припухшие после ночных поцелуев губы. На длинные ресницы, что чуть подрагивали во сне. Его ладонь медленно заскользила по голому телу — по изгибу спины, по талии, ниже, к бёдрам. Он гладил, наслаждаясь каждым сантиметром тёплой, бархатистой кожи. Провёл пальцами по ягодицам, ощущая их упругость и мягкость, чуть сжал и отпустил. Поднялся выше — к шее, к плечу, к метке, что пульсировала под кожей ровным, успокоенным теплом.       Тэхён завозился. Вздохнул глубже и открыл глаза — медленно, ещё плывя в полусне. Первое, что он увидел — лицо дракона. Тёплое, расслабленное, с той самой улыбкой, от которой у него всегда подкашивались колени. Потянулся вверх и поцеловал его в подбородок — легко, почти невесомо.       — Доброе утро, — прошептал он.       — Доброе, любовь моя.       Он попытался приподняться и тут же замер. Лёгкая боль в теле напомнила о прошедшей ночи — тянущая в пояснице, саднящая внизу живота, но приятная. Он опустил взгляд и увидел себя: голого, испачканного засохшими белёсыми разводами на животе и бёдрах, с фиолетовыми синяками на внутренней стороне бёдер — отпечатками пальцев Чонгука.        Простыни под ними были скомканы, со следами их страсти. На полу валялась разорванная одежда — его кружевное одеяние, которое альфа сдёрнул одним движением.       Щёки вспыхнули. Он инстинктивно попытался прикрыться, схватить край одеяла, но Чон перехватил его руку и с довольной улыбкой притянул обратно к себе.       — Куда ты собрался, лисёнок? Я ещё не налюбовался.       Тэхён замер, краснея ещё гуще.       — Это всё так развязано…       Чонгук только хмыкнул и провёл ладонью по его бедру, задерживаясь на синяках — большим пальцем очертил каждый, словно запоминая.       — Как ты себя чувствуешь?       Вздохнул и честно признался:       — Всё болит.       Старший тут же изменился в лице — с довольного на встревоженное. Он притянул мужа ближе, поцеловал в макушку, погладил по спине, спустился ладонью к пояснице и начал мягко массировать.       — Прости. Я был слишком груб.       — Нет, — перебил Тэхён. — Мне понравилось.        Чонгук выдохнул, успокаиваясь, и снова поцеловал его — на этот раз в висок.       — Примешь ванну с травами. И завтрак в постель. И никуда тебя не отпущу до вечера.       Тэхён улыбнулся, но тут же ахнул, когда его одним плавным движением перевернули на живот, приподняли за бёдра и поцеловали каждую половинку попки, задерживаясь губами на самых тёмных синяках.         — Чонгук!       — Что? — тот ухмыльнулся, не поднимая головы. — Это был поцелуй примирения. За каждый синяк. Их много, так что терпи.       Омега рассмеялся, уткнулся лицом в подушку, и смех его перешёл в тихое, счастливое бормотание. А потом он произнёс, всё ещё пряча лицо:       — Ты невыносим.       — Знаю. Но ты меня всё равно... — мужчина осёкся. — Погоди. Ты сейчас сказал мне «ты»?       Тэхён замер. Медленно повернул голову и кивнул — щёки его всё ещё горели, но взгляд был твёрдым.       Ему улыбнулись — широко, открыто, счастливо. Так, как улыбались только ему.       Чон поднялся с постели, совершенно не стесняясь своей наготы, накинул халат и направился к двери, чтобы отдать распоряжения насчёт ванны. Тэхён провожал его взглядом — по широкой спине, по перекатывающимся мышцам, по татуировке с драконами, которая в утреннем свете казалась почти живой. И чувствовал, как внутри разливается тепло. Не страсть. Что-то другое. Что-то очень глубокое, очень правильное.       Император вернулся, на ходу сбрасывая халат, и снова оказался в постели — горячий, голый, пахнущий собой и Тэхёном. Он поймал его взгляд и усмехнулся.       — Любуешься?       — Да, — честно в ответ.       Чонгук опустился рядом, притянул его к себе и поцеловал — сладко, сахарно, нежно. Омега отвечал, запуская пальцы в его волосы, прижимаясь теснее, и думал о том, что никогда в жизни не был так счастлив.       Потом, когда они снова лежали, переплетясь ногами, и дыхание их выровнялось, Тэхён задал вопрос, который крутился в голове с момента пробуждения:       — Чонгук... а я могу забеременеть? После этой ночи?       Муж замер. Потом медленно покачал головой.       — Нет, лисёнок. Пока нет.       Принц приподнялся на локте, заглядывая в его глаза.       — Почему?       — Метка всё ещё изменяет твой организм. Приживляется. Адаптирует тебя ко мне, к драконьей магии. Беременность возможна только после того, как она полностью укоренится. И это станет ясно после течки. Пока метка не укоренится — течка не начнётся.       — Течка? Она у меня была последний раз до свадьбы. Но я всегда пил лекарства лекаря, чтобы течка прошла бессимптомно. Когда она может начаться?       Чонгук пожал плечами.       — Не знаю. Может, завтра. Может, через месяц. Может, через полгода. Интимная близость может ускорить её приход, а может и нет. Это непредсказуемо.       Он помолчал и добавил:       — Мы не торопимся, Тэхён, с наследником. С этим всем. У нас впереди много времени. Я хочу, чтобы ты сначала привык. Чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты сам захотел. А беременность... она будет. Когда придёт время.       Младший смотрел на него долго. А потом медленно кивнул и снова уткнулся носом в его плечо.       — Хорошо. Я не тороплюсь. Просто... хотел знать.       Чонгук поцеловал его в макушку.       — Теперь знаешь.       Солнце поднималось выше, заливая покои светом.        А Тэхён лежал в объятиях своего мужа, своего дракона, и чувствовал, как внутри разливается спокойствие.        Принятие.       Любовь.