Принц пламени

      Как же прекрасно просыпаться с чувством лёгкости. Когда больше не нужно слышать, терпеть, сжиматься в ожидании удара. Когда понимаешь — не умом, а где-то глубоко внутри, — что теперь есть люди, которые всегда будут на твоей стороне. Не потому что должны. Не потому что выгодно.        Тэхён проснулся не от солнца — от прикосновения. Горячая ладонь лежала на его животе, большой палец медленно, сонно поглаживал кожу под краем одеяния. Чонгук ещё спал, но тело его уже искало мужа — привычно, инстинктивно, как и каждое утро последние два месяца. Он не стал выбираться. Повернулся на бок, лицом к мужу, и поцеловал в крупный нос — легко, почти невесомо. Альфа не проснулся, но рука на животе сжалась чуть крепче, притягивая ближе.       У них появились ритуалы. Император, просыпаясь, первым делом целовал его в шею — туда, где красовалась метка. Нежно, задерживаясь губами на несколько мгновений дольше, чем требовалось. Его голубоглазка каждый раз замирал и млел, прикрывая глаза. Потом они завтракали на террасе. Тэхён, уже не стесняясь, мог забраться к мужу на колени и доедать фрукты из его рук. Чонгук был только рад.       Днём Тэхён занимался делами — второму правителю находилось чем заняться, — но после обеда неизменно сбегал в сад. Туда, на свою поляну у старого фонтана, где теперь собирались не только он и книги.       Сначала появился Сокджин. Однажды он просто заявился с корзиной сладостей, плюхнулся на траву и заявил, что «в этом замке решительно не с кем поговорить, потому что Намджун пропадает на работе — между прочим, из-за твоего муженька, — а близнецы сговорились свести меня с ума». Тэхён, который в тот момент рисовал, молча подвинулся. С тех пор старший омега приходил почти каждый день.       Потом подтянулся Чимин. Он всё ещё краснел при упоминании советника, но держался с достоинством. Тэ и Джин, разумеется, этого достоинства не щадили.       А затем уже появились другие. Мужья приближённых Императора — омеги, которых Тэхён поначалу стеснялся, но быстро понял: здесь никто не смотрит на него как на чужака. Они собирались в саду, на поляне у фонтана, или в одной из малых гостиных, если погода портилась. Пили травяные чаи, обсуждали новости, иногда рисовали. Сокджин, правда, рисовать отказывался, зато шил как бог.       Кстати, о шитье.       Всё началось с хамама.       Тэхён до сих пор краснел, вспоминая, как старший омега, увидев его без одежды, замер с открытым ртом, а потом выдал:       — Это преступление — прятать такую фигуру под бесформенными нарядами.       С тех пор омега стал его «манекеном». Приносил ткани, прикладывал, закалывал булавками, крутил его туда-сюда, бормотал что-то про «линию плеча» и «посадку по талии». Тэхён стоял смирно, иногда вздыхал, но не жаловался. Во-первых, Джин был его другом. Во-вторых, наряды выходили потрясающие.       Однажды они собрались на поляне вчетвером: Тэхён, Сокджин, Чимин и Хёнджин — омега, муж одного из военных, тихий, но с искромётным чувством юмора. Пили чай, смеялись над очередной неловкой ситуацией между Чимином и Юнги.       — Он сегодня утром передал мне вот это, — Чимин достал из кармана маленький флакончик с маслом. — Сказал: «Для рук. Ты много работаешь, кожа сохнет». И ушёл.       Повисла пауза.       — Он тебя любит, — вынес вердикт Сокджин.       — Он меня бесит!       — Одно другому не мешает, — философски заметил Хёнджин.       Солнце клонилось к закату. Горы окрасились золотом и алым. Где-то вдалеке слышался рёв драконов — кажется, Чон опять тренировался. В последнее время он стал каким-то дёрганым, но Тэхён пока не придавал этому значения. Мало ли, дела Империи.       А пока — было тепло. Были друзья. Был смех.       И Тэхён, сидя на траве в окружении тех, кто стал ему по-настоящему близок, чувствовал: он счастлив. Так, как никогда в жизни.

***

      Всё началось незаметно. Чонгук просто стал чаще рычать. Не на мужа — на него он никогда не рычал. На советников, на генералов, которые, казалось, уже привыкли к огненному нраву Императора, но в последние дни предпочитали лишний раз не попадаться ему на глаза. Слуги и вовсе разбегались, едва заслышав его шаги в коридоре.       Он пропадал на арене с утра до ночи. Дрался как одержимый — с Намджуном, с Юнги, с любым драконом, который соглашался выйти против него. Тэхён иногда приходил посмотреть и замирал у края, вцепившись в каменное ограждение. Муж был быстрее, злее, опаснее, чем обычно. Он не просто тренировался — он выжигал из себя что-то. И не мог выжечь.       А вечером возвращался в покои и становился другим. Находил омегу где угодно. Возникал на пороге — взъерошенный, с горящими глазами, — молча подходил, подхватывал мужа на руки и уносил в спальню. Там укладывал его на постель, прижимался всем телом и замирал. Не требовал ничего — просто дышал. Гладил. Целовал в шею, в плечи, в метку. И окутывал своим запахом — густым, древесным, с той самой пряной ноткой, которая в последние дни стала почти невыносимо яркой.       Он метил его. Постоянно. Навязчиво. Так, словно боялся, что иначе маленький муж исчезнет.       — Ты чего? — тихо спросил однажды омега, когда Чонгук в очередной раз уткнулся носом в его шею.       — Ничего. Просто пахнешь моим.       А потом начал прятаться. Это было нелепо — огромный дракон избегал собственного мужа, как провинившийся мальчишка. Уходил затемно, возвращался за полночь. Спал на самом краю постели, хотя раньше прижимался так, что голубоглазка едва мог дышать. Если омега пытался обнять его — Чонгук вздрагивал и отстранялся, бормоча что-то про усталость и дела.       Тэхён видел: ему плохо. Под глазами залегли тени, скулы заострились, он похудел, почти не спал и всё равно продолжал тренироваться до изнеможения.       Однажды ночью он проснулся от того, что кровать рядом была пуста. Он нашёл дракона на балконе — тот стоял, вцепившись в перила, и смотрел на горы. Плечи его дрожали.       — Что с тобой? Расскажи мне. Пожалуйста.       Чонгук зажмурился.       — Гон. Он приближается, и с каждым разом мне тяжелее. Я чувствую тебя в разы сильнее. Ты моя большая, но в то же время такая маленькая и хрупкая любовь. — Он усмехнулся, имея в виду разницу в их телосложении. — Я могу навредить тебе. Не хочу. Не могу. Даже спустя столько времени тебе иногда становится плохо. Мне лучше принять лекарство, чтобы остановить это.       Тэхён молчал. Он понимал, что такое гон у драконов, — туманно, по книгам, чем по-настоящему. У людей всё проходило иначе: тише, спокойнее, без этой отчаянной, звериной жажды. Но лекарство…он был против. Это казалось ему неправильным, противоречащим самой природе. Да, бывали случаи, когда вмешательство необходимо. Но сейчас — нет. Сейчас он не хотел, чтобы муж глушил свою природу.        — Ты мой муж. Моя пара. Если тебе нужно пройти через это — мы пройдём вместе. Я не боюсь. Я тебе верю.       Чонгук смотрел на него долго. А потом рухнул на колени, уткнулся лбом в живот омеги и впервые за долгое время облегченно выдохнул.

***

      Дракон держал мужа за руку — крепко, словно боялся, что тот исчезнет, стоит разжать пальцы. Омега не вырывался. Он шагал рядом с привычным спокойствием, хотя внутри казалось, что все внутренности потряхивает от волнения.       Хранитель обетов встретил их в своей башне. За окнами занимался рассвет, и древние стены, пропахшие травами и старыми манускриптами, казались золотыми в первых лучах. Старейшина сидел в кресле у камина и, увидев их, даже не удивился. Только вздохнул — по-стариковски тяжело, но с тёплой ворчливостью.       — Оба, — констатировал. — Ну хоть не врозь. Уже прогресс.       — Гон, — продолжил Хранитель, не спрашивая. — Он чувствуется в любом конце дворца. От твоей ауры дрожат стены.       Император опустился в кресло напротив и сжал подлокотники так, что дерево жалобно скрипнуло. Тэхён остался стоять рядом, но ладонь с его руки не убрал.       — Я боюсь, — сказал Чонгук глухо. — Гон приближается. Я чувствую его каждой клеткой. Я могу...       — Можешь что? — его перебили. — Сломать его? Разорвать? Чонгук, ты дракон, а не дикий зверь. Твой гон — это не бешенство. Это потребность быть со своей парой так, как умеет только твоя сущность. И твоя пара, — он перевёл взгляд на Тэхёна, — пришла сюда сама. Держит тебя за руку. Ты это видишь?       Чон поднял глаза. Посмотрел на мужа. Тот встретил его взгляд спокойно и твёрдо.       — Твой страх правилен, — Хранитель поднялся, прошёл к стеллажу и вернулся с маленьким пузырьком тёмного стекла. — Это делает тебя осторожным. Но не дай ему украсть у вас этот опыт. Гон — не наказание. Это дар. Твой дракон хочет любить свою пару. Дай ему это.       Протянул пузырёк альфе.       — Лекарство. От узла. Организм твоего супруга ещё адаптируется. Сцепка может его травмировать. А так — вы пройдёте через всё безопасно.       Услышав столь интимные подробности от пожилого дракона, Тэхён покрылся красными пятнами от стыда. Чонгук взял пузырёк и сжал в ладони.       — Спасибо.       Хранитель махнул рукой и снова опустился в кресло.       — Знаете, за тысячи лет жизни я многое повидал. Но объяснять взрослому Императору, как устроен его собственный гон... — он покачал головой. — Как будто ты снова подросток, у которого всё впервые.       Тэхён невольно прыснул. Дракон бросил на него взгляд — не злой, скорее смущённый, — и уголки его губ дрогнули.       — Идите, — Хранитель прикрыл глаза. — И не тряситесь. Ты дракон, а не мышь.         Всё началось вечером того же дня.       Чон держался до последнего. Он сидел в кресле в своём кабинете, пытаясь собраться с мыслями и заняться делами, но адекватное мышление с каждой секундой угасало. Под кожей чесалось. Кровь гудела, требуя одного — быть рядом с парой, внутри неё, до конца.       — Чонгук, — из собственных мыслей его вытащил омега, зашедший без стука. — Прошу тебя, хватит убивать свой организм. Хранитель был прав: ты ведёшь себя как юноша в пубертате.       — Ох, как мы заговорили, — усмехнулся Император, но голос его был низким, с рычащими нотками. — Не боишься случайно наткнуться на характер дракона в такой тяжёлый период?       — Мой дракоша давно бы котёнком заластился ко мне. Так что самый вредный из вас — это ты, Чонгук.       От услышанного альфа окаменел. Его маленький супруг с каждым разом всё смелел. Его вторую ипостась ещё никто и никогда не называл дракошей. Благо рядом никого нет.       Тэхён пересёк кабинет в несколько шагов. Наглым образом забрался коленями на стол, совершенно наплевав, что стоит на карте империи, что от его проделок помялись важные документы и разлились чернила. Совершенно плевать. Он ухватился за ткань на груди мужа, потянул на себя и подарил мягкий поцелуй, но не дав насладиться — отстранился. Его руки скользнули на плечи, а губы опустились по линии подбородка на шею. И не успел даже опомниться, как его потянули на себя, подхватили на руки, прижали к себе, вдохнули его запах — и зарычали. Низко, утробно, драконьим рыком, от которого завибрировал воздух. Это оказалось началом гона.       Губы терзали, кусали, упивались. А за пылом Чона не успевали. Руки были везде — сжимали сквозь одежду, задирали ткань, царапали. Тэхён не успел опомниться, как оказался полуголым — на плечах жалобно висела лишь рубашка, а грудь и живот были открыты, бледная кожа в свете свечей казалась медовой.       Чонгук даже не собирался менять их местоположение на более мягкую поверхность. Его член болезненно упирался в ширинку штанов, а омега сверху тёрся промежностью о его пах, делая только хуже — или лучше. Ткань штанов намокла от смазки, и он чувствовал этот жар даже через неё.       Тэхён медленно, но искусно поднялся с его колен, опустился меж ног и освободил вставший член — тяжёлый, горячий, с выступающими венами — из оков одежды. Он стал целовать торс мужа, область вокруг паха, внутреннюю сторону бёдер. Пальцами вызывал мурашки, проходясь ими по накаченным, твёрдым мышцам. Чонгук дышал рвано, сжимал подлокотники кресла до скрипа, и его глаза горели чистым золотом. А потом прошелся шершавым языком по стволу — от основания до головки, — и дракон застонал. Омега взял в рот головку и стал на пробу посасывать, нежно, неумело, но именно эта невинность сводила с ума. Он делал это впервые, но ему очень хотелось взять в свои руки хоть немного контроля, чтобы муж наконец расслабился. В библиотеке дворца он нашёл весьма пикантную книгу и с красными щеками, но взахлёб читал и запоминал всё, что происходило между героями романа. Теперь он применял это на практике.       Голубоглазка взял в рот глубже — насколько позволяло горло — и стал двигать головой, посматривая на мужа снизу вверх. Губы растянулись вокруг толстой плоти, слюна текла по стволу, капала на бёдра. Чонгук тихо застонал, не скрывая наслаждения, его пальцы зарылись в светлые кудри, но не давили — только гладили. Через пару минут он обнял ладонями лицо омеги, обвёл скулы большими пальцами и мягко оторвал его от своего члена. Наклонился и со всей страстью поцеловал.       — Тебе не понравилось? — спросил младший тихо, оторвавшись от поцелуя.       — Любовь моя, я всё ещё боюсь сделать тебе больно, — так же тихо ответил дракон. — У нас ещё очень много времени, чтобы испробовать все возможные проявления любви и страсти.       Он замер на мгновение, глядя в большие голубые глаза любимого, от которого тоже веяло возбуждением, и в этом мгновении была вся его нежность — последний островок контроля перед тем, как отдаться инстинктам.       — Я люблю тебя, — выдохнул.       И вернул свою драгоценность снова на колени. Взял член в руку, направил головку в лоно омеги — влажное, истекающее смазкой, — и начал входить. Тэхён вскрикнул, зажмурился, чувствуя, как его заполняют — горячо, туго, до предела. Его не стали растягивать пальцами. Чонгук вошёл легко, но всё равно медленно, давая привыкнуть. Он отвлекал мужа поцелуями, покусывал губы, шептал что-то неразборчивое, успокаивающее.       Когда омега расслабился, дракон начал двигаться — быстро, жёстко, глубоко. Это было не похоже на их прежнюю близость. Это было дико. Необузданно. Каждый толчок выбивал из лёгких стон, каждый раз, когда бёдра встречались, раздавался влажный, пошлый шлепок. Смазка текла по бёдрам, пачкала одежду, но им было плевать.       Но даже в этой дикости альфа оставался собой. Его ладони, сжимавшие бёдра мужа, были горячими, но бережными. Его губы находили метку на шее и целовали её — жадно, но не грубо. Он рычал, но не пугал. Он брал, но не отнимал.       Тэхён выгибался навстречу. Стонал в голос. Царапал ногтями его грудь, оставляя алые полосы на смуглой коже. Он не боялся — он принимал. Полностью. Без остатка.       Первый раз в гоне закончился быстро — слишком много напряжения копилось в Чонгуке. Он излился глубоко внутрь, с рыком, и откинулся на спинку кресла. Горячее семя заполнило омегу, и Тэхён почувствовал, как внутри разливается тепло. Его обняли, прижали к себе. Омега гладил его по волосам, шептал что-то успокаивающее. Они сидели так, пока дыхание не выровнялось.       А потом дракон поднял голову, посмотрел на него — и Тэхён увидел: золото в глазах не погасло. Гон только начинался.       Воздух вокруг них дрогнул. Омега впервые ощутил эту магию на себе: пространство сжалось, свернулось, как свиток, и в следующий миг они уже были в спальне. Не шли, не летели — просто оказались. За долю секунды. Каменные стены кабинета исчезли, уступив место мягкому полумраку покоев, а под спиной омеги уже была прохладная ткань простыней.       Он не успел удивиться. Чонгук снова навис над ним — горячий, неутолимый, с всё тем же золотом в глазах. Гон и не думал отпускать.         Посреди ночи Тэхён проснулся от того, что его тело двигалось. Не он сам — альфа. Он был уже внутри, глубоко, и двигался медленно, почти сонно, но неумолимо. Его глаза были закрыты, дыхание — рваным, а руки сжимали бёдра омеги с такой силой, что наутро там точно останутся очередные следы драконьей страсти.       — Чонгук... — прошептал.       Тот не ответил — только зарылся носом в его шею и ускорил темп. Он был не здесь, не в сознании — был во власти гона, во власти инстинкта, который поднял его посреди ночи и потребовал продолжения. Влажные, пошлые звуки наполняли спальню: смазка хлюпала при каждом движении, смешиваясь с остатками семени, что ещё не вытекло. Ему не сопротивлялись. Обняли, прижали к себе, позволяя брать.        Это было самое тёмное, самое интимное, самое «их» мгновение. Без слов. Без контроля. Только двое. Только гон. Только любовь.       Омега кончил первым — неожиданно для себя, с громким стоном. Сперма выстрелила на живот, испачкала грудь. Чонгук, почувствовав, как стенки сжимаются вокруг него, зарычал и ускорился ещё. Через несколько толчков он излился — горячо, обильно — и замер, тяжело дыша. Они снова провалились в сон — не разнимая объятий, не разъединяясь. Так, как хотели. Так, как должны были.         Прошло пару дней.       Гон всё ещё держал, но уже не так яростно. Он превратился в ровное, тёплое пламя, которое требовало близости, но не разрывало на части.        Они лежали на мехах перед камином — Тэхён на спине, Чонгук рядом, опираясь на локоть, и гладил его. Просто гладил. По животу, по рёбрам, по бёдрам. Каждое прикосновение было пропитано благодарностью.       — Ты невероятный, — прошептал. — Я так люблю тебя. Я так влюблён в тебя. Я не заслуживаю...       Тэхён прижал палец к его губам.       — Заслуживаешь. Ты — моя пара. И я хочу быть с тобой. Во всём. Всегда.       Чонгук поцеловал его палец. Потом ладонь. Потом запястье. Он двигался выше — к локтю, к плечу, к шее, к метке. Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не такое, как от гона. Другое. Глубокое. Правильное.       Он вошёл в него медленно. Не так, как раньше — не с голодом, а с нежностью. Это был не секс. Это было единение. Он двигался плавно, тягуче, и Тэхён отвечал ему — так же медленно, так же глубоко. Они не торопились. Гон больше не подгонял их. Теперь они сами решали, как и сколько.       — Подари мне свою метку. Я чувствую, что у нас получится. Забери моё сердце без остатка, душа моя. Я не заслуживаю тебя, но буду лежать у твоих ног, чтобы ты всегда был доволен мной.       Если бы ему хотя бы год назад сказали, что он вступит в политический брак, который вовсе не является политическим. Если бы сказали, что он всем своим существом будет обожать, любить, ласкать, лелеять своего маленького мужа из другой расы. Если бы сказали, что во время гона, когда доминантность альфы вступает в максимальную силу и альфа никогда не подчинится омеге, Император сам захочет в этот период метку... Чонгук год назад не раздумывая сказал бы, что это бред сумасшедшего, и сжёг бы своим пламенем этого несчастного.       — Ты правда этого хочешь?       — Я хочу, чтобы все знали: я твой так же, как ты мой. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня так же остро, как я тебя. Я хочу быть связанным с тобой навсегда.       Тэхён приподнялся. Положил ладонь на его грудь — туда, где билось сердце. Под пальцами пульсировало тепло. Живое. Настоящее.       — Мой Гук-и...       Он склонился над ним. Провёл губами по ключицам, по груди, туда, где угадывался край татуировки с драконами. Выбрал место у самого сердца — там, где кожа была тоньше, где биение чувствовалось острее всего. Коснулся губами. Вдохнул. И укусил.       Дракон вздрогнул всем телом. Из его груди вырвался низкий, утробный стон — не боли, а удовлетворения. Тэхён чувствовал, как его магия — та самая, что спала в нём с момента первой метки, — потекла сквозь него. Она вливалась в старшего, переплеталась с его сутью, закреплялась.       На коже начала проступать белая метка. Пара к той, что была на плече омеги. Ответ. Принятие. Равенство.         И в тот же миг Тэхён почувствовал его. Не просто через метку — глубже, острее, ярче. Сознание альфы открылось ему. Эмоции — волна благодарности, любви, облегчения, счастья — захлестнули его. Он чувствовал, как бьётся его сердце. Как дышат его лёгкие. Как дрожит его тело.       — Я слышу тебя, — прошептал. — Я чувствую тебя. Ты... ты такой огромный внутри.       Чонгук открыл глаза. В них больше не было золота — только тёмная, бездонная нежность.       — А ты — моё начало, — ответил он. — И мой конец. И всё, что между.       Он притянул младшего к себе, прижал крепко и поцеловал — глубоко, благодарно, обещая всем своим существом: «Навсегда».       Гон отступил.       Дракон внутри затих, свернулся клубком и заурчал — сыто, довольно, умиротворённо. Чонгук прижал мужа к себе, уткнулся носом в его макушку и закрыл глаза.       — Спасибо, — прошептал. — За всё. За то, что принял. За то, что выдержал. За то, что ты есть.       Ему не ответил. Только прижались теснее и положили ладонь на его грудь — туда, где теперь красовалась его метка.       Так они и заснули.

***

      Тэхён проснулся первым.       Это было странно — после нескольких дней гона привык, что старший всегда просыпался раньше, нависал над ним, целовал, брал. Теперь в спальне было тихо. Только дыхание — ровное, глубокое — и тепло чужого тела рядом.       Чонгук спал на спине, раскинув руки. Огромный, расслабленный. На его груди, прямо над сердцем, белела метка.       Он протянул руку и коснулся кончиками пальцев. Метка отозвалась теплом — мягким, обволакивающим. И в тот же миг он почувствовал его. Не просто тепло. Не просто магию мужа. Его дыхание — не услышанное, а прочувствованное, словно собственные лёгкие расширялись в такт. Его сердце — бьющееся где-то на грани сознания, как эхо. Его покой — глубокий, сытый, драконий, свернувшийся клубком внутри.       Тэхён зажмурился. Это было невероятно. И немного пугающе. Он чувствовал мужа так, словно тот стал частью его самого. Продолжением.       Старший, не открывая глаз, провёл ладонью по его спине — от шеи до поясницы, медленно, едва касаясь.       Он почувствовал это иначе — острее, глубже, ярче, чем когда-либо. Прикосновение прошло сквозь кожу, сквозь мышцы, растеклось теплом по всему телу и отозвалось где-то в самой глубине. Его глаза широко раскрылись, ресницы дрогнули, а губы сами собой приоткрылись от изумления.       Чонгук приоткрыл один глаз. Увидел это ошарашенное, сонное лицо — и тихо, с удовольствием рассмеялся. Низко, грудью, всё ещё хриплым после сна голосом.       — Что, лисёнок? Непривычно?       Тэхён не успел ответить — его уже притянули к себе и принялись расцеловывать лицо. Лоб, веки, щёки, кончик носа, подбородок. Быстро, жадно, но невероятно нежно. И он, всё ещё ошарашенный новыми ощущениями, вдруг почувствовал, как внутри поднимается смех — лёгкий, искристый, счастливый. Засмеялся в ответ. Сначала тихо, потом громче, уткнувшись носом в плечо мужа. Чонгук обнял его крепче и смеялся вместе с ним — без причины, просто потому что было хорошо. Просто потому что они были вместе. Просто потому что теперь они — одно.       Они провели так всё утро. Просто лежали, переплетясь ногами, и привыкали. К новой глубине. К новому уровню близости. К тому, что теперь они — не двое. Они — одно.

***

      Сокджин пришёл первым. Он появился на поляне у старого фонтана с корзиной в одной руке и двумя бутылками драконьего вина в другой. За ним, придерживая за шкирки близнецов, которые норовили разбежаться в разные стороны, шёл Намджун.       — Если ты сейчас уронишь хоть одну бутылку, — спокойно произнёс он, — я расскажу Чонгуку, кто на прошлой неделе стащил у него карту приграничных территорий.       — Это был не я, это были дети!       — Дети не умеют взламывать магические замки.       Сокджин фыркнул, но бутылки поставил аккуратно.       Чимин и Юнги пришли почти одновременно, но с разных сторон. Императорская чета — последними.        Пока альфы разжигали огонь в переносном очаге и открывали вино, омеги расстилали пледы, раскладывали фрукты, сладости и закуски.       — Двигай ту корзину левее, — командовал старший омега. — А эту правее. А виноград давайте сюда, он должен быть в центре, это стратегический запас.        — У тебя всё — стратегический запас, — заметил Тэхён.       — Я дракон, у меня обмен веществ быстрый.       Чим тихо рассмеялся, поправляя салфетки. Советник, услышав этот смех, бросил короткий взгляд через плечо — и тут же отвернулся, словно ничего не было.       Когда всё было готово, все расселись по своим местам. Чонгук тут же усадил мужа рядом с собой, практически на бедро, и обнял за талию. Тэхён не сопротивлялся — прижался к его боку и принял бокал с вином.        — За встречу, — коротко сказал генерал.       — За то, чтобы гон у некоторых наконец закончился, — добавил Джин, многозначительно глядя на Чона.       — За то, чтобы он никогда не заканчивался, — его поправили.        После пары бокалов атмосфера стала ещё теплее. Близнецы, набегавшись, устроились на дальнем краю пледа и принялись очередной раз спорить. Намджун следил за ними краем глаза, но в основном слушал мужа, который рассказывал какую-то невероятную историю о том, как близнецы утром подожгли тренировочный инвентарь.       — И я стою, значит, в купальне, никого не трогаю, — говорил, размахивая бокалом, — и вдруг слышу дикий рёв. Думаю: ну всё, война, на нас напали. Выбегаю — а там мои дети, радостные, и дым столбом. Оказывается, они стащили у отца учебные снаряды и решили посмотреть, что будет, если их поджечь.       — И что было? — спросил Чимин.       — Ничего хорошего, — мрачно ответил Намджун. — Пол-арены провоняло горелым деревом.        Сокджин хмыкнул и перевёл взгляд на Чонгука и Тэхёна, которые сидели, прижавшись друг к другу, и о чём-то тихо переговаривались. Точнее, Чон что-то шептал на ухо мужу, а тот краснел, закусывал губу и пытался сохранить невозмутимый вид.       — Я смотрю, у вас там до сих пор гон? — поинтересовался прищурившись. — Или это теперь пожизненно? Может, вам отдельную палатку поставить? Или сразу две? Одна для сна, вторая для... всего остального?       Тэхён спрятал лицо на плече мужа, который, не меняясь в лице, спокойно отпил вина и ответил:       — Кстати, о «всём остальном». Помнишь, Джин, академию? Подсобку за старым тренировочным залом? Ту, где хранили инвентарь и куда никто никогда не заходил — кроме вас с генералом? Я до сих пор помню выражение твоего лица, когда я открыл дверь.       Намджун застыл с бокалом у рта. Сокджин побагровел.       — Ты поклялся, что никому не расскажешь!       — Прошло столько лет, — пожал плечами. — Срок давности истёк. Кроме того, — он перевёл взгляд на Тэхёна, который уже давился смехом, — ты должен знать, лисёнок, что наш генерал и его супруг в юности были весьма изобретательны в выборе мест для уединения. Подсобка. Библиотека. Оранжерея. Кажется, ещё был склад с оружием...       — Это был один раз! — взвыл Джин. — И склад — один раз! И подсобка — один раз!       — И библиотека — один раз? — уточнил Чонгук.       Сокджин открыл рот, закрыл и беспомощно посмотрел на мужа.       — Ты мог бы меня поддержать, — прошипел.       — Я тебя поддерживаю, — Намджун невозмутимо отпил вина. — Морально. Но врать не буду.       Тэхён засмеялся в голос. Чимин, пряча лицо в ладонях, тихо хихикал. Даже Юнги, который за весь вечер произнёс от силы фраз пять, тихо фыркнул в бокал.       Посреди общего веселья, когда старший омега всё ещё возмущался, а его муж пытался успокоить, Чонгук наклонился к самому уху Тэхёна. От него пахло вином, теплом и чем-то очень родным.       — Ты сегодня особенно красивый, — прошептал он. — Я едва сдерживаюсь, чтобы не утащить тебя обратно в спальню. Алкоголь и ты — опасное сочетание для моего самоконтроля.       Его ткнули локтем в бок.       — Чонгук! Здесь же все... и вино на тебя странно действует.       — Это не вино. Это ты. Я люблю тебя, лисёнок.       Тэхён, всё ещё красный, чуть повернул голову и тихо ответил:       — Я тоже тебя люблю.       Они соприкоснулись лбами на мгновение, и никто этого не заметил.         Ближе к вечеру стало прохладнее. Вино согревало, но ветер всё равно пробирался под одежду. Чимин чуть ёжился, но молчал. Юнги заметил. Молча поднялся, достал откуда-то плед, и накинул на его плечи.       — Ты дрожишь. Я не хочу, чтобы ты заболел.       Чим покраснел.       — Спасибо.       Император, наблюдавший эту сцену с бокалом в руке, хмыкнул.       — Надо же. Советник Мин Юнги. Тот самый, что вечно держит каменное лицо даже на полях сражений. И всего-то понадобился один омега и плед.       — Завидуйте молча, Ваше Величество, — отозвался Юнги, не поворачивая головы.       — Я не завидую. Я наслаждаюсь. Это исторический момент.       — Прошу, мой любимый друг, заткнуться. Иначе придёт моё время рассказать всю поднаготную про Вас.       — Шантаж, — констатировал Чонгук.       — Именно, — ответили ему и впервые за вечер позволили себе лёгкую, едва заметную улыбку.

***

      Раньше Тэхён редко заходил в кабинет без повода. Если Император был занят делами — омега занимался своими: сад, книги, рисование, друзья. Они пересекались за завтраком, за ужином и, конечно, в спальне — но днём каждый существовал в своём ритме.       В последнее время всё изменилось.       У Тэхёна всё валилось из рук. Книги казались скучными, краски — тусклыми, даже прогулки по саду не приносили привычного покоя. Всё бесило. Он злился на себя, старался не превратиться в истеричного омегу — и вроде бы получалось, но с трудом.       Он сам не понимал, что с ним. Просто внутри что-то чесалось, требовало, тянуло к мужу — постоянно, необъяснимо. Он списывал это на усталость, на последствия гона, на что угодно. Но где-то глубоко, на самом краю сознания, уже зарождалось смутное, неосознанное предчувствие.       Теперь же мог зайти к Чонгуку просто так. Без стука, без повода. Подходил к столу, наклонялся и целовал мужа в щёку. Старший отрывался от бумаг, удивлённо поднимал бровь, но тут же отвечал — притягивал к себе, целовал в губы, гладил по спине. Потом Тэхён брал книжку с полки, усаживался в свободное кресло у окна и просто читал. Или делал вид, что читал. Молчание между ними было уютным, наполненным чем-то очень тёплым и очень личным.       Для Чона это было ново. Раньше лисенок никогда так не делал. Сначала он думал, что муж просто наконец привык к нему, расслабился, перестал держать дистанцию. Может, даже таким образом просит внимания — не словами, а присутствием. И  это нравилось. Но потом он начал замечать. Запах Тэхёна едва заметно изменился: стал слаще, гуще, с той самой молочной ноткой, которая когда-то сводила его с ума. Метка на груди иногда пульсировала теплом в ответ на его присутствие — не так, как раньше. Глубже. Настойчивее.       Это могли быть предвестники. Предвестники течки.       Чонгук пока не был уверен. Он присматривался, но ничего не говорил. Если это правда — Тэхён сам почувствует, когда придёт время. А пока — ему просто нужно быть рядом.       В один из таких дней в кабинет вошёл советник.       Ким, как обычно, сидел в кресле у окна с томиком драконьих легенд. Чонгук разбирал бумаги за столом. Советник пересёк кабинет быстрым, чётким шагом и остановился напротив стола.       — Волнения, — произнёс он без предисловий. — Бунт. В человеческом мире. Люди не хотят жить «под драконами».       Чон поднял голову. Лицо его, только что расслабленное, стало жёстким. Челюсти сжались.       — Донесение, — Юнги положил перед ним свиток с печатью. — Подробности здесь. Но если коротко: несколько провинций подняли голос. До открытого столкновения пока не дошло, но атмосфера накаляется.       Чонгук развернул свиток. Пробежал глазами по строчкам. Отложил.       — Пусть сначала разберётся драконье посольство. Они там не просто так. Если не справятся — тогда вмешаюсь я.       Мин кивнул, коротко поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.       В кабинете повисла тишина. Тэхён смотрел на альфу. Тот всё ещё хмурился, глядя на свёрнутый свиток.       — Там... в Норевии... — голос прозвучал тише, чем хотел. — Мой отец... он в порядке?       Чонгук поднял голову. Встретился с ним взглядом. Увидел, как побледнело его лицо, как пальцы сжали край книги до побелевших костяшек. Поднялся, пересёк кабинет и опустился перед ним на корточки. Взял его руки в свои — большие, тёплые, надёжные.       — С ним всё хорошо, лисёнок. В донесении нет ни слова об угрозе королевской семье. Это пока просто шум. Недовольство. Такое бывает, когда люди привыкают к новой власти. Я не дам Норевию в обиду. Обещаю.       Кивок.       Но внутри что-то сжалось. Холодное, липкое, знакомое. То самое чувство, которое он носил в себе годами в Норевии. Тревога. Страх, что всё снова рухнет. Его притянули к себе, обняли крепко и поцеловали в макушку.       — Всё будет хорошо, лисёнок. Я рядом. Я со всем разберусь.         Вечером, когда Тэхён уже спал — или делал вид, что спал, — Чонгук сидел за столом в их покоях. Перед ним лежало письмо. То самое, что пришло вместе с донесением. Он не стал открывать его при муже. Что-то внутри подсказывало: там новости, которые не стоит читать перед сном.       Император  покрутил письмо в пальцах. Вздохнул. Убрал в ящик стола. Он поднялся, лёг рядом с мужем и прижал его к себе.        Омега не шевелился. Дышал ровно, глубоко — но ресницы его чуть дрогнули, когда Чонгук коснулся губами его затылка.       Он видел это письмо. Дождался, пока дыхание альфы станет глубоким и размеренным. Осторожно, сантиметр за сантиметром, выбрался из его объятий. Бесшумно скользнул к столу, опустился в кресло и выдвинул ящик.       Письмо лежало там. Тяжёлое, с сургучной печатью, которую так и не сломали. Тэхён покрутил его в пальцах. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что это неправильно — вскрывать чужую корреспонденцию. Но тревога, что грызла его весь день, требовала ответов.       Он сломал печать. Внутри оказался чистый лист. Ни строчки. Ни символа. Ничего.       Тэхён нахмурился. Поднёс лист ближе к свету — пусто. Перевернул — пусто. И вдруг, на самом краю восприятия, почувствовал запах. На пару секунд. Неуловимый, незнакомый — не цветочный, не древесный, не похожий ни на что из того, что он знал. Что-то древнее. Что-то тревожное.       Он моргнул — и запах исчез. Тэхён встряхнул головой. Ему показалось? Он уже не мог вспомнить, что именно почувствовал. Только смутное, расплывчатое ощущение, что этот лист — не просто бумага. Что в нём было что-то важное. Что-то, что он уже забыл.       Чонгук проснулся. Не от шума — от метки. Она запульсировала, передавая ему чужое недоумение, тревогу, смутное беспокойство. Император открыл глаза и увидел: Тэхён сидит за столом, в одной тонкой рубашке, и держит в руках раскрытое письмо.       — Лисёнок.       Тэхён вздрогнул. Обернулся. В голубых глазах — растерянность и вина.       — Я... я не должен был. Прости. Я просто...       Он поднялся с постели. Подошёл, опустился рядом с ним на корточки. Взял письмо из его рук, мельком взглянул на чистый лист, отложил в сторону.       — Я не злюсь, — сказал тихо. — Ты — второй правитель. Ты имеешь право знать всё, что происходит в этой империи. Я просто... — он запнулся, подбирая слова. — Мне бы не хотелось, чтобы ты брал на себя это. Чтобы ты тревожился. Чтобы ты не спал по ночам из-за писем, которые, скорее всего, ничего не значат. Ты и так слишком многое вынес, лисёнок. Я хочу, чтобы ты отдыхал. Чтобы тебе было хорошо.       Тэхён смотрел на него. В горле стоял ком.       — Там ничего нет, — прошептал. — Просто чистый лист. Но мне показалось... я что-то почувствовал. На пару секунд. А потом забыл.       Чонгук нахмурился. Взял лист, поднёс к лицу, вдохнул. Ничего. Никакого запаха, кроме бумаги и старого сургуча.       — Пустое, — сказал. — Иногда такие письма приходят. Розыгрыш. Или чья-то глупая шутка. Не бери в голову.       Он смял лист и бросил в корзину у стола. Поднялся, подхватил Тэхёна на руки и понёс обратно в постель.       — Спи, лисёнок. Завтра будет новый день. И я рядом.       Тэхён прижался к нему. Уткнулся носом в его плечо и закрыл глаза. Но где-то глубоко внутри, на самом краю сознания, осталось смутное, необъяснимое чувство.       Что этот чистый лист был не пустым.

***

      Тэхён проснулся от жара. Не внешнего — внутреннего, глубинного. Тонкая рубашка для сна казалась грубой, простыни — слишком горячими. Он сбросил одеяло, но легче не стало. Запах альфы, всегда такой родной и успокаивающий, теперь ударял в голову — густой, обволакивающий, зовущий. Внизу живота тянуло. В паху было влажно.       Чонгук проснулся почти одновременно. Его разбудила метка — она пульсировала горячо, настойчиво, в ритме, который он уже знал. Он вдохнул воздух и замер: запах изменился радикально. Молочный, сладкий, с мускусной ноткой.       Течка.       — Тэхён, — позвал он тихо.       Он повернулся к нему. Голубые глаза были расширены, зрачки — больше обычного.       — Кажется... кажется, это оно? — прошептал.       Чонгук притянул его к себе, прижал крепко, зарылся носом в светлые кудри и вдохнул.       — Да, лисёнок. Началось.       Тэхён приподнялся на локте, посмотрел на него сверху вниз, а затем встал и скромненько перекинул ножку через альфу, оседлав его торс. Ноготками заскрёб кожу под собой.       — Мне очень хочется тебя, — мяукнул он жалобно, но дальнейшие действия были далеки от скромности. Он взял крупные руки мужа в свои ладони и прижал их к постели над головой.        Чонгук моргнул. Его маленький лисёнок, который когда-то дрожал от одного его прикосновения, сейчас сидел сверху, прижимал его к постели и смотрел словно одержимый.       — Ты... — начал он, но осёкся: Тэхён наклонился и поцеловал его — жадно, властно, совсем не так, как раньше.       Ласки длились недолго. Омега раздел себя, стянул нижнее бельё с бёдер мужа и медленно, дразня, опустился на его член — горячий, твёрдый. Лоно было влажным, готовым, и в него вошли легко, до самого основания. Тэхён застонал и задвигался — медленно, с наслаждением, ведя бёдрами восьмёркой.       Руки сжались на его бёдрах, но не мешали, не направляли — просто касались, гладили, позволяли вести.       — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.       Тэхён наклонился ниже, коснулся губами метки на груди мужа и легонько прикусил. Чонгук зарычал.       — Ты играешь с огнём.       — Я знаю. И чувствую, что тебе это очень нравится.       И выпрямился, снова задвигавшись — быстрее, глубже, запрокидывая голову. Его стоны становились громче, свободнее.       Они меняли позы, не в силах насытиться. Чонгук перевернул младшего на спину и вошёл глубоко, двигаясь сильно, но бережно. Тэхён обнимал его ногами, царапал спину, оставляя алые полосы. Потом они перекатились, и снова омега был сверху, задавая ритм. Потом на боку, лицом друг к другу, глядя в глаза — самое близкое, самое интимное.          Это случилось на вторые сутки. Они как раз лежали, переплетясь ногами, мокрые и обессиленные после очередной волны, когда Чонгук вдруг почувствовал это. Не приближение — удар. Резкий, горячий, откуда-то из самой глубины. Дракон внутри взревел — требовательно, властно, и тело больше не подчинялось.       — Чонгук? — Тэхён приподнялся на локте, вглядываясь в его лицо. — Что с тобой? Твои глаза...Это гон?       Ему не ответили. Перевернули на спину одним движением — не грубо, но неумолимо, — и вошли глубоко, до основания.        Никто из них не понимал, почему гон пришёл именно сейчас. Они не фиксировались на этом — просто принимали.       — На колени, — голос Чонгука прозвучал ниже обычного, с рычащими нотками. — Я хочу тебя сзади. Сейчас.       Тэхён перевернулся, встал на четвереньки, прогнулся в пояснице. Чон вошёл сразу — до основания, одним резким, глубоким толчком. Омега вскрикнул и рухнул грудью на простыни. Он взял его за бёдра и начал вбиваться. Быстро. Жёстко. Грубо.        Шлепки тел наполнили спальню. Смазка хлюпала при каждом движении.       Голубоглазка стонал в голос, подаваясь назад.       А потом Чонгук зарычал — и изменился. Не полностью. Частично. Пальцы на бёдрах омеги стали жёстче: проступили когти. По предплечьям пробежала чешуя.       Он наклонился ниже и провёл языком по позвоночнику младшего — от копчика до лопаток. Медленно. Влажно. Горячо.       Тэхён всхлипнул и выгнулся дугой.       — Что ты делаешь...       Чонгук снова вошёл — глубже, чем казалось возможным, и замер на мгновение, чтобы перевернуть мужа на спину. Омега едва успел перевести дыхание, как Император навис над ним, выйдя их него. А потом опустился ниже: приподнял его бёдра, прошёлся языком по члену — от основания до головки, — и взял в рот.       Тэхён закричал.       Ему сосали жадно, втягивая щёки, и одновременно трахали пальцами — размашисто, не снижая темпа. Слюна текла по стволу. Смазка текла по бёдрам.       Звуки, наполнявшие спальню, были пошлыми, мокрыми, непристойными — и от этого у обоих срывало крышу.       Когда Тэхён кончил — с криком, выгибаясь дугой, — Чонгук не остановился. Он продолжал двигаться, пока не излился сам, надрачивая себе рукой — с рыком, запрокидывая голову, и его когти на бёдрах омеги сжались чуть сильнее, оставляя тонкие алые полоски. Не боль. Отметина.       Они рухнули на простыни — мокрые, грязные, обессиленные. Чонгук притянул Тэхёна к себе и зарылся носом в его волосы. Чешуя исчезала, когти втягивались.       — Я люблю тебя. Прости, если я...       — Не смей извиняться. Это было... я хочу ещё.       Первый узел случился в ту же ночь. Чонгук вошёл особенно глубоко и замер, чувствуя, как плоть разбухает у самого входа. Тэхён вскрикнул — не от боли, а от остроты ощущения. Его заполняли до предела. Стенки лона обхватили узел, сжались вокруг него — туго, горячо, пульсируя.       — Что это... — выдохнул.       — Это узел, малыш.       Чонгук прижал его к себе и замер. Через мгновение горячее семя ударило внутрь, наполняя омегу. А потом — ещё одна волна. И ещё. Император эякулировал снова и снова, и узел не давал ничему вытечь.       — Опять... — всхлипнул Тэхён. — Так много...       — Тише, лисёнок.       — Я чувствую каждую твою... каждую каплю. Мне кажется, ещё чуть-чуть — и я порвусь.       — Не порвёшься. Ты создан для этого. Ты — моя пара.       Тэхён кивнул и уткнулся лицом в его плечо. Узел держал их вместе долго, пока не начал спадать. Когда альфа наконец осторожно вышел, на бёдра омеги вытекла белёсая, вязкая жидкость.       Второй узел случился под утро. Голубоглазка сам насадился на член мужа до основания и замер, чувствуя, как плоть разбухает внутри. Он уже знал это ощущение — и теперь требовал его.       — Я хочу ещё.       Чонгук застонал, когда стенки лона сжались вокруг узла, выдаивая его. Семя излилось — горячо, обильно, снова и снова. Младший хныкал от переполненности, но не отпускал.       Течка длилась почти неделю. Первые трое суток прошли как одно бесконечное, жаркое марево. Тело требовало — и ему давали. Узлы случались снова и снова. Тэхён уже не боялся их — он ждал. Иногда хныкал от переполненности, иногда стонал от удовольствия. Чонгук держал его, успокаивал, наполнял.       Но на четвёртые сутки течка начала угасать. Жар отступал. Тело больше не требовало — оно просило. Тепла. Близости. Покоя. Тэхён, который ещё вчера скакал на муже и диктовал ритм, теперь лежал, свернувшись калачиком на его груди, и тихо дышал.       Однако Империя не ждала. Донесения, бумаги, советники — всё это требовало внимания. Император держался до последнего, но на пятые сутки вызвал Юнги, временно передав бразды правления ему. И остаток недели провёл в их покоях. Тэхён спал на нём — в прямом смысле. Забирался сверху, укладывался головой на грудь, обнимал руками и ногами и засыпал. Чонгук лежал неподвижно часами, гладил его по спине, перебирал волосы.       К концу недели течка ушла окончательно. Тэхён возвращался к жизни — медленно, постепенно. Сначала просто сидел в постели, закутавшись в одеяло. Потом начал есть. Потом — вставать и ходить. Чонгук был рядом на каждом шагу.       — Твой гон во время моей течки... это ведь не случайно, да? И то, что я чувствовал себя по-другому — сильнее, драконьим, — это тоже часть чего-то большего?       Чон подошёл, опустился рядом и взял его за руку.       — Я тоже думаю об этом. Мы пойдём к Хранителю. Надеюсь, у него найдутся объяснения.       На следующий день они отправились в башню. Хранитель встретил их в своём кабинете. Как всегда — никакого удивления. Только взгляд, скользнувший по ним обоим, и лёгкий, понимающий кивок.       — Течка, — произнёс, не спрашивая. — И гон. Одновременно. Вы пришли за объяснениями.       — Да, — Чон усадил младшего в кресло и встал рядом. — Я хочу понять, что произошло. Почему мой гон начался во время его течки? Это нормально? Это не опасно для него?       — Опасно? — Хранитель чуть усмехнулся. — Это закономерно.       Он перевёл взгляд на Тэхёна.       — Твой организм перестраивался с момента первой метки. Гормоны, феромоны, сама драконья магия — всё это должно было прийти в баланс. Гон Императора стал катализатором. А теперь твоя течка завершила цикл. Более того...       Хранитель сделал паузу.       — Семя дракона в период гона особенно насыщено гормонами. Когда ты проходишь течку одновременно с гоном партнёра, твоя репродуктивная система получает максимальную стимуляцию. Она подготавливается к беременности. Ваши организмы синхронизировались — они работали как единое целое. Альфа Чонгука понимал важность данного события и включил его гон.       Тэхён слушал, широко раскрыв глаза.       — Значит... то, что я чувствовал себя по-другому — сильнее, драконьим... это нормально?       — Более чем. Через взаимную метку ты получил часть его сути. Это не сделало тебя драконом, но пробудило то, что всегда дремало внутри. Ты больше не просто омега. Ты — пара Императора. И вы — оба начало и продолжение друг друга. Чонгук сжал плечо мужа. Тэхён почувствовал через метку его эмоции — гордость, облегчение, любовь.       — Спасибо, — сказал дракон. — Это всё, что мы хотели знать. Младший помедлил. Потом тихо спросил, не поднимая глаз:       — А... беременность? Может ли она наступить после такой течки?       Хранитель помолчал. Потом вздохнул — по-стариковски тяжело, но не без тепла.       — Может. А может и нет. Рано говорить. Твоё тело только завершило перестройку. Репродуктивная система активирована, но это не значит, что зачатие произойдёт с первой же течки. Иногда природа берёт паузу. Иногда — нет. Покажет время.       Тэхён кивнул. Не разочарованно — задумчиво. Старший взял его за руку и переплёл их пальцы.       Хранитель хмыкнул и отпустил их коротким «ступайте». И добавил в спину, по-стариковски ворчливо, но с теплотой:       — И постарайтесь больше не устраивать течку с гоном одновременно. Империя без Императора и второго правителя — это перебор даже для меня.       Чонгук тихо засмеялся, а Тэхён фыркнул. Они вышли из башни, держась за руки.