Принц пламени

      Первый большой праздник после войны решили устроить в Норевии, на главной площади перед замком Хосока — на той самой, где когда-то дракон обращался к толпе с гневной речью, а вокруг горели дома. Теперь здесь всё было иначе.       Площадь заливал свет сотен фонариков, развешанных между домами, и от этого даже старые, ещё не до конца восстановленные фасады выглядели нарядными. Вдоль улиц растянулись ряды ярмарочных прилавков: торговцы предлагали ткани, украшения, сладости, горячий чай с травами и крошечные пирожные, которые таяли на языке. Драконы в человеческой ипостаси стояли за одними прилавками с людьми, и никто уже не шарахался, не отводил глаз, не шептался за спиной.       Тэхён стоял на балконе замка, придерживая живот и смотрел вниз. Чон стоял рядом, и его ладонь лежала на пояснице омеги, как всегда — не давила, не направляла, просто была.       — Ты готов? — спросил дракон.       — К чему? К тому, что меня сейчас увидят все и поймут, что я не просто так поправился?       — Ты не поправился. Ты носишь нашего ребёнка. Это разные вещи.       Ким фыркнул и поправил край праздничного одеяния — свободного, струящегося, сшитого Сокджином специально для этого дня. Он знал, что его беременность уже не скрыть, но всё равно волновался. В конце концов, одно дело — знать, что во дворце тебя окружают свои, и совсем другое — выйти к тысячам людей и драконов, которые впервые увидят Императорскую чету после войны.       Когда они вышли на площадь, толпа замерла. Не от страха — от неожиданности. Император, высокий, собранный, в тёмном костюме без намёка на помпезность, и рядом с ним — второй правитель. Его омега.        Тишина длилась лишь мгновение. А потом кто-то в задних рядах — Тэхён не разглядел, кто именно, — выкрикнул: «У них будет ребёнок!» И площадь взорвалась. Люди и драконы кричали, хлопали, свистели, смеялись. Кто-то из женщин заплакал, прижимая к себе ребёнка. Старый дракон, стоявший у фонтана, склонил голову в глубоком поклоне — не перед Императором, а перед Тэхёном, который почувствовал, как к горлу подступает ком.       Дракон поднял руку, призывая к тишине, и когда гул стих, заговорил. Негромко, но так, что его слышали все:       — Мы прошли через войну. Через потери. Через страх. Но мы выстояли — люди и драконы, вместе. И сегодня я хочу, чтобы вы знали: у нас будет ребёнок. Наследник. Дитя двух рас, двух миров, которые больше никогда не будут враждовать.       Толпа снова взорвалась криками, и Тэхён, не выдержав, прижался к мужу, который обнял его, и они стояли так — посреди площади, посреди праздника, посреди новой жизни, которую сами построили.       Потом начались танцы. Драконы кружились с людьми, дети носились между прилавками, музыканты играли так, что ноги сами шли в пляс. Тэхён сидел на украшенной цветами скамье у фонтана, придерживая живот, и наблюдал. Он поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Без повода.       Ему захотелось пройтись. Не как второму правителю, не как супругу Императора — просто как человеку, который когда-то, в другой жизни, сбегал из этого замка и бродил по улицам, рассматривая резные ставни и вдыхая запах свежего хлеба. Он поднялся. Оглянулся — Чонгук стоял спиной, увлечённый разговором, — и тихо, не привлекая внимания, скользнул в толпу.       Ярмарка встретила его шумом и теплом. Пахло корицей, жареными орехами, дымом от факелов и чем-то ещё — цветами, кажется. Тэхён медленно шёл между рядами, разглядывая прилавки, улыбаясь детям, которые носились вокруг, и вдруг понял, что никто не смотрит на него с прежним страхом или презрением. На него смотрели с любопытством, с теплотой, с благодарностью. И от этого становилось легко.       Он остановился у неприметного прилавка в дальнем конце площади — не столько прилавка, сколько маленького столика, накрытого тёмной тканью. За ним сидела женщина. Средних лет, с красивой внешностью, которая не бросалась в глаза, но запоминалась — мягкие черты лица, кудрявые волосы, собранные в тяжёлую косу, переброшенную через плечо. Она не зазывала покупателей, не предлагала товар. Просто сидела и смотрела на Кима так, словно ждала именно его.       — Принц, — произнесла она, и в голосе её не было подобострастия. Только тепло. — Позволите погадать?       Тэхён замер. Что-то внутри — не страх, не подозрение, а скорее предчувствие — шевельнулось под сердцем. Он бросил быстрый взгляд в сторону замка, но никого видно не было, и сам не зная почему, опустился на стул напротив.       — Давайте.       Незнакомка взяла его ладонь. Пальцы у неё были сухие и тёплые, как осенние листья. Она долго смотрела на линии, не произнося ни слова, а потом подняла глаза:       — Извините, дорогой принц, но я позволю себе маленькую шалость и буду обращаться на «ты». Мне так легче увидеть суть, отбросив все формальности.       Тэхён кивнул. Женщина чуть сжала его ладонь и заговорила — негромко, размеренно, словно читала невидимые строки:       — Запомни, что ты первый принц пламени. Первый, единственный и последний. Огонь принял тебя, совершенно чужого, как родного, и дело не только в твоём муже. Ты много настрадался с детства. Пусть горят синим пламенем люди с ядовитыми языками. Ты стойкий и достойный кандидат своего огня. Огонь и есть твой оберег, твоя защита на всю жизнь. Люби свой огонь. Прими свой огонь. Прошу тебя, отпусти все свои сомнения и страхи. Люби и будь любимым.       Она помолчала, глядя куда-то сквозь него, и продолжила — мягче, с улыбкой:       — У тебя замечательная семья. Ты — папа самого красивого омеги, а в будущем папа и двух альф-близнецов. Чон Чонгук будет в восторге от этой новости. Но никому ничего не говори. Не отпугивай Богов. Пусть будет сюрпризом для всех, а если догадаются — значит, тому суждено было случиться.       Она отпустила его ладонь. Тэхён сидел неподвижно, чувствуя, как по щекам текут слёзы — горячие, быстрые, совершенно неконтролируемые.       — Спасибо, — прошептал он. Искренне. Без пафоса. Без формальностей.       Женщина улыбнулась, убирая с его щёк влагу:       — А теперь ступай, ребёнок. Я тебя благословляю.       Голубоглазый поднялся на негнущихся ногах и пошёл обратно к замку, прижимая ладонь к животу. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но он не пытался их остановить. Это были слёзы счастья — и ещё чего-то, чему он пока не мог дать имени.       Чон нашёл его у входа во дворец. Бросился навстречу — встревоженный, с горящими золотом глазами:       — Где ты был?! Я искал тебя по всей площади! Ты плачешь? Что случилось? Тебе плохо? Ребёнок?       — Нет, — покачал головой и улыбнулся сквозь влагу. — Всё хорошо. Просто слёзы счастья и беременные гормоны. Ты же знаешь, как это бывает.       Дракон смотрел на него долго, внимательно, но в конце концов выдохнул, притянул к себе и поцеловал в макушку.       — Никогда больше так не исчезай. Я чуть с ума не сошёл.       — Прости. Я просто хотел прогуляться.       — Без охраны? Без меня? Тэхён...       — Я знаю. Прости.       Чонгук ещё раз выдохнул, уже спокойнее, и обнял его крепче. А Тэхён стоял, прижимаясь к мужу, и думал о том, что эта женщина сказала ему. Омега. У него будет омега. Самый красивый. А потом — два альфы-близнеца. И Чонгук будет в восторге.       Но это — потом. А сейчас — праздник, музыка, смех и рука мужа на его пояснице. И этого было достаточно.

***

      Это началось не в один день. Никто не просыпался утром и не решал устроить скандал на пустом месте. Всё началось с мелочей.       Чонгук стал задерживаться чаще. Сначала — на час, потом — на два, потом — до поздней ночи. Тэхён понимал головой, что Империя не может ждать, что после войны и воссоединения границ дел стало только больше, что Юнги, вероятно, спит ещё меньше, чем Император, и что муж, возвращаясь в покои, валился в постель без сил и засыпал, едва успев поцеловать мужа в плечо. Он понимал это. Но тело, измученное беременностью, гормонами и той самой глубинной, первобытной уязвимостью, которая пришла на последних сроках, отказывалось слушать разум.       Ему казалось, что муж его избегает. Что причина — в его формах. В том, что он перестал быть изящным. Теперь он был большим, неповоротливым, ходил вразвалочку, не влезал в старую одежду и дышал тяжело, даже поднимаясь по лестнице. И Чонгук — его альфа, который когда-то не мог оторвать от него глаз, — теперь, кажется, вообще не смотрел.       Он стал враждебным. Сначала — холодные, короткие ответы.        — Ты где был?       — На совете.       — Ты придёшь ужинать?       — Не знаю. Не жди.        Потом — колкости, которые он не мог сдержать, даже когда сам понимал, что перегибает.        Дракон сначала отмалчивался. Потом начал отвечать — сдержанно, но с той самой сталью в голосе, которая появлялась у него, когда он был на грани.        — Тэхён, я работаю. Я не гуляю. Я не развлекаюсь. Я возвращаюсь к тебе каждую ночь. Чего ты ещё хочешь?       — Чего я хочу?! — это был уже крик, и Тэхён сам не заметил, как перешёл на этот тон. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня! Хочу, чтобы ты не отворачивался, когда я переодеваюсь! Ты думаешь, я не замечаю? Думаешь, я не вижу, что ты больше не прикасаешься ко мне так, как раньше?!       Стариший замер. Его глаза потемнели.       — Я не прикасаюсь, потому что боюсь. Ты на последнем сроке. Я боюсь навредить тебе. Я боюсь навредить ребёнку.        — Ложь! Тебе просто противно! Я стал толстым, неуклюжим, я не влезаю в твои любимые кружевные одеяния, и ты больше не хочешь меня!       — Ты несёшь чушь.        — Я несу чушь?! А ты... ты вообще думаешь только о себе! Империя, совет, границы — всё важнее меня! Ты такой же, как все! Тебе нужен был наследник, ты его получил, а теперь я тебе не нужен!       Чонгук побледнел. Не от гнева — от боли. Голубоглазый видел это, но уже не мог остановиться. Его несло, как лавину.       —Хватит.        — Не смей мне указывать!       — Тэхён, прекрати!       — Ты... ты... я тебя ненавижу! Ты слышишь?! Ненавижу! Ты испортил мою жизнь! Ты забрал меня из Норевии, ты поставил на мне метку, ты сделал меня зависимым от тебя, а теперь ты просто выбросил меня, как ненужную вещь! Ты... ты чудовище!       Чонгук стоял неподвижно. Его лицо окаменело. Он ничего не ответил — просто развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась с мягким, почти беззвучным щелчком. Это было хуже крика. Хуже удара. Хуже чего бы то ни было.       Беременный омега остался один. Он стоял посреди покоев, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри всё дрожит — не от гнева, а от ужаса перед тем, что он только что наговорил. Но извиняться он не пошёл. Гордость, замешанная на гормонах и обиде, не позволила. Он переехал из их покоев в тот же вечер. Приказал слугам перенести свои вещи в гостевые комнаты в другом крыле замка, и никто не посмел возразить. Чонгук не пришёл. Не остановил. Не попытался переубедить. И это было самым обидным из всего.       Прошло три дня. Три бесконечных, пустых дня, в течение которых Тэхён не выходил из гостевых покоев, а супруг не пытался войти. Они не разговаривали. Не пересекались. Метка, всегда пульсировавшая теплом где-то на границе сознания, теперь ощущалась как глухая, ноющая боль — словно её затянуло льдом.       А на четвёртый день дракон пришёл. Он вошёл без стука — просто открыл дверь и замер на пороге. Вид у него был уставший: под глазами залегли тени, волосы были небрежно уложены, а рубашка — та самая, в которой он ходил ещё три дня назад, — измялась. Он смотрел на Тэхёна, который сидел в кресле у окна, закутавшись в плед, и молчал.       — Я пришёл мириться, — произнёс наконец.       Младший не обернулся.       — Я не хочу мириться.       — Тэхён...       — Ты бросил меня! — голос сорвался, и он наконец повернулся. В его глазах стояли слёзы. — Ты оставил меня одного, когда мне было страшно и больно! Ты даже не попытался меня остановить! Я переехал, а ты... ты просто дал мне уйти! Ты не пришёл за мной! Ни разу! Ни на следующий день, ни через день! Ты просто... ты просто забыл обо мне!       — Я не забыл, — Чонгук шагнул вперёд. — Я ждал, пока ты остынешь. Я не хотел давить.       — Ты не хотел давить?! — вскочил с кресла. — Ты не хотел давить, когда я думал, что ты меня больше не любишь?! Когда я не спал ночами, потому что метка ныла, а тебя не было рядом?! Ты... ты...       Он задохнулся, не в силах подобрать слов. Эмоции захлестнули его с головой — обида, страх, боль, всё то, что копилось эти дни. Он взмахнул рукой, просто жест, просто часть крика, просто отчаянная попытка достучаться, — и с его ладони сорвался огонь.       Золотой, яркий, ревущий, он ударил прямо в грудь Чонгука. Дракон даже не пошатнулся. Пламя, способное поджечь стены и расплавить камень, коснулось его и исчезло — просто впиталось, как вода в сухую землю. Чонгук стоял, глядя на мужа расширенными глазами, и на его лице медленно проступало удивление. А потом усмешка.       — Ты решил со мной подраться?       Тэхён замер. На мгновение ему стало стыдно. А потом ярость накрыла его с новой силой. Он схватил вазу — ту самую, что стояла на столике у двери, — и запустил ею в мужа.       Чонгук увернулся легко, почти лениво, и расхохотался. Громко, искренне, на всю комнату.       — Ты! — выкрикнул младший, задыхаясь от возмущения. — Ты смеёшься надо мной! Ты... ты... я с тобой развожусь! Слышишь?! Я подаю на развод!       — Конечно, лисёнок, — Чонгук всё ещё смеялся, и в его глазах плясали золотые искры. — Завтра же подпишем все бумаги. А пока — может, ещё графин? Он симпатичный, мне будет жаль, если он уцелеет.        Тэхён задохнулся от ярости, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Его шаги простучали по коридору и стихли где-то в глубине гостевого крыла.       Чонгук остался стоять посреди комнаты, глядя на обугленную стену и осколки вазы. Усмешка медленно сползла с его лица. Он провёл ладонью по груди — туда, где только что впитался огонь Тэхёна, — и вздохнул.       Дракон внутри него фыркнул — не злобно, а скорее укоризненно.        «Ты опять всё испортил»       — Я знаю, — пробормотал Чонгук. — в курсе.

***

      После того случая с вазой и криками о разводе они не разговаривали ещё два дня. Император ночевал в их пустых покоях, младший — в гостевых, и единственным, кто видел обоих, был Юнги, который имел несчастье быть советником и докладывать Чону о состоянии дел, а второму правителю — о том, что альфа интересуется его состоянием, хотя сам не приходит.       — Он спрашивал обо мне? — уточнил Тэхён, когда Юнги в очередной раз зашёл к нему с бумагами.       — Да.       — И что ты ответил?       — Что Вы живы, относительно здоровы и что Ваша огненная магия развивается стремительно.       Тэхён фыркнул и отвернулся к окну.       — Советник Мин, перестань мне выкать! Это до ужаса смешно уже. Как минимум ты будущий муж моего друга.       — Ваше Высочество, прошу Вас, не направляйте свой огненный гнев в мою сторону, — с ехидной улыбкой ответил Юнги. — Мне искренне хочется в ближайшее время жениться и под венцом хочется всё-таки живым стоять. — подмигнул и вышел из гостиной, добавив напоследок шутливый поклон.       На третий день Сокджин, уставший от этой молчаливой войны, заявил, что они «довели уже весь дворец до нервного тика» и что он организует ужин, на котором все обязаны присутствовать.        — Вы можете не разговаривать друг с другом, можете кидаться трапезой, можете даже поджечь стол — мне плевать, но вы будете сидеть в одном пространстве, как цивилизованные люди. Или драконы. Или кто вы там. Сопротивляться бесполезно.       Так они оказались за одним столом в малом обеденном зале. Чонгук — на одном конце, Тэхён — на другом, и расстояние между ними в несколько стульев ощущалось как пропасть. Чимин сидел рядом с Тэхёном, бросая на него встревоженные взгляды. Юнги расположился напротив возлюбленного и Сокджин, разливавший вино, то и дело переводил взгляд с одного супруга на другого, словно следил за интересным театральным представлением.       — Ну что, — начал он, поднимая бокал, — давайте выпьем за семейные ценности. За то, чтобы омеги не пуляли в мужей вазами. И за то, чтобы не подавали на развод, будучи очень беременными.        Император метнул в него взгляд, обещавший долгую и мучительную расправу, но ему только улыбнулись шире и подмигнули Тэхёну. Тот не ответил на подмигивание, но уголки его губ дрогнули — почти незаметно.       Ужин продолжался в натянутой, звенящей тишине, которую разбавляли только комментарии Джина и редкие реплики Чимина, пытавшегося сгладить обстановку.        Чон сидел, откинувшись на спинку стула, и время от времени бросал короткие взгляды на младшего. Тот делал вид, что не замечает, и сосредоточенно изучал узор на скатерти. Ему ужасно хотелось перекинуть мужа на плечо, а в покоях перекинуть его на колени и выпороть этого строптивого омегу, а потом залюбить, чтобы его голубоглазка перестал истерить. Дракон не спит уже которые сутки, но обвинения, которые услышал в свою сторону, всё ещё вызывают злость. Да, он понимает, что любовь всей его жизни в положении, он всем сердцем любит и лелеет эту беременность, но Тэхён... чтоб его. А потом он, видимо, решил, что лучший способ растопить лёд — это поддразнивание. Старый, проверенный метод, который когда-то работал безотказно, но сначала он залил в себя от горя весь графин с крепким алкоголем, чтоб как-нибудь уже успокоиться. Он склонил голову к плечу и произнёс с ленивой усмешкой:       — Я смотрю, ты сегодня без вазы. Решил дать мне передышку?       На него подняли глаза, в которых вспыхнуло что-то опасное.       — Вазы закончились. Я думаю, чем бы ещё запустить.       — Могу предложить супницу. Она тяжелее.       — Ты напрашиваешься.       — Да ну? Правда что ли?!       Руки Тэхёна, лежавшие на скатерти, начали светиться. Сначала — едва заметно, как светлячки в летней траве. Потом — ярче. Золотое сияние поползло по пальцам, перекинулось на запястья, и край скатерти под его ладонями начал дымиться.       Первым это заметил Чимин.       — Тэ... — произнёс он осторожно, указывая глазами на скатерть. — Ты...        — Что? — Тэхён моргнул, опустил взгляд и увидел, как под его пальцами занимается маленький, но очень уверенный огонёк. — Ой!       Он одёрнул руки, но было поздно: пламя уже лизнуло край скатерти и весело побежало вперёд, к центру стола, где стояла корзинка с хлебом. Чимин ахнул. Сокджин отставил бокал. Близнецы, сидевшие на дальнем конце, зааплодировали — они вообще были в восторге от всего, что горело.       Юнги, не меняясь в лице, взмахнул рукой, и пламя погасло, оставив после себя только лёгкий запах дыма и обугленный угол скатерти.       — Благодарю, — произнёс Чонгук.       — Пожалуйста, — в ответ. — Это становится традицией. Может, мне выделить отдельный бюджет на пожаротушение?       — Может, тебе выделить отдельный кабинет, чтобы ты не комментировал каждый пожар?       — У меня уже есть кабинет.       Тэхён, всё ещё красный от смущения и злости, сжал кулаки. Огонь на пальцах погас, но внутри всё ещё клокотало — и он сам не понимал, на кого злится больше.       — Я пойду, — сказал, поднимаясь.       — Тэхён... — Чонгук тоже встал, но омега уже шёл к двери.       — Ваше Императорское Величество, прошу, не стоит. Боюсь, что я действительно подам на развод, если услышу любой Ваш выпад в мою сторону.       Дверь закрылась за ним с громким стуком. За столом повисла тишина.       — Ну, — произнёс Сокджин, — ужин определённо удался. Скатерть подожгли, советник потушил, семейная драма состоялась. Что дальше по плану?       Чонгук ничего не сказал. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылся его муж, и пальцы его сжимались в кулаки.        Дракон внутри ворочался, недовольный и встревоженный.        «Иди за ним. Хватит ждать»       И Чон знал, что дракон прав. Но что-то — гордость, усталость, страх снова всё испортить — удерживало его на месте.

***

      Хранитель обетов стремительно и яро направлялся в кабинет Императора, негодуя от возмущения. Не потому что ему было дело до семейных ссор — за тысячи лет он повидал столько драм, что хватило бы на сотню поэм, а потому что ситуация могла угрожать состоянию беременного омеги и ребёнку, который в скором времени появится на свет. Это чудо, которое необходимо оберегать, а выходит черти что.       — Ты вообще понимаешь, что происходит с твоим мужем?       Чонгук поднял голову с тяжёлым вдохом.       — Я понимаю лишь то, что беременность наступила не в самый подходящий момент. Я не могу бросить или временно доверить правление приближённым. Естественно, беременность мною любима, как и пока не появившийся на свет малыш, да и Тэхён — любовь всей моей жизни. Просто, видимо, наступил первый кризис в нашей семье. Мы находимся в недопонимании.       — С каких пор на мои плечи возложили ответственность мозгоправа? О Боги! — негодовал Хранитель. — Ты должен понимать, что твой омега сейчас чувствует. Он думает, будто ты его разлюбил, будто он стал тебе противен, будто ты ждёшь, когда родится наследник, чтобы избавиться от него. И знаешь, почему он так думает? Потому что ты ему ничего не объясняешь. Ты взвалил на себя всё, что только можно, и молчишь. Ты думаешь, что оберегаешь его, а на деле ты просто оставляешь его наедине с его страхами. Он сидит в гостевых покоях, смотрит в стену и верит, что ты его больше не любишь. А ты в это время спасаешь королевство.       — Я не хотел, чтобы он волновался. Ему нужен покой. Я хотел оградить его от всего этого. Я думал, что так будет лучше.       — Ты думал, — повторил Хранитель. — А ты спросил его, что ему нужно?       Чонгук не ответил. Пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Ответ был очевиден.       — Неужто ты забыл истории о том, как раньше обхаживали своих беременных омег драконы? И совершенно плевать на статус. Альфа исчезал вместе со своим беременным омегой, прятал в укромном, уютном месте, обхаживал его. А что делаешь ты? Твой омега, как минимум, не омега драконьей расы, он не магическое существо. Он человек. Он первый человек в истории, у которого зародилась сила огня. Он первый человек в истории, который носит в себе плод, зарождённый семенем дракона. Он нуждается в тебе намного сильнее, чем ты можешь себе представить.       Дракон медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла.       — Чёрт.       — Да, ты облажался, но можно всё исправить.       Хранитель развернулся и направился к двери. У порога обернулся.       — И ещё кое-что. Когда пойдёшь к нему, то не жди, что он сразу бросится тебе на шею. Он обижен. Он напуган. Его гормоны и огонь играют с ним злую шутку. Но если ты скажешь ему правду — просто, честно, без увиливаний, — он услышит. Он всегда тебя слышит. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь как дракон, которого протащили через все горы Эстериона.

***

      Хранитель отыскал Тэхёна. Тот сидел в библиотеке. Не читал, просто смотрел в окно, обхватив живот руками. Под глазами залегли тени, плечи опущены, пальцы, лежавшие на животе, чуть подрагивали — то ли от усталости, то ли от напряжения, которое не отпускало его уже несколько дней.       — Я пришёл помочь тебе стабилизировать огонь. Твоя магия растёт, и если ты не научишься её контролировать, она станет работать против тебя и медленно разрушать тебя изнутри.       — Я не хочу никуда идти.       — А я и не спрашиваю. Поднимайся. Пойдём на тренировочную площадь. Я покажу тебе, как управлять огнём, и заодно объясню то, что твой дракон, видимо, объяснить не удосужился.       Голубоглазый медленно повернул голову.       — Что именно?       — Что он, при всех его талантах к военной стратегии, совершенно не умеет говорить о своих чувствах. Тэхён, он оберегал тебя как умел, неуклюже и глупо.

***

      Тренировочная площадь была пуста. Только ветер гулял между каменными колоннами да далёкие горы белели на горизонте. Хранитель встал напротив Тэхёна, опираясь на посох, и уже открыл рот, чтобы начать объяснения, как вдруг воздух за его спиной дрогнул.       Чонгук вышел из тени колоннады. Он переоделся, привёл себя в порядок, но глаза всё ещё горели тем самым тревожным золотом, которое появлялось у него только в моменты крайнего напряжения.       — Я сам.        Хранитель развернулся к нему и упёр посох в землю.       — А, вот и второй явился. Прекрасно.       Дракон не ответил. Он смотрел на мужа, который глядел в ответ. Расстояние между ними было всего в несколько шагов, но казалось пропасть.       Они оба горели. Они оба истосковались друг по другу. Метки всё это время не давали покоя ни одному, ни второму, но свели же Боги двух упрямцев. Естественно, Чонгуку было в удовольствие наблюдать, как его маленький муж, его голубоглазый лисёнок наконец-то раскрывается, как самый красивый бутон пиона. Как Тэхён позволяет себе смотреть на мир и показывать себя и свой характер во все просторы, а не как это было раньше: искал место, где можно было спрятаться. Смешно было лишь то, что язвительная черта характера, упрямство и некоторое даже высокомерие раскрывались именно в сторону Чона, но он при любом раскладе обожал омегу. А для всех Тэхён оставался нежным, добрым, чутким, мудрым молодым правителем.       — Я оставлю вас, — произнёс Хранитель, развернулся и зашагал прочь, стуча посохом по каменным плитам. Ветер донёс до него обрывок тихого разговора, но старейшина не стал прислушиваться. Он сделал всё, что мог. Теперь была их очередь.       Чонгук стоял напротив мужа и молчал. Он репетировал эти слова весь путь от кабинета до тренировочной площади. Но теперь, глядя на Тэхёна, на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на дрожащие пальцы, он вдруг понял, что все заготовленные фразы рассыпаются, как сухие листья. Остаётся только правда.       — Я должен тебе кое-что сказать.       — Я слушаю.       Старший сократил между ними эту бесячую дистанцию. Мягко прижался прессом к беременному животу мужа, медленно обвёл руками округлость по бокам и положил ладони туда, где раньше была тонкая осиная талия, а сейчас — самые красивые и желанные беременные изгибы. Как же они оба скучали друг по другу. Чонгук нагнул шею и коснулся лбом лба Тэхёна, которому пришлось приподнять голову из-за разницы в росте.       — Прошу тебя, сотри глупые мысли из своей красивой головушки, что я разлюбил тебя и избегаю. Я люблю тебя. Я не говорил тебе о том, как трудно идёт восстановление, о том, сколько провинций ещё лежит в руинах, о том, сколько людей нуждаются в помощи. Я думал, что справлюсь сам, что разгребу всё это дерьмо, а потом приду к тебе и снова буду просто мужем. Не Императором, не главнокомандующим, не политиком — просто мужем.       Тэхён всхлипнул. Не от боли — от облегчения. От того, что слова, которые он так долго ждал, наконец прозвучали. Его лицо взяли в ладони, а большие пальцы стёрли влажные дорожки со щёк.       — Прости меня. За то, что молчал. За то, что заставил тебя сомневаться.       — И ты прости, пожалуйста, за всё, — прошептали в ответ. — За «развод». Я не хотел. Я просто не мог справиться с собой. Я был так напуган, что мне казалось: единственный способ защититься — это напасть первому.       — Знаю. И я не злюсь.       Чонгук коснулся губами его лба, прошёлся по мокрым глазам, щекам, подбородку, по носику. Он пытался выцеловать каждый сантиметр лица омеги, он хотел заменить следы от слёз на следы своих поцелуев. А потом добрался и до губ.       Когда их губы соприкоснулись, мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни тренировочной площади, ни каменных колонн, ни гор на горизонте — только двое, только дыхание, только тепло. Поцелуй вышел неспешным и глубоким, словно они пробовали друг друга впервые и в то же время узнавали заново после долгой разлуки. Губы Тэхёна, всё ещё солёные от слёз, раскрылись навстречу, и Чонгук углубил поцелуй, но без жадности — с той самой бережной, трепетной нежностью, которую он так долго копил в себе. Его пальцы скользнули по скулам омеги, зарылись в кудри, а Тэхён в ответ вцепился в ткань его рубашки на груди, сминая её в кулаках, словно боялся, что муж снова исчезнет.       — Я так скучал, — прошептал Чонгук между поцелуями.       — Я тоже, — выдохнул Тэхён. — Каждую ночь. Каждую минуту. Я думал, что больше никогда тебя не почувствую.       — Никогда. Я здесь. Я никуда не уйду.       Чмок. Чмок. Чмок. Они не могли оторваться друг от друга. Короткие, быстрые поцелуи сменялись долгими, глубокими, и снова короткими. Руки Чонгука гладили спину, плечи, шею, а Тэхён прижимался к нему так тесно, как только позволял большой живот, и чувствовал, как внутри разливается любовь.       Им пришлось оторваться друг от друга, чтобы перевести дыхание, и Чонгук тут же встал за спиной мужа. Прижался грудью к спине омеги, позволил тому опереться на него всем весом и подхватил живот снизу ладонями — бережно, но крепко, принимая на себя часть тяжести. Тэхён застонал с облегчением — глубоко, почти блаженно. Его позвоночник, уставший за долгие дни, наконец-то получил передышку. Он обхватил кисти мужчины своими ладонями и прижал их крепче, не позволяя убрать. Чонгук поцеловал его в макушку. Раз. Другой. Третий.       — А теперь закрой глаза и просто чувствуй.        И Голубоглазый закрыл глаза. И где-то там, в самой глубине, под сердцем, золотое пламя дрогнуло и потянулось навстречу своему создателю — послушное, тёплое, живое. Пришло ощущение — незнакомое, ошеломляющее, пробирающее до самых костей. Огонь дракона вошёл в него, разлился по венам, потёк вместе с кровью, добираясь до каждой клетки, до каждого нерва, до самых кончиков пальцев. Тэхён чувствовал это присутствие. Сам дракон, его суть, его сила, его древняя магия обволокли омегу изнутри, изучая, узнавая, принимая.       Это было прикосновение иного порядка — не физическое, не ментальное, а что-то третье, чему не было названия. Он ощущал мощь этого огня, направленную на него не как оружие, а как защиту, как оберег, как молчаливую клятву. Огонь не обжигал, а питал. Чувствовал, как собственная магия, что раньше пряталась где-то глубоко и вырывалась наружу лишь в моменты страха и ярости, теперь перестала прятаться. Она узнала хозяина.       И тогда два пламени встретились. Юный, робкий, ещё не познавший себя огонь потянулся навстречу сути дракона. Не было ни борьбы, ни сопротивления. Только тихое, трепетное «наконец-то». Они сплелись — два потока, две силы, две половины одного целого. Золото к золоту. Драконье к человеческому. Вечное к новорождённому.       Глаза Тэхёна широко раскрылись. Он смотрел на свои ладони, которые светились ровным, спокойным сиянием, и не мог поверить, что это происходит с ним. Что эта сила, которая не чужая, не враждебная, не пугающая, принадлежит ему по праву. Что он может её чувствовать, держать, направлять. Уголки губ поползли вверх — сначала робко, недоверчиво, а потом всё шире, пока на лице не расцвела улыбка. Настоящая. Живая. Он засмеялся, и в этом смехе было столько облегчения, что, казалось, сама земля под ногами стала легче.       Чонгук обхватил своей ладонью тыльную сторону руки омеги и перевернул её ладонью вверх. Пальцы всё ещё подрагивали, но теперь не от страха, а от переполнявшего его напряжения, которое искало выход.       — Попробуй выпустить его, — произнёс негромко. — Не толкай, не приказывай. Просто позволь ему течь. Почувствуй, как он сочится из вен и движется к ладони.        Тэхён замер. Его дыхание стало поверхностным, сосредоточенным. Он прислушивался к себе так, как не прислушивался никогда раньше. И где-то там, глубоко под кожей, в сплетении вен и артерий, он почувствовал, что тёплая, густая волна, словно расплавленное золото, неторопливо поднималась от запястья к центру ладони. Она не рвалась наружу, не обжигала, не пугала — она текла. Плавно, послушно, узнавая путь, который когда-то уже проходила в жилах её создателя. Кончики пальцев засветились — сначала робко, едва заметно. Потом свечение стало ярче, собралось в центре ладони и медленно, словно нехотя, вытянулось вверх крошечным язычком пламени. Он смотрел на огонь, танцующий на его ладони, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Словно узел, затянутый много недель назад, наконец-то развязался. Огонь больше не был врагом. Огонь был им. Им обоим.       Чонгук продолжал тренировку, но уже иначе — не так, как начинал. Его ладони всё ещё лежали поверх руки мужа, но теперь он не направлял, не контролировал каждое движение — он просто был рядом, и этого оказалось достаточно. Он ожидал, что через несколько минут тренировки Тэхён начнёт уставать, потому что управление огнём — он помнил это по своим первым урокам — выматывало так, что даже молодые драконы валились с ног после часа занятий. Но происходило иное. Чувствовал это нутром. Голубоглазке не становилось плохо. Напротив, с каждой минутой ему становилось лучше. Дыхание выровнялось, дрожь в пальцах ушла, плечи расправились, а на бледных щеках проступил слабый, но заметный румянец. Это было чудо.  Он ощущал, как их огни сплелись воедино и теперь пульсировали в одном ритме. Они не просто сосуществовали. Они любили друг друга. Император не мог подобрать иного слова. Его огонь принял огонь Тэхёна не как часть себя — нет, это было бы слишком просто, — а как нечто родное, но самостоятельное. Огонь его лисенка был от него, это правда, но теперь он стал чем-то новым.  Чонгук не мог объяснить этого.        Дракон взмахнул свободной рукой, и в другом конце тренировочной площади, между каменных колонн, возникли три мишени — полупрозрачные, сотканные из дыма и магии. Они парили в воздухе, медленно вращаясь.       — Попробуй направить огонь туда. Не бросай, не швыряй — направь.       Тэхён глубоко вздохнул. Сосредоточился. Пламя на его ладони дрогнуло, вытянулось тонкой нитью и полетело. Не взрывом, не хаотичным всплеском, а ровным, контролируемым лучом. Первая мишень вспыхнула и исчезла, развеявшись дымом. Вторая. Третья.        Восторг.       — Я сделал это, — прошептал он. — Я правда контролировал его.       Его притянули к груди, прижали и поцеловал в макушку. Дракон внутри него испытывал гордость за омегу.        — Я хочу ещё! Пожалуйста!       Чонгук посмотрел на него — раскрасневшегося, с горящими глазами, с ладонью, на которой всё ещё танцевал крошечный золотой огонёк и усмехнулся.        — Ещё, значит? — протянул, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Тогда давай усложним задачу. Цели — это скучно. Они не двигаются, не дразнятся, не говорят гадостей. Попробуй попасть в меня.       Тэхён моргнул.       — В тебя?       — В меня. Тебе это не впервой. — Чонгук развёл руки в стороны, приглашая. — Давай, лисёнок. Покажи, на что ты способен.       Голубоглазка прищурился. В его глазах вспыхнул азарт. С кончиков пальцев сорвался игривый сгусток пламени и полетел в дракона, который лениво уклонился, и пламя врезалось в колонну за его спиной, оставив на камне лёгкий золотистый след.       — Мимо, — прокомментировали.  — Ты целишься туда, где я стою, а не туда, где я буду через мгновение. Думай наперёд.       Тэхён стиснул зубы и выпустил ещё один заряд. Снова ушли в сторону.        — Ближе. Но всё ещё мимо.       Ещё одна вспышка. Ещё один промах. Чонгук двигался с той самой хищной грацией и это начинало злить.       — Ты специально! — выкрикнул.       — Это называется «не быть лёгкой мишенью». Ты же не хочешь, чтобы я стоял на месте, как чучело?       — Я хочу, чтобы ты перестал двигаться!       — Так неинтересно.       Тогда он зарычал  от досады  и с его ладоней сорвался новый поток пламени. Огонь больше не был прямым и предсказуемым — он изогнулся в воздухе, раздвоился, обогнул старшего с двух сторон и замкнулся в кольцо.       Дракон замер. Золотой обруч, сотканный из пламени Тэхёна, окружил его со всех сторон. Он не обжигал, не касался кожи, а висел в воздухе, мерцая и переливаясь. Чонгук сделал шаг влево, а кольцо сдвинулось вместе с ним. Шаг вправо — кольцо повторило движение. Он поднял руку, и пламя послушно обтекло его пальцы, не причиняя вреда, но и не отпуская.       Тэхён не верил в то, что только что сделал. Его глаза расширились, дыхание перехватило. Он не планировал этого. Не думал. Просто позволил огню течь и его поняли. Захотели поймать. Пламя рванулось со всех сторон одновременно. Не обжигая, не причиняя боли, оно атаковало мягко, но неотвратимо, как волна, что накрывает с головой. Золотые языки скользнули по плечам, по груди, по спине, по бёдрам, окутали с ног до головы и замерли, словно ожидая приказа.       Чонгук стоял посреди этого сияния и смотрел на младшего. В его глазах  смешались шок и восторг.        — Ты... — начал он и вдруг рассмеялся. — Ты окружил меня. Ты загнал меня в ловушку. Я, Император Эстериона, не смог уйти от атаки моего беременного мужа.       Тэхён всё ещё стоял с поднятыми ладонями, не решаясь опустить руки. Его губы дрогнули, и дракон в это время шагнул вперёд, и пламя расступилось перед ним, словно вода.        — Ты меня поймал. Окружил. Атаковал со всех сторон. Это было... —прижал ладонь к груди и изобразил оскорблённую невинность, — насилие. Я в абьюзивных отношениях. Мой муж использует против меня мою же магию. Мне страшно.        — Ты неженка.       — Я жертва. Меня только что окружили, обездвижили и атаковали. Я буду подавать жалобу.        Тэхён фыркнул, но губы его уже растянулись в улыбке. Он подошёл к Чонгуку, всё ещё сияя остатками пламени на кончиках пальцев, и легонько ткнул его кулаком в грудь.        Губы Чонгука накрыли его — не нежно, не осторожно, а так, как он целовал только в моменты наивысшего напряжения, когда все барьеры рушились и оставалась только суть. Ему ответили сразу, без колебаний, приоткрывая рот навстречу и чувствуя, как горячий язык мужа скользит внутрь — властно, жадно.        Пальцы, всё ещё лежавшие на груди дракона, продолжали искриться. Золотые всполохи срывались с кончиков и гасли, едва коснувшись ткани рубашки Чона, но вместо того чтобы утихнуть, пламя разгоралось снова — ярче, живее, словно сам поцелуй подпитывал его. Тэхён чувствовал это: огонь внутри него не успокаивался, он пульсировал в такт сердцу, отзывался на каждое движение губ, на каждое прикосновение языка. Он не мешал. Он был частью происходящего — такой же страстный, такой же голодный, такой же не желающий останавливаться.       Император чувствовал это тоже. Его ладони, лежавшие на талии мужа, чуть сжались, притягивая мужа ближе — насколько позволял большой живот, а из горла вырвался низкий, довольный смешок. Он не прерывал поцелуй, а смеялся прямо в него, и Тэхён ощущал эту вибрацию губами, языком, всем телом.       — Твой огонь, — пробормотал Чонгук, отрываясь лишь на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, и снова прижимаясь к его губам, — он... — ещё один поцелуй, ещё одна вспышка золота на пальцах Тэхёна, — совершенно не хочет успокаиваться.       Его ладонь скользнула вверх, по спине, по шее. Омега прижимался к нему, чувствуя, как пламя на кончиках пальцев то затухает, то вспыхивает с новой силой, и каждый раз дракон издавал  низкий, рокочущий смешок, от которого у омеги подкашивались ноги.       — Ты надо мной смеёшься, — прошептал Тэхён, не открывая глаз.       — Я наслаждаюсь, — в ответ. — Ты, твой огонь, твои искры на моей коже это лучшее, что я чувствовал за последние несколько недель.       Он поцеловал его снова — медленнее, глубже, позволяя пламени на пальцах Тэхёна свободно скользить по своим плечам, по шее, по груди. Золотые искры вспыхивали и гасли, не оставляя следов, но Чонгук ощущал каждую — как прикосновение, как ласку, как молчаливое «я тебя люблю», которое Тэхён не мог сейчас произнести вслух, потому что губы были заняты совсем другим.

***

      Остаток дня они провели только в компании друг друга. Император лично перенёс все вещи мужа из гостевых покоев обратно в их спальню, и делал это под непрекращающееся бурчание. Тэхён ходил за ним по пятам и выговаривал всё, что накопилось за эти дни. О том, что дракон сам во всём виноват. Что он будет припоминать дракону этот случай до конца их совместной жизни, и что в следующий раз он запустит не вазу, а чем-нибудь потяжелее.       Чонгук на каждое возмущение отвечал одинаково: дразнился, ухмылялся и затыкал поцелуями. Когда омега особенно распалялся, поцелуй выходил коротким, быстрым — чмок в губы, и Тэхён сбивался с мысли, замолкал на полуслове. Когда бурчание начинало стихать, поцелуй становился долгим, глубоким, и тогда Тэхён уже не помнил, на чём именно остановился в своей обвинительной речи. К тому моменту, как последняя рубашка была переложена в шкаф, омега стоял, прижатый спиной к дверце гардероба, и отвечал на очередной поцелуй так, словно это был самый важный разговор в его жизни.       Потом они переодевались, и это заняло куда больше времени, чем требовала ситуация, потому что Чонгук, дорвавшись до возможности снова касаться мужа, не мог оторвать ладоней от его живота. Он гладил его круговыми движениями, обводил кончиками пальцев, прижимался губами к коже и на каждое прикосновение Тэхён отвечал тихим, довольным вздохом. Он и сам скучал по этим рукам.       — Ты натрогался? — спросил он наконец, когда старший в очередной раз замер, прижавшись щекой к его животу и слушая, как там возится малыш.       — Нет.        Тэхён фыркнул и запустил пальцы в его волосы. Дракон закрыл глаза и замер, наслаждаясь простым прикосновением. Они провели так ещё несколько минут, прежде чем дракон наконец поднялся, поцеловал мужа в лоб и помог ему застегнуть свежее одеяние.       Вечер они провели в саду. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая горы в золото и алый, и Тэхён сидел на скамье у фонтана, откинувшись на плечо мужа, а тот обнимал его одной рукой и второй держал его ладонь, перебирая пальцы. Потом они поужинали. Чонгук принёс поднос в сад, не желая делить этот вечер ни с кем, и они ели молча, глядя на закат.        Вторая ипостась вытеснила Чонгука. Это произошло незаметно — просто в какой-то момент глаза дракона вспыхнули золотом ярче обычного, чешуя пробежала по предплечьям и исчезла, а сам он стал больше, теплее, и от него запахло грозой и пламенем. Тэхён, уже привыкший к таким внезапным появлениям, только улыбнулся и погладил дракона по морде. Гладил его по тёплой чешуе, перебирал пальцами пластины и чувствовал, как внутри пульсирует жизнь — их жизнь, их будущее, их маленький омега, которому ещё только предстояло появиться на свет.       Когда дракон наконец уступил место Чонгуку, солнце уже село, и в саду стало прохладно. Они вернулись в покои, и старший, не спрашивая разрешения, повёл Тэхёна в купальню. Там уже была набрана тёплая ванна с травами.        Тэхён опустился в воду с тихим стоном облегчения. Тепло окутало его со всех сторон, снимая напряжение с затёкших мышц, с уставшей поясницы, с отёкших ног. Чонгук забрался следом и устроил мужа между своих ног, прижав спиной к своей груди. Ладони дракона легли на живот и привычно, неосознанно начали медленно гладить, массировать, обводить круги большими пальцами. Его руки скользили по телу омеги. Каждое прикосновение было пропитано такой нежностью, таким обожанием, что Тэхён чувствовал, как внутри разливается тепло. Он и сам тянулся к этим рукам, прижимался к ним, ловил каждое касание, каждый вздох, каждый поцелуй в плечо. Вода мягко плескалась вокруг них, заглушая тихие стоны, и всё это — тепло, пар, полумрак, руки мужа — сливалось в одно бесконечное, окутывающее ощущение покоя.       Однако через некоторое время прикосновения стали другими — более настойчивыми, более требовательными. Пальцы Чонгука задержались на бёдрах, чуть сжали, погладили внутреннюю сторону, и Тэхён вздрогнул, приоткрыл глаза.       — Ты устал? — спросил дракон, и в его голосе слышалась та самая смесь заботы и желания, которую омега знал наизусть.       — Нет, — ответил он, поворачивая голову и встречаясь с ним взглядом. — Я не устал. Я хочу тебя. Здесь.        Чонгук не заставил просить дважды. Он помог приподняться, развернуться, устроиться удобнее. Тэхён оседлал его бёдра, опираясь ладонями на плечи, и Чонгук вошёл в него медленно, осторожно, позволяя привыкнуть к каждому сантиметру. Горячая, твёрдая плоть раздвигала нежные, влажные стенки, и Тэхён чувствовал, как его заполняют туго, глубоко, до самого основания. Его собственная смазка, смешанная с тёплой водой, облегчала проникновение, делала его плавным, тягучим, и он застонал — низко, протяжно, прижимаясь лбом ко лбу Чонгука.       Вода мягко плескалась вокруг них, заглушая влажные звуки их соединения, но не скрывая того, что происходило между ними. Старший двигался плавно, но глубоко, каждый толчок вырывал из груди омеги новый стон, и дракон ловил эти стоны губами — целовал, пил, вбирал в себя.        Тэхён двигался с наслаждением, чувствуя, как член мужа скользит внутри него, как каждая венка, каждая выпуклость трётся о чувствительные стенки. Его собственное возбуждение упиралось в живот альфы, тёрлось о пресс при каждом движении, и от этой двойной стимуляции перед глазами вспыхивали искры удовольствия.        Чонгук зарычал и ускорил движения. Теперь он сам задавал ритм, приподнимая бёдра навстречу, входя глубже, жёстче, и Тэхён уже не сдерживал голоса. Его стоны эхом разносились по купальне, смешивались с плеском воды, с рваным дыханием дракона. Смазка текла по внутренней стороне бёдер, смешиваясь с водой, и от этого каждое движение становилось ещё более влажным, ещё более пошлым.       — Я сейчас... — простонал Тэхён, чувствуя, как внизу живота закручивается тугая, горячая спираль.       — Давай, любовь моя, отпусти.       И он отпустил. Оргазм накрыл его волной — яркой, ослепительной, сотрясающей всё тело. Он выкрикнул имя мужа, запрокинув голову, и семя выстрелило на живот Чонгука, испачкало грудь. Стенки лона сжались вокруг члена дракона, пульсируя, выдаивая его, и Чонгук последовал за ним — с низким, утробным рыком, изливаясь глубоко внутрь. Он продолжал двигаться ещё несколько мгновений, продлевая удовольствие, а потом замер, прижимая Тэхёна к себе.       Они сидели так, тяжело дыша, пока вода медленно остывала вокруг них. Чонгук не выходил — просто держал мужа в объятиях, гладил по спине, покрывал плечи поцелуями. Тэхён уткнулся носом в его шею и закрыл глаза.       — Я люблю тебя, — прошептал он.       — Я знаю, — ответил Чонгук и поцеловал его в макушку. — И я тебя. Больше жизни. Больше всего.