Принц пламени

      Весна пришла в Норевию неожиданно — робкая, неуверенная, словно сама природа сомневалась, заслуживает ли это королевство нового начала. Но солнце всходило каждое утро, и с каждым днём дыма над городом становилось меньше.       Те, кто выжил, учились жить заново. Улицы, ещё недавно заваленные обломками и пеплом, расчищали. На главной площади разбили временный скромный, но живой рынок. Люди обменивались тем, что удалось спасти: тканью, инструментами, семенами. Кто-то уже начал отстраивать дома. Кто-то ещё только приходил в себя.       Те, кого эвакуировали в Эстерион, не были забыты. Драконья империя предоставила им кров, еду, одежду, вещи первой необходимости. Им выделили жилища в предгорьях, под защитой замка, и никто — ни один дракон, ни один чиновник — не сказал им: «Убирайтесь». Напротив. Им помогали обустроиться. Предлагали работу — в садах, в мастерских, на восстановительных работах. Никто не попрекал их куском хлеба.       И люди, которые ещё полгода назад шептались о «драконьей оккупации», теперь молчали. Не потому что боялись. Потому что им было стыдно.       Стыд — странное чувство. Он может разрушить, а может — исцелить.       Те, кто видел бойню своими глазами, уже никогда не смогли бы сказать, что драконы — захватчики. Слишком многие из них видели, как чёрный дракон закрывал собой невинных. Слишком многие слышали его рёв — не яростный, а полный боли и отчаяния. Слишком многие помнили, как драконы-солдаты вытаскивали людей из-под завалов, прикрывали их крыльями, делились всем, что у них было.       Не все выжили. Но те, кто выжил, запомнили.       В тавернах, в очередях за хлебом, в полевых лазаретах — везде теперь говорили иначе. «Драконы спасли моего ребенка». «Если бы не они, наша деревня сгорела бы дотла». «Я видел, как Император дрался — он не щадил себя». Страх сменился уважением. Не показным, не вынужденным — настоящим, заслуженным.       И когда король Хосок объявил, что Драконья империя продолжит помогать Норевии — никто не протестовал.        Чон Хосок узнал правду не сразу. Сначала ему сказали, что его супруг погиб во время битвы, когда помогал слугам и рабочим эвакуироваться из дворца. Так было записано в отчётах, так доложили советники. И только позже, когда Юнги собрал все фрагменты — показания слуг, следы магии, поведение Иджуна в последние недели, — картина сложилась. Иджун предал их. Он впустил в себя тьму. Он завидовал Тэхёну так сильно, что стал орудием нечисти. И он лично участвовал в похищении.       Он выслушал это молча. Его лицо оставалось спокойным — то самое королевское спокойствие, которое он вырабатывал десятилетиями. Но когда советник закончил, король долго сидел, глядя в одну точку. А потом произнёс всего одну фразу:       — Я не буду его оплакивать.       И это была правда. Любви между ними не было — только дворцовые правила, этикет, привычка. Хосок уважал Иджуна. Но не любил. И теперь, узнав, что этот человек сделал с его сыном, он не мог найти в себе ни капли скорби. Только пустоту. Только горечь.       Единственное, что его беспокоило — дети. Младшие сыновья, которые остались без папы. Они были ещё молоды, чтобы понять. И Хосок принял решение: они узнают лишь частичную правду.       «Его Величество Иджун, ваш папа, погиб от рук нечисти» — это было не ложью. Это было милосердием.       Он сделает всё, чтобы дети не узнали правды. Чтобы они выросли, не проклиная никого. Чтобы они жили — без теней прошлого.       Чон же не терял времени. Ещё находясь в Эстерионе, он диктовал Юнги указы. Границы между Драконьей империей и Норевией должны быть не просто открыты — они должны исчезнуть. Не как захват, а как защита. Единая территория, единая армия, единая система обороны.       Военные драконы и королевская гвардия Норевии теперь работали как единый организм. Совместные патрули прочёсывали леса, горы, береговую линию. Искали остаточные следы нечисти, запечатывали разломы, проверяли каждый подозрительный участок. Границы усиливались — магические барьеры, сторожевые посты, системы оповещения. Всё, что можно было сделать для безопасности, делалось. И люди, которые ещё недавно боялись драконов, теперь работали с ними плечом к плечу.       О том, куда тогда улетел разъярённый дракон, так и никто не узнал. После битвы, после того как Чонгук уничтожил нечисть-дракона и взмыл в небо, его больше никто не видел. Никто не знал, жив ли он. Никто не знал, нашёл ли он Тэхёна. В замке Хосока, в лагерях беженцев, среди военных — все задавали один и тот же вопрос, но никто не решался произнести его вслух.       А потом пришли гонцы из Эстериона. Они прибыли на рассвете — уставшие, но с хорошими вестями. Императорская чета находится во дворце. Оба живы. Оба в безопасности.        Юнги, получив донесение, закрыл глаза и позволил себе минуту слабости. Всего минуту. Потом он выпрямился, поправил манжеты и отдал следующий приказ.       Хосок, услышав новости, долго стоял у окна. А потом — впервые за долгое время — улыбнулся. Его сын жив. Его зять жив. У них будет ребёнок. Ради этого стоило пройти через всё.       Война меняет людей. Одних ломает, других — закаляет. А третьих — сближает так, как не смогли бы сблизить годы мирной жизни.       Юнги и Чимин прошли через ад вместе.       Чимин, который когда-то боялся собственной тени, работал в лазарете сутками. Он держал за руку умирающих, успокаивал плачущих детей, помогал лекарям. И Юнги, который всегда был образцом невозмутимости, смотрел на него — и не узнавал того тихого омегу, что когда-то приехал в Эстерион вслед за своим принцем.       Однажды, во время очередной бомбардировки, когда рушились стены и крики заглушали всё, советник закрыл Чимина собой. Просто взял и закрыл. Без лишних слов. Без объяснений. А когда обстрел закончился, он так же молча помог ему подняться, стряхнул пыль с его плеч и ушёл — отдавать следующие приказы. Чимин запомнил это навсегда.       Теперь, когда война кончилась, они всё ещё не говорили о том, что между ними происходит. Но он больше не краснел, встречаясь с мужчиной взглядом. А Юнги... Юнги стал задерживать этот взгляд чуть дольше, чем требовал этикет.

***

      Прошли дни — Тэхён не считал, сколько именно, — прежде чем его тело начало откликаться не только на заботу и тепло, но и на что-то другое. На прикосновения, которые становились длиннее. На взгляды, которые задерживались дольше. Он стал чувствовать альфу острее. Ему откровенно хотелось интимной близости с мужем.        Чонгук чувствовал это через метку. Он чувствовал всё — лёгкое волнение, которое поднималось в груди омеги, когда их пальцы переплетались. Тепло, разливавшееся по телу, когда  целовал его в шею. И то самое, глубокое, тянущее желание, которое сам старательно глушил, боясь навредить.       Но младший устал ждать. Очередной раз, когда они лежали в постели, он перебрался на дракона. Всё началось с нежного поцелуя, в котором они переплетались языками, выводя узоры. Потом начал тереться своей промежностью о встающий член мужчины.        — Ты ещё не восстановился. Я не хочу...       — Я восстановился достаточно, — перебил Тэхён. — Я хочу тебя. Пожалуйста.       Чонгук плавно перевернул протестующего омегу на спину, расположившись у него между бёдер и посмотрел ему в глаза. В голубых глазах не было страха. Только желание. Только любовь. Только доверие — полное и абсолютное       И он сдался. Целовал Тэхёна так, словно делал это впервые. Медленно, изучающе, с благоговением. Его губы скользили по лицу омеги — по лбу, векам, скулам, подбородку, — прежде чем наконец прижаться к губам. Поцелуй вышел долгим, глубоким, но не жадным. В нём не было голода. Только нежность.        Тэхён отвечал глубоко. Его пальцы запутались в волосах мужчины, вторая рука легла на его плечо, ощущая тепло кожи. Он чувствовал, как внутри разливается знакомое, но теперь усиленное в сотни раз ощущение — метка пульсировала в такт сердцу, и ему казалось, что они дышат в унисон. Он торопился, но дракон ему не позволял. Им некуда торопиться. Если Тэхён хочет секса, то он получит, но всё равно они будут играть по правилам Чонгука.        Его раздевали медленно. Не срывали одежду, не торопились — каждую пуговицу расстёгивал так, словно это был ритуал. Ткань соскальзывала с плеч, обнажая бледную, но уже не серую, а наполненную жизнью кожу. Целовали каждый открывающийся участок — ключицы, грудь, рёбра, — и Тэхён выгибался навстречу, тихо вздыхая. Тело восстанавливалось. Беременность сказывалась по-своему. Его тело округлилось. Бёдра округлились, стали ещё аппетитнее. Соски стали намного в разы чувствительнее.        — Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал Чонгук, замерев на мгновение. — Если что-то будет не так — скажи мне. Останови меня.       — Не остановлю, — в ответ. — Но скажу. Обещаю.       Он вошёл в него медленно — так медленно, что Тэхён чувствовал каждый сантиметр. Это не было похоже на их прежнюю близость — не было дикости, не было яростной страсти. Это было другое. Глубже. Интимнее.       Чонгук двигался плавно, бережно, и ему отвечали — так же плавно, так же бережно. Их тела знали друг друга. Их метки пели в унисон.       Тэхён смотрел на альфу — на его напряжённое, сосредоточенное лицо, на капельку пота, сбегавшую по виску, на приоткрытые губы, — и чувствовал, как его захлёстывает волна нежности.        — Amor rri, — прошептал он. — Я так сильно тебя люблю.       Чонгук замер на мгновение. А потом поцеловал его — глубоко, страстно, но всё ещё невероятно нежно. Возбуждение усилилось ещё сильнее. Лоно принимало член открыто, изнутри обволакивая крупный член смазкой, который раскрывал нежные мягкие стенки, принося невероятное удовольствие.        Они достигли пика почти одновременно — Тэхён первым, с тихим вскриком, запрокинув голову, и Чонгук следом, с низким, рокочущим стоном, но не стал вытаскивать свой член. Стал образовываться узел, который для беременного организма был даже очень полезен. Мужчина таким образом мог делиться своими гормона, чтобы облегчить вынашивание плода. Да и интимная близость не забыла под запретом. Наоборот, если организм омеги требует, значит данные требования необходимо выполнять.        Чонгук, перевернулся на спину и полулежал, держа в руках своему довольного, но уставшего мужа.        — Ты в порядке? Я не...       — Я в порядке, — Тэхён улыбнулся, и его улыбка была самой счастливой на свете. — Я больше чем в порядке.       Чонгук выдохнул и прижался лбом к его лбу. 

***

      В саду стояла замечательная погода, которая радовала душу, и своеобразная природа радовала глаза. Впервые за последнее время, после всех событий, Тэхён наконец-то остался один. Его никто не сопровождал, не ходил по пятам.       Старшему пришлось принять тот факт, что навсегда оставить омегу в покоях у него не получится. Как минимум потому, что это негуманно. Если в начале такая забота со стороны альфы льстила, то в последнее время откровенно раздражала. Естественно, омега понимал чувства Чона, его страх, желание защитить, но — хвала Небесам — всему произошедшему ужасу был поставлен конец, и пора бы продолжить жить свою нормальную жизнь. Тэхён нуждался в своём личном пространстве. Ему было необходимо время, которое он мог проводить только с самим собой. И так было всегда.       Сейчас силы к нему полностью вернулись. Беременность стала набирать новые обороты, живот стал ещё больше, ещё заметнее. Тэхёну даже становилось смешно, когда он ловил себя на том, что стал ходить как пингвин. От его былой грации остались только слова. Он мог рассматривать свою новую фигуру часами, трогать, гладить. И даже позволял себе разговаривать с животом в надежде ещё раз услышать тонкий голосок в голове. Пока просто называл малыша лялечкой. Ему было ново ощущать своё положение, но он всё-таки понимал, что обожает свою беременность.       Чонгук наконец-то позволил себе отлучиться — Юнги требовал его присутствия на совете, и Император, скрепя сердце, покинул покои, взяв с мужа обещание не перенапрягаться и сразу же позвать слуг, если что-то пойдёт не так. Тэхён пообещал, но позволил себе закатить глаза тому, как альфа разговаривает с ним, словно с ребёнком. И теперь, впервые за долгое время, он стоял посреди их сада.       Он медленно прошёл по дорожке к фонтану, опустился на траву — осторожно, придерживая живот, — и подставил лицо солнцу, слушая умиротворяющий щебет птиц. А потом он услышал знакомый звук. Мягкий, рокочущий, вибрирующий. Тэхён открыл глаза и увидел его. Конечно, сначала хотелось раздосадованно вздохнуть от понимания того, что о личном пространстве, по всей видимости, ему придётся забыть на некоторое время. Но как можно злиться на могущественное чешуйчатое существо, которого боятся все вокруг, но которое так старательно и осторожно пыталось относиться к самому Тэхёну?       Дракон старался стать как можно меньше. Его крылья были плотно прижаты к бокам, хвост обернут вокруг лап. Он смотрел на Тэхёна — и ждал.       Было смешно от понимания того, что, по всей видимости, во дворце его курицей-наседкой будет Чонгук, а за пределами — дракон.       — Дракоша, — позвал Тэхён, и его губы растянулись в улыбке. — Иди ко мне.       Его не заставили просить дважды. Двинулись вперёд — и это было удивительно: огромная махина, способная одним движением разрушить скалу, ползла по траве на брюхе, как котёнок, подтягиваясь на передних лапах. Медленно. Осторожно. Чтобы не напугать. Чтобы не задеть.       Тэхён засмеялся.       — Ты что, правда думаешь, что я тебя боюсь?       Дракон замер на мгновение. А потом в голове Тэхёна раздался знакомый голос — низкий, рокочущий и полный тепла:       «Ты никогда меня не боялся»       Он подполз ещё ближе и опустил голову прямо перед омегой. Огромная морда оказалась на уровне его груди.       Тэхён протянул руку и коснулся чешуи. Тёплая. Живая. Дракон прикрыл глаза от удовольствия и издал тот самый вибрирующий звук.       «Я скучал»       Дракон чуть подался вперёд — и его морда осторожно, почти невесомо, коснулась живота омеги. Они оба замерли. И в этой тишине было что-то настолько интимное, настолько личное, что Тэхёну показалось: весь мир исчез. Остались только они вдвоём — и крошечная жизнь внутри него.       Дракон слушал. Его глаза были прикрыты, дыхание — медленным и глубоким.       «Наш. Маленький. Тёплый»       Голос в голове Тэхёна звучал удивлённо, почти благоговейно. Дракон отдёрнул морду и уставился на живот омеги с таким выражением, словно увидел чудо.       Пинок.       Тэхён рассмеялся.       — Почувствовал что-то интересное?       «Да. Ножка или ручка»       Дракон снова прижался мордой — на этот раз ещё осторожнее, ещё нежнее. Тэхён гладил его по тёплой чешуе, перебирал пальцами пластины, от чего в ответ от удовольствия.       «Люблю»       — Он тоже тебя любит, — прошептал Тэхён, прижимая ладонь к животу.       Дракон издал звук — низкий, вибрирующий, полный такой нежности, что у Тэхёна защипало в глазах. А потом в его голове прозвучало — тихо, почти шёпотом, но с такой силой, что сердце забилось быстрее:       «Я буду защищать. Всегда. Тебя. Малыша. Нашу семью»       Они сидели так долго. Огромный черный дракон и его пара. И где-то внутри Тэхёна, в такт их сердцам, билась крошечная жизнь — обещанием, надеждой, любовью. А кончик драконьего хвоста всё ещё подрагивал от счастья.       «Наш. Всё наше»

***

      Тэхён заметил это, когда сидел в их покоях и расчёсывал волосы перед сном. С кончиков пальцев сорвались искры — крошечные, золотистые, — вспыхнули на долю секунды и погасли, не оставив следа ни на коже, ни на деревянной ручке гребня. Замер. Уставился на свою ладонь так, словно видел её впервые.       Показалось? Усталость? Отблеск свечи?       Медленно повернул руку к свету, разглядывая пальцы. Ничего. Ни покраснения, ни тепла, ни намёка на только что сорвавшееся пламя. Но внутри, глубоко-глубоко, ещё пульсировало странное, незнакомое ощущение — как будто где-то под сердцем проснулось что-то, чего он раньше в себе не замечал.       Он не рассказал Чонгуку. Возможно, зря. Возможно, стоило бы признаться сразу. Но слова застревали в горле каждый раз, когда пытался их произнести. Но искры появлялись снова. Через несколько дней — когда коснулся дверной ручки, и металл на мгновение стал тёплым под пальцами. Ещё через пару дней — когда потянулся к чашке с чаем, и вода пошла рябью, хотя он её даже не задел. А однажды утром, проснувшись раньше альфы, увидел, как подушечки пальцев светятся — мягко, едва заметно, словно светлячки в летней траве.       Он прижал ладонь к груди и зажмурился. Это не было больно. Не было страшно. Но это было чужое — или, наоборот, слишком своё, такое, чего он никогда в себе не знал. Он начал наблюдать за собой осторожно, украдкой, как наблюдают за незнакомцем, и чем дольше длилось это тайное изучение, тем яснее понимал: магия просыпалась не от беременности. Она просыпалась от него самого. Возможно, драконья метка создала то, что в человеческом теле не предусмотрено природой. Возможно, ребёнок стал катализатором. Он не знал. И именно это пугало сильнее всего.       Однажды вечером, когда дракон сидел за столом и просматривал бумаги, Тэхён стоял у окна и смотрел на свои руки. С кончиков пальцев снова сорвались искры — на этот раз ярче. Он быстро сжал кулак, спрятал ладонь в складках одеяния. Чонгук ничего не заметил.       Проходили дни, а он всё молчал, и чем дольше откладывал, тем тяжелее становилось признаться — не потому что боялся реакции, а потому что сам ещё не разобрался в себе. Он чувствовал: это знание должно созреть, оформиться во что-то, что можно будет облечь в слова. И он ждал, а искры продолжали появляться — по ночам, на границе сна и яви, в тихие моменты, когда никто не видел. Они не обжигали. Они грели. И Тэхён всё чаще ловил себя на мысли, что эта сила — не проклятие. Она — дар, который он пока не научился принимать.       Срок беременности между тем подходил к концу. Тэхён уже не просто ходил вразвалочку — он передвигался медленно, обеими руками придерживая низ живота, словно боялся, что драгоценная ноша выскользнет раньше срока. Чонгук сходил с ума от умиления каждый раз, когда видел его таким.        Но сам омега чувствовал иначе. Что-то изменилось во дворце — в самом воздухе, в людях, заполнявших коридоры, во взглядах, которые он ловил на себе. Первым он заметил Хранителя обетов. Старейшина стал появляться чаще — не в покоях, не с визитами, а где-то на периферии. Тэхён видел его в дальнем конце коридора, когда шёл в сад. Видел у окна библиотеки, когда заходил за книгой. Видел во внутреннем дворе, когда спускался к фонтану. Хранитель никогда не подходил, не заговаривал. Просто стоял и смотрел — внимательно, изучающе, с тем самым выражением, которое омега уже научился распознавать: он что-то знал. Что-то, о чём не говорил.       А потом тревога расползлась шире — на стены, на слуг, на привычные звуки. Тэхён стал ещё меньше доверять пространству вокруг себя. Он не мог объяснить, откуда взялось это чувство. Никто не делал ему ничего плохого, никто не сказал грубого слова, но внутри поселилось нечто чуждое — будто воздух сгустился и ждал чего-то. Он начал проводить больше времени в одиночестве. Чонгук уходил в дела Империи с головой, и Тэхён не винил его — он понимал. В  отсутствие альфы он словно переставал доверять даже тем, кому доверял всегда. Контактировал лишь с Чимином и Сокджином — только эти двое не вызывали смутного, трудно объяснимого напряжения.       Однажды тоска по мужу сделалась настолько невыносимой, что Тэхён сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он подошёл к шкафу, распахнул дверцы и принялся вытаскивать всю одежду Чонгука. Всё летело на кровать. Он раскладывал вещи по кругу, сминал, сворачивал валиками, создавая подобие гнезда, а потом забрался в середину, укрылся плащом, прижался щекой к ткани, хранившей запах альфы, и впервые за долгое время выдохнул спокойно. Так его и нашёл Чонгук — вернувшийся раньше обычного. Он замер на пороге спальни. Его омега лежал посреди вороха его одежды, уткнувшись носом в старый шарф, и выглядел при этом до того трогательным и беззащитным, что у Императора перехватило дыхание. Он не стал ничего говорить. Просто пересёк комнату, забрался в гнездо и обнял мужа.       А через несколько дней случилось то, чего никто не ждал. Чимин отлучился на кухню за фруктами — они собирались провести вечер на балконе, тихо, по-дружески. Тэхён в это время стоял в ванной перед зеркалом, в одном лёгком халате, нанося на живот крем, как учил лекарь. Двигался он медленно — мешала неповоротливость последних недель.       В дверь постучали.       — Господин Тэхён? Ваш фрейлин попросил меня помочь Вам.             Он вздрогнул. Не ждал. Думал, Чимин вернётся сам. Резко обернулся — слишком резко для своего положения — и увидел в дверях незнакомого слугу. Молодого омегу, почти мальчика, с испуганными глазами.       Страх оказался мгновенным. Не разумным — животным. Он стоял полуголый, беззащитный, с огромным животом — и с чужим человеком в маленьком пространстве. Тэхён вскинул руку, пытаясь заслониться.        И мир взорвался. С ладоней сорвалось пламя — не крошечные искры, а настоящее, золотое, ревущее. Оно ударило в стену, в дверь, в зеркало. Всё вокруг вспыхнуло. Слуга закричал, отшатнулся, рухнул на колени, прижимаясь лбом к полу и выставляя вперёд дрожащие руки. Тэхён закричал тоже — от ужаса перед тем, что он только что сделал. Его тело светилось, золотая пелена окутывала его, как вторая кожа, руки горели в прямом смысле, и пламя плясало на кончиках пальцев, не обжигая его самого, но пожирая всё вокруг. Запахло палёным деревом и раскалённым камнем.       Грохот услышали все. Первым ворвался Чонгук. Он был в кабинете этажом ниже и почувствовал всплеск магии через метку — резкий, обжигающий, от которого внутри всё сжалось в ледяной ком. За ним бежали Юнги, Сокджин, Чимин, выронивший поднос с фруктами прямо в коридоре. Слуги, стража, лекарь — через минуту ванная комната была окружена толпой, замершей в ужасе.       Первое, что сделал дракон — сорвал с себя верхнюю одежду и одним движением укрыл Тэхёна, пряча его тело от чужих глаз. Второе — притянул мужа к себе, закрывая собой. Его ладони легли на плечи омеги.       И магия утихла. Просто погасла. Пелена рассеялась, пламя на пальцах дрогнуло и исчезло, оставив после себя только дрожь в кончиках пальцев. В этот момент Юнги шагнул вперёд. Он не спрашивал разрешения, не оценивал обстановку — просто вскинул руку и выпустил короткое, точное заклинание. Воздух сгустился, пошёл рябью, и через мгновение от пожара не осталось ничего. Ни дыма, ни копоти, ни оплавленного камня. Словно ничего и не произошло. Только испуганный слуга, всё ещё стоящий на коленях, да дрожащий Тэхён в объятиях мужа напоминали о том, что здесь только что случилось.       Чонгук медленно повернул голову к слуге. В его взгляде читался холодный, стремительный расчёт: он уже оценивал степень угрозы, уже решал, что делать с тем, кто посмел напугать его пару.       — Я ничего не сделал! — выкрикнул юноша, всё ещё прижимаясь лбом к полу. — Я просто вошёл! Меня послал господин Чимин! Я не виноват, клянусь, я ничего не... я только хотел помочь...       — Он не виноват! — голос Тэхёна прозвучал громче, чем он сам ожидал. Слёзы текли по его щекам, плечи дрожали. — Это я! Я! Я испугался, я не... я не понимаю, как это вышло! Он просто вошёл, а я...я не хотел...Я не чудовище!       Он разрыдался. Не от боли — от страха, от вины, от того, что весь дворец сбежался на его крик.        Чонгук прижал его к себе крепче. Одна ладонь легла на затылок Тэхёна, вторая — на поясницу.       — Тихо, всё хорошо. Никто не виноват. Это магия. Она просто проснулась.       — Я не хотел... — всё ещё всхлипывал омега.       — Я знаю. Знаю. — Чонгук гладил его по спине, не обращая внимания на толпу за спиной.       Первым опомнился Хранитель обетов. Он возник в дверях, отодвинул плечом Юнги, обвёл взглядом комнату и замер.       — Вот значит как, — произнёс он негромко, ни к кому не обращаясь. — Всё-таки пробудилась.       Чонгук резко повернул голову.       — Что пробудилась?! Вы знали?!       — Знал, — спокойно ответил старейшина. — Но не был уверен до сегодняшнего дня.       Он ненадолго замолчал, внимательно глядя на Тэхёна, и затем добавил с неожиданной для его сухого тона теплотой, едва заметно тронув уголки губ:       — Ты не чудовище, супруг Императора. Впрочем, как и мы.       Лёгкая улыбка скользнула по его лицу.       — Ты — драконья пара. И в этом твоя сила. Не бойся её… познакомься с ней.       Сокджин, стоявший в дверях с Чимином под боком, тихо присвистнул. Юнги оглядел идеально чистые стены — профессиональная привычка. Слуга, всё ещё бледный, поднялся на ноги, и Чимин, опомнившись, мягко взял его за плечо и вывел из комнаты, шепча успокаивающие слова.       Когда шаги за дверью стихли и голоса растворились в глубине коридора, в покоях повисла звонкая тишина, которая приходит только после того, как отгрохочет буря. Не тревожная — опустошённая. Как будто сам воздух ещё помнил, что здесь только что бушевало пламя, а теперь не знал, что делать с внезапным покоем.       Закутанный Тэхён сидел на краю постели и смотрел в одну точку где-то на стене. Пальцы его всё ещё подрагивали — мелко, противно, хотя магия угасла до последней искры ещё в тот момент, когда муж прикоснулся к нему. Он не плакал. Слёзы кончились там, в ванной, вместе с криком и огнём. Но внутри было пусто и зябко, словно кто-то выскреб всё, что там было, и оставил только эхо.       Чонгук опустился перед ним на корточки. Взял его руки в свои — большие, горячие, всё ещё чуть дрожащие от пережитого напряжения, — и поднёс к губам.       — Ну что, лисёнок, — произнёс он негромко, и в голосе его проступила та самая тёплая, ленивая усмешка, которую Тэхён уже любил больше всего на свете. — Решил устроить пожар в собственной ванной? Должен признать, это было эффектно. Не самый оригинальный способ привлечь моё внимание, но действенный — я прибежал быстрее, чем на любой совет.       Тэхён моргнул. Поднял на него глаза — красные, опухшие, но уже не испуганные. Просто уставшие.       — Ты... ты правда шутишь? Сейчас? После того, что я...       — А когда ещё, если не сейчас? — Чонгук поцеловал его ладонь — в самый центр. Потом каждый палец по очереди, не торопясь. — Ты цел. Я цел. Слуга цел, и с ним уже возится Чимин. Стены целы — Юнги постарался на славу. Ты был великолепен. Я, кажется, тоже не опозорился.       — Ты был в ярости, — прошептал омега, и его губы дрогнули. — Я видел твоё лицо. Ты смотрел на меня так, будто...       — Я был в ужасе, — перебил и поднял на него взгляд. В его тёмных глазах всё ещё плясали золотые искры, но теперь в них не было ни гнева, ни страха. Только что-то глубокое, обнажённое. — Когда я почувствовал твою магию через метку — резкую, горячую, незнакомую, — я подумал, что ты умираешь. Что я снова тебя теряю. И когда я ворвался туда, я уже не был Императором, не был драконом, не был никем. Я был просто мужем, который думал, что его пара снова в опасности. Ты веришь мне?       Тэхён смотрел на него долго. Очень долго. А потом его плечи опустились, и он выдохнул — длинно, прерывисто, словно сбрасывая с себя невидимый груз.       — Я тебе верю.       Чонгук поднялся, потянул его за собой. Пиджак соскользнул с плеч, и дракон, не дав мужу замёрзнуть, тут же притянул его к себе — плотно, всем телом. Одной рукой обхватил за талию, второй — за затылок, зарываясь пальцами в спутанные после ванной волосы. И начал целовать. Медленно. Бережно. В висок, куда падала светлая прядь. В лоб, где ещё не разгладилась тревожная складка. В кончик носа, всё ещё красный от слёз. В припухшие веки — сначала левое, потом правое. В уголки губ, которые дёрнулись в попытке улыбнуться.       — Я люблю тебя, — говорил между поцелуями, и каждое слово впечатывалось в кожу теплом. — Ты только что зажёг огонь, который горит ярче любого драконьего пламени, и я в полном, абсолютном восторге. Я никому тебя не отдам — ни страху, ни магии, ни дьяволу, ни судьбе.        Тэхён всхлипнул — но теперь это был не звук страха. Облегчение. Глубокое, тёплое, разливающееся по телу, как горячий чай после долгой прогулки под дождём. Он уткнулся лицом в плечо мужа и замер, а Чонгук гладил его по спине — медленно, ритмично, покачивая в такт дыханию.       — Хранитель ждёт нас, — произнёс дракон через некоторое время, но не сделал попытки отстраниться.       — Подождёт, — пробормотал Тэхён в его плечо. — Он старый и терпеливый.       Чонгук тихо рассмеялся и поцеловал его в макушку.       — Ещё пять минут. А потом я тебя одену, причешу, и мы пойдём слушать, что он скажет. Договорились?       — Договорились.       Эти пять минут они провели в тишине — просто стояли посреди спальни, прижавшись друг к другу, и дышали. А потом Чонгук, как и обещал, усадил Тэхёна на стул перед зеркалом, взял гребень и принялся расчёсывать его спутанные пряди — медленно, бережно, пропуская их сквозь пальцы с той нежностью, с какой не касался, кажется, ничего в своей жизни. Тэхён смотрел на их отражение и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он больше не боялся. Он вообще переставал бояться, когда этот мужчина был рядом.       Хранитель ждал их в башне. В его кабинете, пропахшем травами и старыми манускриптами, было тихо, только огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Когда Императорская чета вошла, старейшина сидел в своём кресле и выглядел так, словно не было только что ни пожара, ни толпы, ни криков. Только золотистые глаза смотрели внимательнее обычного, да пальцы, сложенные на коленях, чуть заметно постукивали по ткани одеяния — единственный признак того, что он ждал.       Чонгук усадил Тэхёна в кресло напротив, а сам встал рядом — ближе, чем требовал этикет. Ладонь легла на плечо омеги, и Тэхён накрыл её своей.       — Что это было? — произнёс дракон без предисловий.        Хранитель переплёл пальцы и заговорил — спокойно, размеренно, словно читал лекцию в академии:       — Ваш межрасовый брак — явление новое и неизученное даже для меня. Не тебе ли, Чонгук, знать, что в Эстерионе такое происходит впервые. Я наблюдал. Сопоставлял. Строил предположения. И сегодня мои предположения подтвердились.       Он сделал короткую паузу и перевёл взгляд на Тэхёна — не изучающий, а почти отеческий.       — Драконья магия полностью приняла тебя. Для дракона собственная магия — очень личная вещь, быть может, самая личная из всего, что у него есть. Ею не делятся. Её не передают. А у вас произошло именно это: магия Чонгука сотворила магию в тебе. И твоя беременность... — уголки губ старейшины едва заметно дрогнули, — ...признаюсь, я не думал, что она наступит так быстро.       Чонгук и Тэхён переглянулись. Омега покраснел до кончиков ушей. Дракон кашлянул в кулак и, кажется, впервые в жизни не нашёлся, что ответить.       — Более того, — продолжил Хранитель, деликатно не заметив их смущения, — я полагаю, что магия зародилась в нём раньше, чем беременность. Она дремала где-то глубоко, ожидая своего часа. А плод вашей любви разбудил то, что уже было.       Он снова посмотрел на Чонгука — теперь уже строже.       — Ответственность за эту магию лежит на тебе в первую очередь. Она — продолжение твоей. Значит, только ты можешь научить Тэхёна управлять ею. Сейчас, когда он носит ваше дитя, магия особенно нестабильна. Он уязвим. Ему нужен ты — не как Император, а как альфа, как муж, как дракон, чья сила породила его силу.       Чонгук сжал плечо Тэхёна. Тот, не отрываясь, смотрел на Хранителя — в голубых глазах читалось смятение, но уже не страх.       — А роды? — спросил дракон. — То, что случилось сегодня... это может повториться? Мы должны быть готовы.       — Должны, — согласился старейшина. — Я уже разослал приглашения лучшим лекарям и повитухам Эстериона. Никто не знает, как пройдут роды у человека, носящего драконье дитё, поэтому мы соберём всех, кто может понадобиться. — Он перевёл взгляд на Чонгука. — Твоя близость, твоя магия, твой запах — всё это будет поддерживать его. Тэхёну понадобятся все, кому он доверяет.       Младший прижал ладонь к животу и глубоко вдохнул — так, словно впервые за весь разговор позволил себе поверить, что всё будет хорошо. Чонгук переплёл его пальцы со своими и посмотрел на Хранителя.       — Мы будем готовы.       Старейшина кивнул и откинулся на спинку кресла.       — Тогда ступайте. И постарайтесь больше не устраивать пожаров. Я предпочёл бы провести оставшееся до родов время в тишине.       Тэхён невольно улыбнулся — впервые за этот бесконечный, выматывающий день. Чонгук поднял мужа с кресла, обнял за плечи и повёл к выходу. У самой двери он обернулся.       — Спасибо.        Хранитель махнул рукой.       — Идите уже. И дайте старику покоя.

***

      К вечеру малый обеденный зал преобразился. Слуги зажгли свечи — не магические, а настоящие, восковые, — и их живой, дрожащий свет наполнял помещение уютом, которого не могли дать даже самые искусные заклинания. На столе, накрытом светлой скатертью, уже стояли первые блюда, и запах горячего хлеба смешивался с ароматом трав и пряностей.       Первыми, разумеется, явились Сокджин, Намджун и близнецы. Минсу и Мюнги ворвались в зал с такой скоростью, словно за ними гналась стая диких драконов, и тут же принялись исследовать пространство — заглянули под стол, проверили, нет ли там чего интересного, и, не обнаружив ничего, кроме ножек стульев, разочарованно вздохнули.       — Это потому что ты их разбаловал, — заявил омега мужу, усаживаясь. — В прошлый раз ты разрешил им строить баррикаду из хлебных палочек, и теперь они думают, что каждый ужин — это осада крепости.       — Я не разрешал, — возразил Намджун. — Я просто не успел запретить.       — Вот именно. Ты не успеваешь. А я потом расхлёбываю.       — Ты не расхлёбываешь. Ты комментируешь.       — Это одно и то же.       Чимин и Юнги вошли почти одновременно, но не вместе — один чуть раньше, другой чуть позже, с неизменным выражением лица, которое ничего не выражало, но при этом говорило больше любых слов. Он сел рядом с Чимином — не напротив, не через стул, а именно рядом, и это было заявление посерьёзнее любого признания.       Сокджин, разумеется, заметил.       — Советник, — произнёс он, поигрывая бокалом, — я смотрю, Вы решили, что раз уж нас всех сегодня чуть не подожгли, то можно больше ничего не скрывать?       — Я ничего не скрывал, — ответил Юнги ровно.       — О, конечно! Я заметил. Я всё замечаю. У меня глаз-алмаз.       — У тебя глаз-скандал, — пробормотал Намджун.       Чимин залился краской и спрятал лицо в ладонях.       — Мы просто… — начал он, но Юнги перебил, и это, пожалуй, был первый случай, когда советник перебил кого-то не по долгу службы, а по велению сердца:       — Мы вместе. Это не тайна. Просто мы не хотели объявлять об этом, пока всё не уляжется       — Всё улеглось, — сказал Чонгук, входя в зал под руку с Тэхёном. — Война закончилась. Пожары потушены. Так что можете объявлять.       — Уже объявили, — заметил Юнги.       — Я подтверждаю, — добавил Чонгук, усаживая Тэхёна на стул и только потом садясь сам.       — Как Император и как друг. Хотя как друг я бы ещё добавил, что Чимин заслуживает кого-то получше.       — Эй! — возмутился Чимин, но улыбка уже расцветала на его лице, и Юнги, глядя на него, чуть опустил уголки губ. Не улыбнулся. Но почти.       Тэхён, устраиваясь поудобнее, повернулся к Чимину и драматично прижал ладони к округлившимся щекам.       — Мой лучший друг, — произнёс он трагическим шёпотом, — скрывал от меня свои отношения! Скрывал! Чимин, как ты мог?!       — Я не скрывал, — пробормотал Чимин. — Просто… оно само как-то…       — Само?! — Тэхён вскинул бровь и повернулся к мужу. — Чонгук, ты слышал? Оно само! Мой лучший друг состоит в отношениях с советником, и я узнаю об этом последним. Я требую компенсации.       — Какой именно? — Чонгук уже откровенно веселился.       — Ещё не придумал. Но потребую. — Он опустил взгляд на свои пальцы, которые лежали поверх скатерти, и с преувеличенной задумчивостью принялся их разглядывать. Покрутил перед лицом Чимина, едва не задев того по носу. Повернул к свету. Прищурился. — Может, мне удастся вызвать свои знаменитые искры от возмущения? Вот прямо сейчас. Чимин, смотри: я концентрируюсь. Я думаю о том, как ты молчал. Я думаю о том, как ты краснел при каждом его взгляде и думал, что никто не замечает. Я думаю…       Искры не появились. Кончики пальцев оставались совершенно обыкновенными. Тэхён вздохнул:       — Не работает. Наверное, потому что я всё равно за тебя рад.       Чимин всхлипнул от смеха, придвинулся ближе и обнял его — осторожно, чтобы не потревожить живот. Тэхён обнял в ответ, и на несколько мгновений они снова стали теми двумя омегами на холодном балконе, у которых не было ничего, кроме друг друга. А теперь у них было всё.       В этот момент малыш решил напомнить о себе. Тэхён охнул и прижал ладонь к животу. Чонгук мгновенно оказался рядом.       — Что? Толчок? Сильный?       — Нет… — омега улыбнулся и взял его руку, прижал к тому месту, где только что ощутил движение. — Просто… активный. Ему, кажется, нравится, когда все смеются. Прямо как его папочка.       Чонгук замер, чувствуя под ладонью лёгкую, почти невесомую волну — словно крошечная ладошка или пяточка толкнулась изнутри, приветствуя его. Его лицо дрогнуло — на миг, на долю секунды, — но Тэхён увидел. Увидел, как расширились зрачки, как приоткрылись губы, как что-то огромное, древнее, драконье внутри мужа замерло в священном трепете. И так было всегда, когда старший прикасался к его животу.       И тогда Чон, совершенно не думая о том, что за столом сидят друзья, что близнецы могут поднять головы, что Сокджин непременно отпустит очередную колкость, притянул Тэхёна к себе и поцеловал. Не коротко, не сдержанно — глубоко, властно, но в то же время с такой бесконечной нежностью, что у омеги подкосились ноги, хотя он сидел. Ладонь дракона всё ещё лежала на животе, ощущая каждое движение их ребёнка, а вторая скользнула по шее Тэхёна, по скуле, запуталась в светлых волосах. Он целовал его так, словно пытался сказать без слов всё, что чувствовал, — всю любовь, весь страх, что остался позади, всю надежду, что лежала впереди. И Тэхён ответил. Его пальцы легли на щёку Чонгука — ту самую, которую когда-то ударил в саду, — и теперь гладили её с такой любовью, что у Сокджина, наблюдавшего эту сцену, защипало в глазах. Хотя он никогда бы в этом не признался.       Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали неровно. Тэхён провёл большим пальцем по шраму на щеке мужа.       — Ты невозможный.       Юнги, всё это время сохранявший каменное выражение лица, вдруг произнёс с той самой суховатой иронией, которая заменяла ему нежность:       — Ещё одна персона в вашей компании. И, кажется, самая громкая.       — О, да, — поддержал Сокджин, подмигивая Тэхёну. — Малыш уже участвует в общем веселье. Определённо дракон. Определённо с характером. Определённо в папу.       — В которого именно? — уточнил Чонгук, всё ещё не убирая ладони с живота мужа.       — В обоих, — хором ответили Сокджин и Чимин.       Смех прокатился по столу, как волна, — близнецы захихикали, не поняв причины, но решив, что раз взрослые смеются, значит, и им можно. Чимин утирал выступившие от хохота слёзы, Юнги незаметно придвинулся к нему ещё на полсантиметра, а Тэхён сидел, откинувшись на плечо мужа, и чувствовал, как внутри пульсирует тепло — не магия, а что-то гораздо более древнее и сильное. Счастье. Простое, обыкновенное, человеческое счастье — быть рядом с теми, кого любишь.