собачьи повадки

— Если что, её держи за ошейник, а на остальных рявкай прям, помнишь? Не за поводок, за ошейник! Хотя она-то вряд ли бросаться будет, это только если Шашлык, он тот еще гондон иногда… Антон кивает, повторно выслушивая торопливый инструктаж Дмитрия. Он выглядит каким-то нервным, жуёт губами сигаретный фильтр, вечно оглядывается на ведущую во двор дверь, между бровей — короткая морщинка, которую навязчиво хочется разгладить подушечкой пальца. Сегодня они наконец-то знакомят окрепшую Русалочку с остальными. По правде сказать, Антону казалось, что это можно было сделать ещё неделю назад, или уже не делать вовсе — всё равно он скоро заберет её к себе. Но Дима, непонятно зачем, тянул до последнего, а о домашней передержке и слышать ничего не хотел, «пока она не социализируется с другими собакам». Грозил тем, что иначе она будет бояться всех, кого встретит на улице, или, наоборот, кидаться на них — «тебе надо такую радость?». Антону такой радости не надо, но он никогда бы не подумал, что приюты настолько обстоятельно подходят к подготовке животного к переезду в новый дом. Обычно он слышал обратное — как бы зоозащитники ни любили своих подопечных, они всегда делают всё возможное, чтобы поскорее их пристроить. В таких местах текучка постоянная: животных много, рабочих рук мало, ресурсы околонулевые, финансы поют романсы. Чем быстрее закроешь историю с очередным голодным ртом, тем лучше. Но Дмитрий, видимо, из идейных. Даже из воинствующих. Каждый приезд Антона он сопровождает очередным едким комментарием и каким-нибудь новым дурацким заданием, которое тот обязан выполнить, «потому что как ты иначе справишься с собакой!». Антон сильно сомневается, что при содержании одной собаки ему придется заниматься чисткой тридцати кошачьих лотков или уборкой вольера, рассчитанного на десятерых псов, но подчиняется спокойно и безропотно. Дмитрию, видимо, просто доставляет удовольствие наблюдать за чужой работой, бездельничая. Какой тут горящий огонь, какая текущая вода, когда мажор спину горбатит! Вот где зрелище, остальное рядом не стояло! Что ж, если это единственная радость в его жизни, Антон не против услужить. Его этот новый опыт даже развлекает. — Всё, солнышко, пошли, — Дима приседает на корточки, треплет Русалочкину морду и целует в мокрый нос. — Не бойся, никто не будет тебя обижать, или я их сам обижу. Русалочка в ответ лижет чужое лицо, ставит передние лапы на Димины широкие плечи, виляет хвостом так, что он ударяет её по бокам. Антон чувствует, как уголок губ сам собой дергается вверх. Есть в таких искренних сценах что-то трогательное, что-то, что размораживает корку на сердце. Собачая магия беззаветной преданности и абсолютной привязанности. Антона умиляет эта нежность, даже если она направлена не на него самого. Двор встречает лаем, от которого закладывает уши, от виляния хвостов, кажется, поднимается ветер. Собаки помоложе, наконец, воочию увидев гостью, чей запах давно чуяли из-за закрытых дверей, бросаются грудью на сетку вольера, пытаясь её перепрыгнуть. Те, что постарше, только навостряют уши и активнее тянут носом майский воздух. — Ну тихо, тихо, разорались! — Дима отходит к вольеру, жестом командуя Антону не подходить. Русалочка жмется к его ноге, напуганная, но заинтересованная. Застыв на месте, смотрит на новых соседей, не мигая, стойко сносит тираду маленького Фунтика, которого едва не разрывает на клочки от такого громкого лая. Антон наклоняется, чтобы подбадривающе погладить её по холке и шепнуть уверенно: — Твои новые друзья. Дмитрий не торопится: поджигает сигарету, затягивается и выдыхает, пока влажные собачьи носы тычутся ему в ладонь через ячейки сетки. Успокаивает ораву своей ниочемной расслабленной болтовней, и Антон в который поражается его способности общаться с собаками, как с равными, всё понимающими существами. Каждая сгенерированная им из воздуха глупость почему-то имеет отклик в собачьей душе — они улыбаются своими широкими дружелюбными пастями, когда улыбается он; они стыдливо поджимают хвосты, когда он строжится; они смешно склоняют головы на бок, когда он что-то рассказывает, будто бы и вправду слушают. Пару дней назад Антон вырвался из города в приют только ближе к вечеру, будучи уверенным, что, возможно, никого уже не застанет, и придётся разворачиваться, возвращаясь назад в пустую квартиру забитыми городскими дорогами и дыша вечерней пылью. Его обычное место для парковки заняли какие-то фуры, и до приюта пришлось немного пройтись пешком. Дима был там, один. Играл на гитаре. Собакам. Закат золотил желтый гитарный бок, рисовал прерывистые очертания нимба на русых волосах. Собаки — заворожённые, разморенные жарким днем, беззаветно влюблённые — слушали его, улегшись вокруг в тускнеющие лужи гаснущего солнечного света. Вечерний ветер ласково трепал их шерсть, а голос — низкий, прокуренный, но полный какой-то щемящей тоски и нежности — разливался безмятежностью по их мордам. И Антон, как-то глупо застыв на месте и вцепившись в брелок автомобильных ключей, вдруг понял, что таким же волшебником ему никогда не стать. Всю обратную дорогу, позабыв про излюбленную классику, он слушал «Луч солнца золотого». Сегодняшний момент, конечно, не настолько задушевно-магический, но все равно помогает вспомнить, за что Антон вообще зауважал это ходячее недоразумение. Дмитрий может не быть выдающимся кинологом с престижными корочками — а есть ли вообще престижные кинологические институты? — но он делает свою работу. Иногда из-под палки, иногда ленясь, часто — матерясь под нос или на собак, но в каждом его действии видна отдача, искренность и любовь. — Чё вы там, готовы? — Дима кивает, казалось бы, Антону, но смотрит на Русалочку, и разговаривает будто бы только с ней, и ей же улыбается, когда она, обрадовавшись его голосу, коротко виляет хвостом, — Открываю тогда. В следующие минуты Антона засасывает водоворот из меховых спин и хвостов. Лай на время прекращается, сменяясь обнюхиваниями. Смущенная таким пристальным вниманием Русалочка не отходит от Антона, но, не заметив явной агрессии, вскоре сама начинает активнее подходить к остальным. Даже от огрызающегося Горошка пятится только поначалу, несколько минут — и ставит его на место рыком. Дима как-то сам собой вырастает рядом, приваливается спиной к обшарпанному кирпичному боку первого этажа и смотрит на Антона довольно, бычкуя сигарету о стену. — Знаешь, чё общего у собак и педиков? И те и другие при знакомстве лезут под хвост. Дмитрий лыбится во все тридцать два, сияет, гордый своим невероятным остроумием, и Антон вспоминает, что вещей, за которые он его не уважает, всё еще предостаточно.

***

Связка ключей падает на пол мимо медного крючка ключницы с таким грохотом, что, кажется, звук отражается от стен. Антон поднимает её, всё ещё гремящую в руке, со второй попытки вешает на свое место, и как-то одномоментно подкосившись оседает на пуф в прихожей. В квартирной тишине каждый звук оглушителен. Выпавшие из рук ключи, гудение посудомойки, мерный гул микроволновки, шелест воды в кране. Антон благодарен себе за отсутствие механических настенных часов — тиканье бы довело его до ручки. На этих квадратных метрах дышат и издают звуки только неодушевленные предметы, он сам же — молчит, прислушивается и задыхается. Глупо отрицать свою сформировавшуюся привязанность к приюту и тем эмоциям, что он даёт. Конечно, большей частью он ездит туда только ради Русалочки, ведь ещё немного, и его курс молодого родителя будет пройден, а квартира перестанет быть пустой. Но дело не только в ней. Он привык к повадкам других собак и даже приучил Яру давать себе лапу. Перестал морщиться при взгляде на куриные головы или лапы, узнал, на какие компоненты в составе ориентироваться при выборе корма, даже если ему совсем нет нужды экономить. Запомнил по именам всех кошек и перестал брезговать при уборке лотков или собачьего вольера. Вспомнил, что за пределами своей черепной коробки — забитой до отказа — и грудной клетки — абсолютно пустой — в жизни ещё что-то бывает. Что-то живое и искреннее, ради чего она вообще приобретает смысл. Его изначальное раздражение по отношению к Дмитрию поутихло ещё после второй недели и окончательно испарилось, когда он встретил его на рабочем месте за общепитовской кассой. Если вспомнить, что он ещё и студент, то совмещение работы с волонтёрством, которому он уделяет не меньше четырех дней в неделю, начинает казаться совершенным героизмом, а его привычка хамить и плоско шутить — всего лишь признаки уставшего и недоверчивого человека. С ужасным чувством юмора. Что толку на него злиться? На дураков не обижаются. Такие люди не корректируют поведение после жесткого выстраивания границ или высказывания претензий, зато могут в своем отношении развернуться на сто восемьдесят градусов, если ты сделаешь что-то по их мнению «крутое». Антон почти уверен, что никакая его спонсорская помощь дружелюбное отношение не будут оценены так же высоко, как сальто назад или попадание струей мочи в горлышко бутылки. Пока что наибольшее количество баллов в глазах Дмитрия Антону явно прибавили знание анекдота про улитку и бар и случайно проскочившее в речи «Пиздец, блять», когда он наступил в собачье дерьмо. И то, на уважение это не тянуло — Антон просто был повышен в Диминой иерархии с мажора обыкновенного до человека разумного. Любой другой бы назвал это регрессией. Сегодня в очередной раз был поднят разговор о том, что Русалочке пора отправляться на домашнюю передержку — Антону дадут испытательный срок, будут с ним регулярно на связи с советами и наставлениями, и, если все будет хорошо, собака останется у него уже навсегда. Нурият была готова организовать все уже на днях, в то время как Дима продолжал настаивать на «проблемности» собаки, на её недостаточной социализации и не до конца окрепшей лапе. Ничего из этого Антон не видит в упор. И он мог бы воспротивиться, мог бы выйти на открытый конфликт, тыкнуть Дмитрия пальцем в грудь и указать на его место — где-то между собачьих подстилок и мисок с перловкой, но не стал. Потому что ему нужна не только Русалочка. Ему нужен весь приют. Шумная атмосфера въелась под кожу вместе с неприятными, но уже привычными животными запахами, незаметно для него самого, но накрепко вплелась корнями в сердце. Субпродукты и крупы, прогулки по солнцу и по хлюпающей под ногами грязи, обслюнявленные мячики, кости и палки, собачий лай и кошачьи вопли — всё это уже и его реальность тоже. Когда он заберет Русалочку домой, все закончится. Антон открывает галерею — как он и думал, за последний месяц там нет никаких фотографий, кроме приютовских. Вот напуганная Русалочка ютится в своем углу в их вторую встречу. Вот Рыжик с Бортиком играют в перетягивание каната. Вот Яра дает Антону лапу. А вот Дмитрий пытается накормить лекарством Нору — строптивую кошачью даму с почечной недостаточностью, и у них обоих здесь очень смешные морды. А здесь он стоит на весах, взяв на руки Русалочку, и радуется привесу — уже двенадцать килограмм. И вот ещё Дмитрий, в этот раз валяется в грязи, придавленный к земле Дюной. Это вот Антон вычесал из Онуфрия ещё пару собак. Первая прогулка с Русалочкой — Дима дает ей лакомство за то, что она спускается с крыльца. А это снова он — сделанная втихушку фотография его с гитарой. Дима ругается на Бортика, Дима дремлет с Горошком на коленях. Как-то его тут… многовато. Не отходит от собак, вот и попадает на все фотографии. Антон блокирует телефон. Сует ноги в тапки и шаркает на кухню, ставит чайник, опускается на стул так же обессилено и подкошенно, как было и несколько минут назад в прихожей. Пытается представить, что он здесь сейчас не один, что комнатная пустота не смотрит внутрь него навсегда потерянными голубыми глазами. Что у его ног сейчас сидит Русалочка, уложив голову ему на колени. Что они вместе смотрят телевизор, гуляют и играют в «поймай». Что перед сном она зевает, смешно скруглив язык, и прыгает к нему на постель, не желая оставаться в лежанке, и, сопя под боком, избавляет его от бессонницы. Это счастливые образы, уютные, и Антон даже ловит себя на подобии улыбки. Но в неодиночестве должен звучать человеческий голос. Приют нужен ему не только из-за собак.

***

В «Верного друга» Антон теперь ездит чаще, чем другие люди на работу, его график — 7/0. Девушки продолжают быть с ним вежливыми и обходительными, но если у Нурият это выходит естественно, но все время как-то на бегу, то у Алисы — подчас натужно. Из-за отсутствия искренности у Антона не получается проникнуться — нет, плохое слово, просто привыкнуть — так же, как Дмитрием. Сегодня он выглядит ещё более помятым, чем обычно. Антон замечает, как Рубильник пытается разгрызть постоянно ускользающую от него жестянку из-под энергетика, ещё одну такую же, раздавленную, гоняют по двору мелкие Горошек с Фунтиком. Ещё три, тоже явно пустые, стоят рядочком на лавочке. Уличная пепельница полная. Зелень глаз меркнет на фоне синевы под ними. — Привет, — Антон не прячет вежливого беспокойства в голосе, но не очень понимает, как именно сформулировать вопрос, чтобы он звучал достаточно тактично, — Всё в порядке? — Чё, «неважно выгляжу»? — хмыкает Дмитрий в ответ, стряхивая пепел с неясно какой по счету сигареты, и Антон замечает, что руки у него мелко подрагивают. — Если честно… да. — Пизда, — Дима сплевывает себе под ноги, туда же скидывает и сигарету, растирая её подошвой, — Не спал просто, вот и… Он мнется с пару секунд, и за это время Антон успевает придумать себе кучу причин. От учебных до семейных. Но Дима поворачивает голову в сторону вольера. — Онуфрия отвозил в ветку. Три дня вообще не ел, помнишь, я говорил? А мне там знаешь, чё сказали? «Ему ж лет под сраку, чё вы хотите»! Ну, не прям так, но посыл ты понял. Антон поджимает губы. С одной стороны, он может понять персонал ветклиники — никто не знает, сколько точно Онуфрию лет, но выглядит он как самый древний на свете дед: седая морда, глаза с катарактой, многих зубов уже не хватает, шерсть последнее время лезет клочками. Но и Димины чувства понимает тоже. Он ведь привязан тут к каждому, неважно, насколько он стар и сварлив или, наоборот, полон сил и непоседлив. — Рекомендуют эвтаназию? — Усыпить рекомендуют. — Я это и… неважно. Где он сейчас? — В той комнате, где Русалочка жила, — Дима протирает лицо ладонями, жмурится и так и не открывает глаз. Поспать бы ему, часов так шестнадцать. Он продолжает говорить, так и не открывая глаз. Как будто так проще высказывать Антону накопившееся, прикрывшись сонливостью. — Щас сначала ты её заберешь, потом он, не дай бог, ласты склеит, и всё… Поредеют наши ряды, — Дима хмыкает невесело, нехотя приоткрывает глаза. Слегка влажные, они снова становятся ярко-зелеными. — Учеба эта еще ебучая. Отчислили бы уже да и всё, но нет, дрочат! И работа ебучая. Вопперы, хуёпперы, «ваш заказ готов»! У меня спина уже, нахуй, не разгибается! И Маруся сегодня мне на чистые джинсы наблевала! Антон, проникшийся сочувствием, едва сдерживает смешок на последнем предложении. — Дмитрий, всё это решаемо. Со своей стороны я постараюсь помочь с тем, с чем смогу. Как минимум, с лечением Онуфрия. И Русалочку я ещё не забираю — заберу, когда ты скажешь, что можно. Да и свято место пусто не бывает, тем более, скоро лето… — Дима. Он вклинивается в разговор так резко и так невпопад, что Антон забывает, что ещё собирался сказать. Только хлопает глазами непонимающе и едва не тянется ладонью к чужому лбу — проверить температуру. — Что? — Димой меня называй, если не хочешь снова попасть в список заебавших вещей. По правде сказать, Антону должно быть абсолютно наплевать, в какие списки его заносит этот почётный работник Бургер Кинга, и что он вообще о нём думает — кто на поддержку вот так реагирует, что это за наглость такая, с каких пор он вообще «вещь?». И именно это Антон и собирается сказать, когда открывает рот. Только получается почему-то по-другому. — Хорошо, Дима.