собачьи повадки

— Тебе надо позвонить ему и извиниться. — На колени может встать ещё? Огрызание вылетает уже по инерции, Дима после случившейся истерики слишком пустой, чтобы всерьез кидаться какими-то ошметками злости. Так смачно проревелся, всю что всю рожу слезами просолил — последний раз такое в детсаду выкатывал, когда Анька забрала его, не дав достроить конструктор. — Как ребенок, честное слово. Оля гладит его, пристроившего голову на её коленях, по волосам, прочесывает ласково, и, несмотря на свое журение, сама сейчас обращается с ним, как с маленьким. Диме нравится представлять, что так и есть. Что он обнулился обратно до младенческого возраста, что ему не оттягивает плечи ответственность, что вокруг него — его совсем юная новая жизнь, а не чужая смерть. Минут десять на такие фантазии в своем плотном графике он может выделить. На позорные рыдания с пузырями соплей из носа же истратил целых полчаса. Злость выдохлась, как забытая на ночь в стакане газировка. Строго говоря, чистой злостью она никогда и не была, больно много было в ней каких-то неизученных примесей, свинцово-тяжелых и отравляющих. Дима сорвался не потому, что был — и чувствовал себя — правым, а потому что закончились силы быть неправым. Неправильным. И нуждающимся. Пришедший после шторма штиль с его характерным опустошением притащил с собой поднятую с глубин вину. Она не то чтоб гложет, но так, подгрызает косточки. Обтачивает напильником клыки, чтобы больше почем зря не кидаться на тех, кто этого не заслужил. Антон не заслужил. Дима трет кулаками припухшие глаза, выжимая из уголков какие-то остаточные влажные крошки — что-то уже чисто физическое, без привязки к эмоциям, — закрывает лицо руками. Типа, «я в домике». Типа, если я не вижу мир, то он не видит меня тоже. Но вглубь себя смотреть почему-то гаже. И страшнее. Там такая муть, такие колдобины, что черт ногу сломит. — Я серьезно, Дим. — Да знаю я. Позвоню, только не седня, ладно? Было очень хорошо, когда Оля просто гладила по голове и позволяла почувствовать себя малым дитём, а не врубала свои нравоучения. Она вообще-то не из таких, не особенно её тянет справедливость в мире восстанавливать и перед перед мажорами за их пожертвования с барского плеча расшаркиваться, но сегодня ситуация реально располагает. Дима понимает это, но дальше обсуждать не хочет. И так уже мозоль на языке натер своими пересказами — сначала Алисе, потом Нуре, потом директору. У всех были одинаково отвисшие чавки и полнейшее неверие в сказку, в которой они оказались. Привыкли-то к грубости фольклора, а тут вдруг братья Гримм своей адаптацией пуховую периночку подстелили. Долг был настолько привычным, настолько давящим, настолько реальным, что сейчас его просто не удавалось вычеркнуть из своих голов. Казалось, что он не исчез, а просто сменил хозяина, и теперь вместо ветеринарки они всем скопом должны одному благородному мажорику с сердцем таким же, сука, золотым, каким и его проклятые глаза. Потом вот ещё Оля подтянулась, ей тоже пришлось объяснять всеобщее внезапное счастье и свой опухший нос, и уже с подробностями. Она особенно часто в приюте не появляется, больше помогает с фотками и контентом в группу, поэтому пересказывать пришлось много, долго, муторно, и пытаясь максимально сгладить углы собственного неоправданного мудачества. Если анализировать — поневоле пришлось, — то было его даже чересчур, и причины ему все такие идиотские, такие нелепые. Собственная никчемность, так резко и осознавшаяся, хватает за горло, норовя очередную порцию уродливых рыданий выдавить. Какая же он… хуйня из-под коня бесполезная, кошмарно. Какое-то время после их расставания Оля вообще в приют не приезжала, мол, неловко. Но как-то перебороли: встречались-то недолго, а лишних рук в таких местах никогда не бывает. Помогло бухнуть вместе — это какая-то русская панацея ото всех душевных терзаний. Да, мол, не срослось, туда-сюда, но вроде как люди не чужие, круг общения один, давай будем друзьями, и чтоб без приколов. На некоторые приколы, типа прощального секса, Дима, наученный американскими комедиями, всё-таки надеялся. Потом, уже на трезвую, понял, как хорошо, что это оказалось мифом из фильмов, в реальности не практикующимся. Короче, теперь Оля воспринималась как восьмая сестра. Которая и чихвостить умеет так, что все выпрямленные мозговины искривляются, как надо, и в лоб чмокать утешительно, оставляя помадные следы и каплю покоя на мечущемся сердце. Дима вымучивает улыбку, чуть приподнимается, все ещё не желая вставать с Олиных колен, даже если дела не ждут. Еще пять минуточек незаслуженной ласки, прежде чем нырять обратно в неприглядную реальность. За дверью какой-то кипиш, мешанина собачье-человечьих голосов и глухое ворчание грома. Мелкий дождик к вечеру разошелся в приличный ливень, подтянул откуда-то из области грозовые тучи. Дверь открывается в тот момент, когда Дима спущенным воздушным шариком свешивается Оле на плечи и чисто по-дружески пристраивает лицо на груди. Мягко, тепло и приятно пахнет чем-то сладковато-дымным. И такое, блин, умиротворение блаженное… Которое лопается мыльным пузырем с хлопком двери. Антон. Мокрый весь какой-то, растрепанный, на пиджаке клочки шерсти, на брюках грязь, на лице… Дима не успевает разглядеть, что там на лице. Пока пытается присобачить на место ухнувшее в желудок сердце, на него вихрем налетает Русалочка. Хвост мечется из стороны в сторону, язык старательно пытается стереть с щек Олину темную помаду. Дима бросается в объятия с ответной порывистостью, утыкается в собаку, и её запах становится куда успокоительнее, чем отдающие ладаном и лилиями духи. Обнимает, чуть не воя с Русалочкой в унисон от щемящей тоски, что выедала душу все недолгое время разлуки. Она стала другой на ощупь. Под ладонью больше не чувствуется налипшего на шерсть песка, не мешает лишний подшерсток. Даже попавшая под ливень выглядит ухоженно, только лапы с животом все в свежей грязи после недавней пробежки. А так — чистая, сытая, радостная. Домашняя. Дима поднимает глаза на Антона. Боится неловкого столкновения взглядами, необходимости объясняться, извиняться и запоздало благодарить, поглубже запрятав колючую гордость. Но Антон на него не смотрит. Прилип глазами — остекленевшими, почти напуганными, будто призрака увидел — к Оле. Дима переводит взгляд теперь на нее, пока Русалочка пытается протереть языком дыру в его щеке. Она тоже какая-то настороженная, застывшая. Так смотреть друг на друга могут только знакомые люди. — Привет, — Оля отмирает первой, но несмотря на неформальное приветствие, тон её звучит отстраненно, если не сказать холодно. Антон отвечает ей сдержанным кивком, потому что слова ему будто бы больше не даются. Дима переводит взгляд с одной на другого и обратно, пытаясь выцепить из этой невербалики хоть какую-то крошечку контекста. Не получается. Когда Антон всё-таки разворачивается к нему, сердце, наскоро прибитое на свое место ржавым гвоздем, опять проваливается куда-то вниз. Уступившие любопытству место стыд и вина догоняют Диму, и он уже открывает было рот для своего «привет» — ещё более неловким он эту нездоровую атмосферу не сделает, — но Антон вдруг, кинув на Русалочку осторожный взгляд, снова исчезает за дверью. Это что за хуйня вообще была? Дима подумал бы, что галлюцинирует, если бы не собака. Она вот, все еще перед ним, продолжает сучить себя хвостом по бокам и тычется лбом ему в плечо. Обновленная, одомашненная, но все еще своя. — Ты чё, виделась с ним уже? Я думал, ты последний раз недели три назад приезжала, вы вроде не сталкивались. — На похоронах моего брата виделись. У Оли ледышки в голосе — так всегда, когда разговор об Олеже. Дима с ним лично даже не был знаком, хоть и жили в одной общаге. Его смерть как-то по касательной прошла, затронув одновременно всех и никого конкретно. Глупая какая-то, почти символическая в своей бессмысленной нелепости. Дима никогда не знал, как об этом говорить. Как будто бы и права не имел даже. Не его история, не его потеря, а какие-то пустые соболезнования и попытки себя встроить в чужое горе — кому это надо вообще? Оля не поставила свою жизнь на паузу с его смертью, но что там у нее внутри творилось по этому поводу… Дима не спрашивал, она не говорила. — То есть… Вы знакомы, да? — глупее вопроса будто бы и не придумаешь, но Диме даже в голову ничего не идет. Вся эта ситуация сюрреалистичная какая-то: пришел, поглазел молча и ошалело, ушел. Теперь оказывается, что у них с Олей какое-то мутное кладбищенское знакомство. Что он знал её брата. Что он как будто бы все время был где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Вроде того. Не близко, буквально парой слов перекидывались. — Они дружили? Оля неопределенно пожимает плечами. Судя по взгляду — уже ушла вглубь себя, перебирает, как альбомные фотографии, какие-то детские воспоминания. Отвечает сухо и скомканно. — Не знаю. Наверное. Дима возвращается к Русалочке. Человеческие драмы ему непонятны, лезть в них — себе дороже. Споткнешься невзначай не тем словом о чужую травму, и все, отношения уже в пизду летят на сверхзвуковой скорости. У Димы не так много друзей, чтобы позволить себе неосторожные разговоры о мертвых братьях и внезапной тесноте Москвы, которая, по ощущениям, давно уже резиновая. С собаками всё-таки как-то проще. — Дим, я поеду наверное, ладно? Дождь разошелся сильно, мы с девочками вызовем такси одно на троих, они у меня сегодня останутся. Ты сам долго тут ещё будешь? — Покормлю всех и тоже поеду, — пожимает плечами Дима, поднимаясь вслед за Олей. Русалочка прилипает к его ноге, как и раньше, следует хвостиком. От этой её привязанности душа одновременно поет и ревниво терзается. Это единение у них на… сколько? Зачем Антон вообще приехал, что ему тут надо? Лично извинения и благодарности выбить, собаку с собой взял в качестве рычага давления? В коридоре пусто, но за дверью в собачью комнату — туда набились даже самые большие любители улицы, когда двор превратился в одну сплошную лужу — стоит дружный хруст и знакомый грохот мисок. Нура с Алисой что ли покормить решили? Вроде уборкой были заняты. Дима заглядывает внутрь, и взгляд моментально спотыкается о клетку пиджака. Моргает пару раз растерянно тяжелыми и набрякшими веками, вылавливает из-за широкой — неуместной и лишней! — мужской спины силуэты девчонок. — Вы чё все сюда набились? Я думал, вы у кошек моете, — ворчит Дима, просовывая голову в дверную щель. Русалочка повторяет за ним, с почтенного расстояния наблюдая за трапезничающими друзьями. — Уходим уже, я такси вызвала до Ольки. Антон просто вызвался собак покормить, мы процесс контролировали, — объясняет уткнувшаяся в телефон Алиса, — Ну так, на полшишечки. Он вообще-то и сам уже умеет. Немой вопрос читается в Диминых сведенных бровях, но отвечать ему никто не спешит. Выдерживают, блять, мучительную театральную паузу. Девочки переглядываются, Алиса корчит ту самую хитрую рожу, после которой ничего хорошего ждать не приходится. Нура, единственная не предавшая идеалы гуманизма, ломается первой. — Антон великодушно выказал желание тоже стать нашим волонтером. Вот, блять, сюрприз. Они сталкиваются взглядами впервые за сегодня. Дима смотрит снизу вверх, в холодно блестящее золото недоверчиво, с извечным своим ожиданием подвоха. Наталкивается только на разочарование — густое и вязкое, как мазут. Он сам так смотрел на Антона в последнюю встречу. Вина скребется под ребрами, заставляя уткнуть глаза в пол. Алиса прочищает горло, и Дима переводит взгляд на нее. Читает по пальцам на их безмолвном, но всегда красноречивом жестовом: «Извинись, или я тебя прокляну» Емко. Доходчиво. Дима кивает. — Я могу вас подбросить, нет нужды в такси, — впервые за все время подает голос Антон, и Димино нутро как-то странно реагирует на знакомый тембр. Сжимается как-то все, тело обрызгивает россыпью мурашек. Блин, че он разнервничался? — С такой погодой ценник заломят. — Да норм, мы ж на троих, и машина почти подъехала уже! — отмахивается Алиса, и, оттеснив Диму, протискивается в коридор. Нурият задерживается, жестом велит Диме закрыть дверь и смотаться с глаз долой. — Это че за хуйня? Какое ещё волонтерство?! — Дима коршуном нависает над Алисой, шипит почти как Филипп, когда пытаешься постричь ему когти, — Он нас может выкупит вообще, казино в кошачьей комнате организует? Че за игры в благодетеля? — Схуяли это ко мне вопросы?! — тем же шипением отвечает Алиса, бодро маршируя по коридору к Оле, — Вот заночуете тут и допросишься. — В смысле «заночуете»? — В прямом, он метрах в ста забуксовал, встрял на лексусе своем заднеприводном, — Алиса хихикает, Оля тычет ей локтем под в бок, — Так-то мы б не дуры были бесплатно прокатиться, но он пока из этой ямы вылезет, уже утро настанет. Надеюсь, наш таксист таким же талантливым водятлом не окажется… Понятно все еще ноль целых ноль десятых. Зачем Антон вообще притащился под самый вечер, зачем привез с собой Русалочку, что за игры в народного героя сегодня решил устроить? Димина вина едва ли не тонет во вновь начавшем бурлить говне. Можно как-то без Антона в этой жизни обойтись вообще? Хотя бы неделю? — …не стоит, правда. Это место подарило мне гораздо больше, чем я смел надеяться. Считайте это посильной платой за бесценное счастье. Речи такие сладкие, что зубы не просто сводит — Дима уже чувствует формирующийся на них кариес. Этому индюку Господь при рождении не только золотую ложку в жопу засунул, но и медом под самую маковку заполнил, чтобы он потом его другим в уши лил. Но блин, если он правда считает Русалочку бесценным счастьем… Она, кстати, все еще тут — жмется к Диминой ноге, но машет хвостом, повернувшись к вышедшему из комнаты Антону. Сам Дима вжимается спиной в коридорную стену, освобождая узкий проход, и Нура протискивается мимо него к выходу. — Дим, таблетки Фикусу на ночь не забудь дать, — она оборачивается с последним нравоучением, — Заодно Антону покажешь, как это делать. Как будто Антон это всё не видел уже раз сто. — И не задерживайся, погода кошмарная! — машет с крылечка Оля, но за стеной дождя её едва слышно. Вдалеке мелькает короткая молния — если к ливню добавится ещё и основательная такая гроза, точно придётся оставаться на ночь. Рубильник панически боится грома, выть начинает так, что стены трясутся, и всех заражает своей истерикой. Девочки шлепают по раскисшей земле к машине, успевают промокнуть до нитки, пока втроем торопливо загружаются в серенький Киа Рио. Дима провожает его взглядом вплоть до растворения в дожде, и только после закрывает входную дверь. Они остаются наедине. Он, Антон и их коллективное неоправданное мудачество. И Русалочка ещё — свет в окошке. — В обслугу, значит, решил заделаться? На извинения не похоже. Но Диме так проще — отплевать все репейные колючки, прежде чем принять неизбежное. — Ты действительно это хотел сказать? Дима выдыхает. Сжимает-разжимает кулаки, поднимает на Антона все еще красные глаза. Говорит тихо и медленно, перебарывая себя. Наблюдает за тем, треснет ли лед, и сам не знает, зачем ему это надо. — Нет. Извиниться хотел. Что наорал. Я просто сорвался. День был… — вздох и капитуляция, — месяц был хуевый. Антон приподнимает брови, перекатывает эти куцые словесные обрубки в своей голове. Видимо, для извинений был открыт, но надеялся на что-то менее косноязычное. Зря. — Дим, я уже месяц пытаюсь понять, что я успел сделать, чтобы стать в твоих глазах врагом народа и моральным уродом, — в его голосе столько усталости, сколько человек с его ресурсами, по Диминому мнению, физически не способен испытывать, — Мне надоело мириться с твоим самодурством на пустом месте. — И поэтому ты приперся сюда, чтобы героически лотки драить в моей компании? Антон хмыкает. Позабавленно будто бы, но все равно не весело. — Ты сказал, что я был нужен. Я приехал. Склизкий комок, казалось бы, забытый на парковке ветеринарки, подкатывается обратно к горлу. Дима с трудом проглатывает его, чтобы камнем свалился в желудок. Ты сказал — я приехал. — Я приют имел в виду. Не себя. — Я в приют и приехал. Краснеют уши, пальцы нервно теребят друг друга. Идиот. Тупица. Пауза ширится, заполняет пространство неловкостью. Во всём этом только Русалочка, оставившая цепь грязных следов на недавно помытом полу, кажется совершенно счастливой. Родитель номер один и родитель номер два в сборе. — Твою патологическую ненависть к моему материальному благополучию, и, соответственно, финансовой помощи, я уже понял, — Антон выныривает из этого пузыря первым, — Поэтому просто решил делать то, на что способен не при помощи денег. Конечно, продолжать приезжать каждый день я не смогу, но вносить какой-то посильный вклад… Дима ни за что на свете не хочет признаваться себе, что чувствует себя так, словно залпом выпил новогодний бокал шампанского — внутри тепло и щекотно, будто залил в себя жидкий и искристый концентрат праздника. Глупо это так. И неправильно до ужаса. Гром встряхивает небо, в собачьей комнате поднимается вой. Дима давит улыбку. — Ну, пиджак свой тогда можешь в мусорку скинуть, — он зеркалит недавнюю усмешку Антона и протягивает ему раскрытую ладонь, — Добро пожаловать.