Когда я стала папой

Ване уже исполнилось четыре года, и, кажется, своей жизнью он был абсолютно доволен. Да и как иначе — вокруг него вращалась целая персональная вселенная из взрослых, готовых исполнить любое желание по первому слову. Сергей Александрович, который на стройке одним взглядом мог утихомирить сразу трёх прорабов и двух подрядчиков, при виде внука таял на глазах. Машинок он натаскал ему столько, что в детской давно пора было открывать автосалон. Елена Васильевна же была свято убеждена, что ребёнок не может существовать без трёх вещей: бесконечного потока домашней выпечки, шерстяной жилетки и тщательно подоткнутого одеяла. — Мам, он не замёрзнет, — в который раз говорила Аня, наблюдая, как та застёгивает на Ване уже третий слой одежды. — А если подует? — невозмутимо отвечала та. — Мам, на улице апрель. — Вот именно. Самая коварная погода. Сергей Александрович, услышав это, только фыркал и подмигивал внуку: — Не слушай их, командир. Пойдём, дед тебе лучше новый экскаватор покажет. — Еще один? — не выдерживала я. Он с достоинством разводил руками. — Маша, у ребенка должно быть счастливое детство. — Балуем мы его, — усмехнулась я. — Что из него вырастет, если он будет искренне считать, что все обязаны по первому требованию строить ему тоннели из диванных подушек? — Если сможет грамотно обосновать проект — построим, — предельно серьезно заявил дядя Серёжа. И всё-таки Ваня рос не капризным, а просто совершенно уверенным в том, что его любят. А что я могла на это возразить?

***

Второе выскшее образование давалось мне куда легче первого. Я уже точно знала, зачем в университет пришла и чего хочу. За спиной были не тетрадки, а вполне осязаемые вещи — надежная семья и несколько лет настоящей работы в строительной сфере. Преподаватели это быстро почувствовали. И зауважали. Я могла спокойно поднять руку посреди лекции и сказать: — В теории это, конечно, прекрасно. Но у нас на объекте я бы за такое руки оторвала. Аудитория тут же оживала. Преподаватели улыбались. А один пожилой доцент однажды подытожил: — Соколова, мы вас на кафедре оставим в качестве методического пособия. Актуальный опыт — вещь бесценная. Им и правда нравилось, что я говорю не по учебнику. Я рассказывала не про параграфы, а про бетон, который отказывается схватываться в ноябрьский мороз, про сроки, срывающиеся из-за одной застрявшей фуры, про утренние скандалы на планерках и про живых людей — которые, как назло, никогда не ведут себя по методичке.

***

Домой в тот вечер я вернулась выжатая досуха. На объекте подрядчики умудрились перепутать спецификацию, и последние полтора часа я срывала голос на взрослых мужиков, объясняя, что несущую перегородку нельзя ставить как вздумается, и что «потом всё равно гипсокартоном зашьют» — это не аргумент для оправдания халтуры. Дядя Серёжа наблюдал за этим спектаклем из своей Шевроле-Нивы и довольно похрюкивал каждый раз, когда я переходила на совсем уж неуниверситетскую лексику. Что мне — нервный срыв, то ему — развлекательная программа. Я открыла дверь — и из квартиры сразу пахнуло тёплой ванилью. — Если это опять кексы тёти Лены, — устало сказала я в пустоту прихожей, — то я ставлю вопрос ребром: либо она, либо диета. Из комнаты тут же выглянула Аня. И одного взгляда на неё хватило, чтобы вся усталость слетела с меня. Глаза сияли. Щёки пылали. А в руке была маленькая белая палочка. — Машшш... — выдохнула она тем восторгом, который я за эти годы научилась узнавать с первого звука. Я молча подошла ближе. На палочке красовались две полоски. Я даже не сразу поняла, что уже улыбаюсь. Аня смотрела на меня с таким торжеством, получала сразу три нобелевские премии. — Ну? — спросила она. Я медленно выдохнула. — Ну... поздравляю... нас. Она рассмеялась и тут же повисла у меня на шее, напрашиваясь на поцелуй, который, разумеется, тут же получила. Я обняла её крепче, уткнулась носом в волосы, пахнущие шампунем и домом, и поймала себя на удивительно спокойной мысли, что спорить с этим абсурдом мне совсем не хочется. Для Ани всё было абсолютно естественно. Никаких сомнений. Никаких внутренних дебатов. Никакой нелепости. Мир просто в очередной раз подтвердил её правоту. А я — человек, который когда-то на пальцах пытался объяснять ей биологию, — стояла посреди прихожей и целовала женщину, с которой, по всем законам здравого смысла, никак не могла оказаться в такой ситуации ни один раз, ни тем более два. Когда-то это казалось мне чистым безумием. Теперь я просто смирилась с тем, что живу внутри невозможного. И мне в нём было хорошо. — Я уже почти полгода не пью таблетки, — сказала Аня совсем буднично, — решила, что нам пора. Прости, что не посоветовалась, но я подумала, ты опять выставишь меня на дурой. — Какие таблетки? — тупо спросила я. Она моргнула. — Противозачаточные. Как в её голове сочетается разумное с безумным, я не пойму никогда. Тут из комнаты вылетел Ваня с рисунком. — Мама! Маша! Смотрите, что я нарисовал! — Ого, — я подхватила лист. — Это кто? Дракон? И чем он занимается? — Его накормили тем красным перцем и засунули в туннель! И теперь он чихает липкими соплями, и сразу прижигает их огнём — и герметизирует швы! А потом высмаркивается зигзагом — и получаются перила и настил! — Весьма практичное решение, — одобрила я. — Но насчёт соплей не уверена — могут по СНиПам не пройти. — А это что? — Ваня тут же заинтересовался белой палочкой в маминой руке. Аня присела перед ним и мягко провела ладонью по его волосам. — Это значит, что скоро у тебя будет братик или сестрёнка. Ваня на секунду задумался, потом деловито спросил: — И что, мне на стройке помогать будет? Я расхохоталась. — Дедушкин внучок, — я взъерошила ему волосы. — Сразу прикидывает, куда пристроить новые руки. Потом повернулась к Ане: — Деда с бабой уже обрадовала? Аня покачала головой. — Нет, конечно. Я хотела сначала тебе сказать. Я кивнула. Взяла Аню под руку, а Ваню — за тёплую ладошку. — Ну что. Пойдём радовать.