amore tra noi

Jigsaw Falling Into Place — Radiohead

2000 год.

Июнь.

Город Монтепульчано. Италия.

      Лето двухтысячного начиналось для Чонгука с Италии. Собственно, как и все предыдущие годы его жизни. Солнечный, тихий Монтепульчано всегда был рад парнишке и встречал его с распростёртыми объятиями. Старый семейный «Альфа Ромео» тысяча девятьсот семидесятого года выпуска мягко шуршал шинами по гравию, петляя среди бесконечных кипарисовых аллей, которые вонзались в пронзительно-голубое небо Монтепульчано. Чонгук прислонился лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как мелкая вибрация двигателя отдавалась в висках. В его ушах плотно сидели поролоновые амбушюры наушников, а на коленях лежал тяжёлый матовый плеер, местами протёртый, с милой наклейкой собаки. Плёнка внутри кассеты крутилась, выдавая родную, любимую группу — Radiohead. Музыка идеально ложилась на сменяющиеся пейзажи виноградников Монтепульчано и оставляла в сердце Чонгука томительное ожидание классного лета.       Машина остановилась у кованых ворот, увитых засохшим плющом. Чонгук выскочил из салона, жадно вдыхая густой, сладкий воздух, в котором смешались ароматы цветущих садов. Поместье семьи Чон — старая вилла из охристого туфа — стояло на возвышении, словно наблюдая за долиной Валь-д’Орча.       — Чонгук-а, осторожнее с сумкой! — донёсся голос матери, вышедшей из дома.       Родители Чонгука были той самой парой, на которую оборачивались в любом ресторане Монтепульчано. В отличие от строгих, консервативных корейских семей, которые Чонгук видел в Сеуле, его родители впитали в себя дух Италии — её страсть, неспешность и любовь к красивым вещам. Они обосновались в Тоскане много лет назад, когда отец, успешный бизнесмен и страстный коллекционер, решил, что Сеул слишком тесен для его амбиций и любви к классической живописи. Чонгука же отправили учиться на филолога в Корею, чтобы он не забывал свои корни, но каждое лето он возвращался к ним, чтобы вновь ощутить себя свободным.       Мисс Чон Хаюн была воплощением харизмы, от которой у простых смертных перехватывало дыхание. Женщина, которая плевала на стереотипы о том, как должна выглядеть «приличная корейская мать». Всегда в одной руке она держала тонкую сигариллу, дым от которой лениво вился в неподвижном воздухе, а в другой — бокал тяжёлого, почти чёрного вина «Нобиле ди Монтепульчано». Её руки были настоящей галереей. От запястий и выше, скрываясь под шёлком, уходили изящные, но дерзкие узоры: обвивающие предплечья драконы вперемешку с итальянскими цитатами и цветами лотоса. В общем, шикарная женщина.       Отец Чонгука был под стать своей жене — безупречно одетый в льняной костюм даже в сорокаградусную жару, с неизменным блеском в глазах. Он был тем, кто мог часами рассуждать о технике импасто и в то же время жёстко вести дела по телефону. Он обожал свою жену, позволяя ей быть стихией, и сам был её якорем. Единственное, что могло вывести его из равновесия — это посягательство на его коллекцию. А так, с обоими родителями было комфортно. У Чонгука отношения с ними дружеские.       Радостно подбежав к матери, он крепко обнял её, утопая в её кудрях, покрашенных в блонд. Женщина обняла сына в ответ и взъерошила его и без того вьющиеся волосы.       — Ну что, готов к охренительному лету?       — А то, — хмыкнул парень и открыл багажник авто, вытаскивая оттуда свой скромный чемодан.       — Ты пока проходи. Отец ушёл в гости к Рикардо, — Хаюн подправила свою причёску и расплатилась парой бумажек с водителем.       — Годы идут, а папа не меняется.       В голове у Чонгука пульсировала только одна мысль: «Свобода». Три месяца без лекций по филологии, без пыльных сеульских библиотек, без строгого надзора профессоров. Только он, солнце и бесконечные итальянские вечера с лучшим другом Данте и красоткой Софией.       Его комната находилась на втором этаже, в самом конце коридора, где пол всегда скрипел по-особенному уютно. Чонгук толкнул тяжёлую дверь плечом.       Здесь словно застыло время. Комната встретила его полумраком и тишиной, которая бывает только в домах с вековой историей. Он забросил чемодан на кровать, покрытую лоскутным одеялом, и облако мелкой пыли лениво взметнулось вверх, танцуя в золотистых лучах заходящего солнца, пробивающихся сквозь прикрытые ставни. Чонгук обвёл взглядом своё «убежище». Стены блёклые, выцветшие обои с оливковыми ветвями, местами облупившиеся, обнажая старую кладку.       Стол у окна тяжёлый, дубовый, заваленный прошлогодними набросками и стопками CD-дисков в треснутых пластиковых кейсах. На тумбочке у кровати его ждал «алтарь» — кассетный плеер и ряды кассет, корешки которых были исписаны его размашистым почерком.       Он подошёл к тумбочке, щёлкнул кнопкой, извлекая старую запись, и выбрал новую. Механический щелчок — и музыка наполнила пространство, а Чонгук, прикрыв глаза, позволил ритму полностью завладеть собой.       Распахнув деревянные ставни, он вышел на балкон. Тёплый ветер тут же взъерошил его волосы, принося с собой далёкий звон колокола на пьяцце. Чонгук опёрся на нагретые за день каменные перила и посмотрел на соседнее поместье, утопающее в садах. Там, за стеной из туи, жили родители его лучшего друга Данте. Окна в комнате друга были гостеприимно распахнуты, и Чонгуку показалось, что он слышал отголоски смеха.       — «Завтра, — подумал он, и на губах заиграла предвкушающая улыбка. — Завтра мы сбежим к реке, выпьем по бутылке терпкого вина на нашей скамье и будем до утра обсуждать, как я наконец признаюсь Софии».       Это лето обещало быть идеальным. Простым, понятным и наполненным запахом первой любви. Он ещё не знал, что через пару дней в этот тихий, законсервированный мир ворвётся человек с запахом дорогого парфюма и реставрационного лака, который перевернёт его представление о «правильном» лете навсегда. Чонгук вскинул голову к небу, щурясь от яркого закатного диска, и глубоко вздохнул, не подозревая, что это последние минуты его спокойствия.       Воздух в столовой был пропитан ароматами базилика, чеснока и свежевыпеченного фокачча. Ужин в семье Чон всегда напоминал священнодействие: на столе красовалась огромная чаша с пастой паппарделле в густом мясном рагу, тарелки с нежной моцареллой ди буффала и домашнее оливковое масло, золотившееся в свете канделябров. Ближе к восьми часам массивные дубовые двери распахнулись, впуская в дом прохладный вечерний ветерок и запах дорогого табака. Домой вернулся глава семейства — Чон Хёнбин. Он выглядел оживлённым, его льняной пиджак был слегка помят после долгой прогулки.       — Рикардо неисправим, — хохотнул Хёнбин, целуя жену в висок и усаживаясь во главе стола. — Опять пытался убедить меня, что его виноградники лучшие в Монтепульчано. Но мы-то знаем правду, верно?       Миссис Чон, грациозно стряхнув пепел со своей сигариллы, придвинула к мужу бокал рубинового вина. Хёнбин с аппетитом принялся за ужин, и вскоре беседа потекла в привычное русло — о соседях, урожае и планах на грядущие три месяца.       — Ну что, Гук-и, как проведёшь это лето? — спросил Хёнбин, отпивая глоток вина и с любовью глядя на сына.       — Как всегда, а как ещё-то? — пожал плечами Чонгук, наматывая пасту на вилку. — В этом году я точно признаюсь Софии в чувствах.       — Ах, это та девочка, которая в прошлом году помогала собирать виноград в августе? — поинтересовалась миссис Чон, и татуированный дракон на её предплечье, казалось, шевельнулся в мягком свете свечей. — У неё такие очаровательные веснушки и копна непослушных волос.       — Именно она! — Чонгук слегка покраснел, но взгляд его был решительным.       — Молодец, сынок. Она девочка неплохая, — Хёнбин на мгновение замолчал, его взгляд стал более сосредоточенным и серьёзным. Он отставил бокал и сложил руки перед собой. — Но у меня к тебе насчёт этого серьёзный разговор.       Чонгук замер, почувствовав, как беззаботная атмосфера вечера внезапно изменилась. Мать тоже отложила сигариллу, внимательно наблюдая за мужем.       — Видишь ли, Гук, — продолжил отец. — Это лето будет отличаться от предыдущих. Я нанял человека. Его зовут Ким Тэхён, он выдающийся реставратор из Кореи. И он прилетает сюда не просто так. Помнишь ту картину восемнадцатого века, которую итальянские умельцы едва не превратили в кучу мусора? Мистер Ким — единственный, кому я готов доверить её восстановление. После него её цена на аукционе взлетит до небес.       Чонгук нахмурился, не понимая, как это касалось его планов на Софию.       — Это всё замечательно, папа. Но причём здесь я?       — При том, что Тэхён не абы кто. Он человек с именем, со связями, которые в будущем могут открыть перед тобой любые двери в Сеуле, — Хёнбин наклонился чуть ближе. — Я хочу, чтобы ты взял на себя заботу о его досуге. Он будет жить в нашем доме, в комнате рядом с твоей. Ты станешь его проводником по городу, его помощником и… другом. Ты должен помочь ему чувствовать себя здесь как дома. И я очень рассчитываю, что ты не променяешь это поручение на пустые прогулки по пляжу.       Чонгук почувствовал, как внутри него всё протестующе вскипело. «Друг» по расчёту? Сосед по комнате, за которым нужно присматривать всё лето? Все его мечты о тайных свиданиях с Софией и беззаботных ночах с Данте только что столкнулись с холодным камнем отцовской воли.       — Но папа! — Чонгук со стуком отложил вилку, и звон металла о фарфор прозвучал в наступившей тишине слишком резко. — Ты серьёзно? Я — не гид и не нянька для твоих деловых партнеров! Я не видел Данте и Софию целый год. Мы планировали поездки в Сиену, ночные купания… А теперь я должен сидеть в душной мастерской и развлекать какого-то высокомерного ценителя антиквариата?       Он перевёл взгляд на мать в поиске поддержки, но та лишь задумчиво пустила тонкое колечко дыма в потолок, рассматривая свои идеальные ногти.       — Гук-и, не будь таким драматичным, — мягко произнесла она, улыбаясь. — Твой отец прав в одном: Ким Тэхён — это не скучный старик в очках. Поверь мне, его репутация идёт впереди него. Это человек исключительного вкуса. Тебе полезно будет подышать одним воздухом с кем-то настолько талантливым.       — Подышать лаком для картин? Нет, спасибо, — огрызнулся Чонгук. — Почему он не может жить в отеле в центре? Там полно туристов, ему будет весело. Почему обязательно в соседней комнате со мной?       — Потому что я не доверяю отелям безопасность картины такого уровня, — отчеканил Хёнбин, и его голос больше не был добродушным. — Тэхён будет работать здесь, под моим присмотром. И ты — единственный в этом доме, кто близок ему по возрасту и языку. Итальянцы его не поймут, а нам нужно, чтобы он был доволен. Чем быстрее он закончит работу и чем лучше будет его настроение, тем выгоднее мы закроем сделку на аукционе и сможем оплатить тебе дальнейшее обучение.       Чонгук стиснул зубы. Он чувствовал, как идеальное лето, которое он рисовал в воображении под звуки своего плеера, рассыпался, словно старая фреска.       — Ты просто хочешь, чтобы я «подружился» с ним ради твоих связей, — горько проговорил он. — Тебе плевать на мои планы.       — Мне не плевать на твоё будущее, Чонгук, — холодно ответил отец. — Развлекайся с Софией в свободное время, я же не запрещаю. Но приоритет на это лето — Ким Тэхён. Завтра он приезжает. Приведи комнату рядом в порядок и будь добр встретить гостя с улыбкой, а не с этой миной, будто тебя заставляют пить уксус.       Чонгук резко отодвинул стул. Аппетит пропал окончательно.       — Я пойду к себе. Нужно… подготовиться к роли «идеального гида», — бросил он, не глядя на родителей, и быстрым шагом вышел из столовой.       Поднимаясь по скрипучей лестнице, он уже представлял этого Тэхёна. Наверняка какой-нибудь зануда в строгом костюме, который будет поучать его манерам и жаловаться на жару. Чонгук захлопнул дверь своей комнаты и упал на кровать, глядя на открытый балкон. Окна в доме Данте всё ещё горели, но теперь эта близость казалась недосягаемой. Его личное пространство было вероломно захвачено интересами семьи. Но всё равно, он придёт к другу завтра и поделится всем, что накопилось на душе.

Voulez-vous danser — Ricchi E Proveri

      Утренний Монтепульчано это нечто волшебное. Солнце едва показалось из-за горизонта, окрашивая холмы Тосканы в нежные розовые тона, но Чонгуку было не до эстетики. Внутри него всё еще бурлило вчерашнее возмущение, не давшее ему нормально выспаться. Он пробрался через садовую калитку к дому соседа. Под ногами хрустел гравий, а в высокой траве уже начинали свою увертюру цикады. Подойдя к знакомому окну на втором этаже, Чонгук привычно нагнулся, выискивая среди камней подходящий — плоский и лёгкий.       Цок.       Камушек ударился о стекло, издав звонкий, чистый звук. Тишина. Чонгук нахмурился и запустил второй, сильнее.       Цок-цок.       Наконец, за стеклом послышалась какая-то возня. Тяжёлая рама со скрипом поползла вверх, и в проёме показалась лохматая голова Данте. С его смуглого лица ещё не сошла сонная одурь: глаза щёлочки, рот приоткрыт, а на щеке — красный отпечаток от подушки. Он пару секунд тупо смотрел вдаль, на залитые светом виноградники, щурясь от первых лучей, пока его взгляд не опустился вниз. Чонгук стоял прямо под окном, задрав голову. На нём были свободные светлые шорты из хлопка и лёгкая, расстёгнутая на пару пуговиц льняная рубашка. Одежда, в которой он чувствовал себя собой. Он активно замахал руками, широко улыбаясь другу.       — Fratello! — прохрипел Данте, и его лицо мгновенно преобразилось. Сон как рукой сняло. — Гукки! Ты когда приехал?!       Данте не стал дожидаться ответа. Он скрылся в глубине комнаты, и через несколько секунд послышался грохот открываемой двери. Он вылетел на улицу босиком, на ходу натягивая майку, и с разбегу врезался в Чонгука, заключая его в крепкие объятия. От Данте пахло теплом, домом и немного мятой.       — Ты вовремя, чёрт возьми! — Данте отстранился, хлопая Чонгука по плечам и оглядывая его с ног до головы. — Я уже думал, ты в своём Сеуле совсем в книжного червя превратился. Ну, рассказывай! Как добрался? Что нового? Сегодня идём на пляж? София вчера спрашивала о тебе, она…       — Данте, притормози, — Чонгук вздохнул, и его улыбка немного померкла. — У меня новости. И, кажется, моё лето пошло коту под хвост.       Данте тут же посерьёзнел, наклонив голову набок.       — Что случилось?       — К нам в дом подселяют какого-то важного гостя из Кореи. Реставратор. И отец хочет, чтобы я стал его личной тенью на ближайшие месяцы.       Данте присвистнул, потирая затылок.       — Тенью? Это типа как собачка на поводке, которая показывает, где в этом городе лучший эспрессо? Сочувствую, amigo. Но, может, он не так уж плох? Старик какой-нибудь, будет возиться со своими кисточками, а ты в это время…       — Если бы, — перебил его Чонгук, глядя в сторону своего дома, где уже вовсю кипела подготовка к приёму. — Отец говорит, он «влиятельный». А значит, это будет официальное, душное общение. Прощай, лето. Прощай, свобода.       Данте хмыкнул и по-дружески толкнул его в плечо.       — Ладно тебе, не вешай нос раньше времени. Пошли к нам, мать как раз испекла кростату. Заедим твоё горе, а потом придумаем, как нейтрализовать этого твоего реставратора.       Данте был тем самым человеком, который научил Чонгука «дышать» по-итальянски. Если Чонгук был собранным, иногда тревожным и всегда стремящимся соответствовать ожиданиям родителей, то Данте был хаотичным, солнечным и абсолютно свободным. Внешне Данте выглядел так, будто сошёл с эскизов художников эпохи Возрождения, но в современной, слегка небрежной обработке. Кожа, опалённая тосканским солнцем до оттенка молочного шоколада, и копна кудрявых, жёстких чёрных волос, которые он вечно пытался усмирить повязкой или просто откидывал назад пятернёй. У него был прямой «римский» нос и глаза цвета крепкого эспрессо, в которых вечно прыгали чёртики.       Его редко можно было увидеть в чём-то, кроме растянутых маек, выцветших шорт и стоптанных кожаных сандалий. На шее он носил потёртый шнурок с каким-то амулетом, который, по его словам, приносил удачу в любви (и, судя по количеству влюблённых в него девчонок в округе, амулет работал). Зато Данте обладал редким даром — он умел слушать. За маской вечного шутника скрывался очень проницательный парень, который чувствовал фальшь за версту. Он был бисексуален, и в свои девятнадцать относился к этому с той же лёгкостью, с какой итальянцы относятся к хорошему вину: «Если это приносит радость и не вредит другим, значит, это благословение».       Они познакомились десять лет назад, когда семья Чон только купила поместье. Восьмилетний Чонгук, не знающий ни слова по-итальянски, сидел на заборе и грустно жевал яблоко. Данте, проезжавший мимо на велосипеде, просто остановился, протянул ему горсть спелой черешни и сказал: «Чао, я Данте. Хочешь посмотреть на дохлую змею в овраге?».       Языковой барьер пал за один вечер. Они общались жестами, рисунками на песке и общим смехом. Данте стал для Чонгука проводником: он учил его ругаться на итальянском, воровал для него персики из соседских садов и первым защищал от местных мальчишек, которые поначалу косо смотрели на «чужака». Так и сблизились. А когда Чонгук повзрослел и в конце августа уезжал в свой Сеул, Данте рыдал крокодильими слезами. До сих пор не мог к этому привыкнуть, и сентиментальность брала своё.       Они устроились на террасе дома Данте, под сенью старой виноградной лозы. Перед ними стояло блюдо с кростатой — песочным пирогом с густым абрикосовым джемом, который еще хранил тепло печи. Данте с аппетитом отломил огромный кусок, игнорируя нож, и запил его холодным молоком прямо из кувшина.       — Слушай, Гукки, — заговорил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты слишком загоняешься. Твой старик хочет, чтобы ты развлекал этого корейца? Окей. Сделай это по-нашему. Отвези его в самую захолустную таверну, напои граппой так, чтобы он забыл, как его зовут, и он сам попросит оставить его в покое в мастерской.       — Это же кореец, — вздохнул Чонгук, уныло ковыряя пирог. — Это значит — пафос, безупречный костюм и разговоры о высоком искусстве. Он небось и пачкаться-то боится. Будет ходить за мной и поправлять мой воротничок.       — Ты же тоже кореец.       — Не все корейцы такие, как я и мои родители, Данте.       Данте рассмеялся, откинувшись на спинку плетёного стула.       — А вдруг он окажется горячим? Ну, знаешь, как те актеры из ваших дорам, которые ты мне показывал? Представь: загадочный реставратор, томные взгляды… София умрёт от ревности, если увидит тебя в компании такого красавчика.       — Заткнись, — беззлобно буркнул Чонгук, бросив в друга крошку теста. — Я твои гейские штучки не люблю. София — это моя любовь. А этот реставратор — просто заноза в моей заднице. Я уже чувствую, как это лето превращается в официальный приём длиной в три месяца.       — Ладно, ладно, — Данте примирительно поднял руки. — Давай так: если он окажется полным придурком, мы разработаем план «Побег». Буду свистеть тебе под окнами каждую полночь, и мы будем уходить ко мне. Но пока… — он подмигнул другу. — Просто расслабься. Ты в Италии. Здесь даже проблемы должны таять под солнцем, как джелато.       Чонгук посмотрел на сияющее лицо друга и впервые за утро почувствовал, что, возможно, всё не так уж и плохо. Может, он правда драматизировал? У него всё ещё был его Данте, София тоже никуда не делась. Никакой реставратор не сможет отобрать у него его Монтепульчано. Так он думал в тот момент.       — У тебя-то самого как дела? — поинтересовался Чонгук, прикрываясь ладонью от внезапно возникшего луча солнца.       — Я расстался с парнем, — пожал плечами Данте.       Чонгук замер с куском пирога в руке, удивлённо вскинув брови. Он знал, что личная жизнь Данте всегда напоминала бурный итальянский карнавал, но новость о расставании застала его врасплох.       — Подожди, ты про Марко? — переспросил Чонгук. — Вы же вроде собирались вместе поехать в Рим на следующей неделе?       Данте поморщился, словно от зубной боли, и отодвинул тарелку. Он выудил из кармана шорт измятую пачку сигарет, но, вспомнив, что Чонгук не особо жаловал дым за завтраком, просто вертел одну в пальцах.       — Рим отменяется, amigo. И Марко тоже отменяется, — Данте горько усмехнулся, глядя куда-то сквозь виноградные листья. — Знаешь, я думал, что он понимает правила игры. Мы были вместе четыре месяца, и всё было… perfetto. Но на прошлой неделе он начал заводить эти разговоры. Знаешь, такие, от которых у меня чешется всё тело.       — Какие разговоры? — Чонгук подался вперёд.       — О будущем, — выплюнул Данте, наконец чиркнув зажигалкой и сделав глубокую затяжку. — О том, что мне пора «остепениться», перестать гонять на мопеде по ночам и, цитирую: «Найти серьёзную работу в банке у его дяди». Он хотел превратить меня в копию своего скучного папаши, — Данте выпустил густое облако дыма, которое тут же подхватил утренний бриз. — Но последней каплей стало не это. Мы пошли на ужин к его семье. И там он… он начал извиняться за меня. Представляешь? Его мать спросила, почему я ношу столько браслетов и почему у меня такие длинные волосы, а Марко вместо того, чтобы сказать: «Потому что он, чёрт возьми, Данте», начал лепетать, что я скоро подстригусь и это просто «фаза», которую я перерасту.       Данте резко затушил сигарету о край глиняной пепельницы. Его глаза, обычно смеющиеся, сейчас почернели.       — Я не «фаза», Чонгук. И я не собираюсь подрезать себе крылья только для того, чтобы вписаться в чью-то идеальную гостиную. Я сказал ему, что если он стесняется того, кто я есть — парня, который любит и мужчин, и женщин, и свободу, — то нам не по пути. Собрал свои шмотки и ушёл прямо посреди десерта.       Чонгук молчал, поражённый честностью и прямолинейностью друга. В Сеуле такие признания и поступки казались чем-то из области фантастики, чем-то слишком громким и опасным. Но здесь, глядя на Данте, он понимал: этот парень никогда не предаст себя.       — Ты правильно сделал, — тихо сказал Чонгук, протягивая руку и сжимая плечо друга. — Марко был… слишком правильным для тебя. Тебе нужен кто-то, кто будет гонять на мопеде вместе с тобой, а не пытаться его продать.       Данте мгновенно оттаял. Его лицо снова озарила привычная лукавая улыбка, и он легонько ударил Чонгука кулаком в плечо.       — Вот именно! Поэтому, когда приедет твой пафосный реставратор, не вздумай подстраиваться под него. Будь собой, Гукки. Если он не оценит твой плеер и твою любовь к Софии — это его проблемы, а не твои. Но знаешь, я даже не жалею об этом расставании.       — Почему? Обычно ты в депрессию впадаешь после расставаний.       — У него член был размером с мини-сардельку, — поморщился Данте, а Чонгук в этот момент подавился апельсиновым соком, который любезно налил ему друг. — Что-о-о-о?! Я хочу парня с длинным членом.       — Фу, Данте.       — Ничего не фу! Вот был у меня Франсуа два года назад, вот у него такая пушка в штанах, Mamma Mia. Все нужные точки задевала!       — Найдём мы тебе этим летом длинный член, не переживай. Вон, завербуй этого Ким Тэхёна, который сегодня приедет.       — Ой, нет. Я люблю итальяшек, извини, Гукки. Не в обиду тебе, я прост…       — Я по-о-онял, не продолжай.       Они просидели так ещё около часа, доедая кростату и обсуждая всякие глупости, пока до дома Чонгука не донёсся резкий звук автомобильного сигнала. Чонгук вздрогнул.       — Началось, — выдохнул он. — Кажется, «великий мастер» прибыл.       — Иди, — Данте подмигнул ему, поднимаясь, чтобы проводить. — И помни: если он начнёт тебя бесить, просто звякни мне, мы его быстренько упакуем и отправим в Корею.       Чонгук засмеялся, хотя в животе у него поселился холодный комок тревоги. Он спрыгнул с террасы и зашагал к своему поместью, чувствуя, как итальянское солнце начинало припекать макушку. Представление начиналось.

Dirty Diana — Michael Jackson

      Чон шёл по гравийной дорожке, нарочито замедляя шаги. В голове он уже выстроил образ: Ким Тэхён должен был быть сутулым мужчиной неопределённого возраста, педантичный и вылизанный до ужаса, с пятнами краски под ногтями и вечно недовольным выражением лица. Чонгук заранее приготовил свою самую «кислую» мину, чтобы сразу дать понять — он здесь не по своей воле. Но, когда он свернул за угол виллы к подъездной дорожке, реальность ударила по его воображению с размаху.       У распахнутого багажника чёрного седана стоял мужчина. Он не просто стоял — он заполнял собой всё пространство. Чон Хёнбин, отец Чонгука, который обычно держал дистанцию со всеми, сейчас заливисто смеялся, хлопая гостя по плечу, пока тот с лёгкостью выуживал из машины очередной кожаный саквояж. Чонгук замер, не дойдя десяти шагов. Тэхён выглядел так, будто только что сошёл с закрытого показа в Милане, но при этом в его образе не было ни капли напускного пафоса. На нём были широкие брюки из лёгкого песочного льна и тонкая рубашка цвета слоновой кости, рукава которой были небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. На шее поблёскивала тонкая золотая цепочка, а на носу сидели стильные очки в роговой оправе, которые он как раз поправлял длинными, изящными пальцами.       Лицо.       Оно было пугающе красивым. Резкие, аристократичные черты, прямой нос и глубокие, миндалевидные глаза, которые сейчас лучились мягким светом от смеха. У него не было той усталости, которую Чонгук ожидал увидеть у реставратора, — напротив, от него веяло какой-то первозданной энергией. Это был люкс 2000-х — дорогие ткани, идеальная посадка и та самая аура человека, который знал себе цену, но не нуждался в том, чтобы кричать об этом.       От Тэхёна исходил вайб, который в Италии называли «sprezzatura» — способность делать сложные вещи с такой лёгкостью, будто это не стоило никаких усилий. Он не был «занудой из Сеула». Он казался частью этого тосканского пейзажа: статным, как кипарис, и тёплым, как нагретый солнцем камень.       — О, а вот и мой сын! — громко провозгласил Хёнбин, заметив застывшего Чонгука.       Тэхён обернулся. Его улыбка не исчезла, она просто стала более мягкой, изучающей. Он снял очки, и Чонгук почувствовал на себе прямой, открытый взгляд, от которого по спине почему-то пробежал странный холодок.       — Чонгук, познакомься, это Ким Тэхён, — отец так сиял, будто представлял как минимум наследного принца. — Тэхён-щи, мой оболтус, о котором я рассказывал.       — Рад познакомиться, Чонгук, — голос Тэхёна оказался глубоким бархатным баритоном, который, казалось, вибрировал прямо в воздухе. Он протянул руку. Ладонь была крупной, кожа выглядела ухоженной, но хватка обещала быть крепкой. — Твой отец сказал, ты поможешь мне не заблудиться в этой красоте?       Чонгук почувствовал, как его заранее заготовленная дерзость рассыпалась в прах. Он планировал смотреть свысока, но Тэхён был выше него, и его доброжелательность была такой искренней, что отвечать грубостью было бы просто глупо.       — Да… привет. То есть, здравствуйте, — выдавил Чонгук, пожимая руку.       Вблизи Тэхён пах мускусом с пряными нотками и чем-то неуловимо химическим. Наверное, тем самым лаком для картин, но этот запах не отталкивал. Наоборот, он делал его образ завершённым. Чонгук посмотрел на гору чемоданов, и их было неприлично много для человека, приехавшего «просто поработать».       — Зачем Вам столько вещей? — сорвалось у него с языка раньше, чем он успел подумать. — Вы здесь на год решили остаться?       Тэхён не обиделся. Он негромко рассмеялся, и этот звук заставил Чонгука смутиться ещё сильнее.       — Всё лето нужно же что-то надевать, Чонгук-щи. К тому же, в половине этих сумок мои инструменты. А они капризнее, чем любой гардероб.       Тэхён подмигнул ему и направился с двумя сумками в сторону дома. Что ж, он оказался не занудной корейской шишкой, уже радует. Но теперь Чонгук не знал, что ожидать от этого мистера Кима. А вдруг он индюк напыщенный? Высокомерная выскочка? А Чонгук таких терпеть не может. Они с Данте здесь морды таким набивали.       К младшему Чону подошёл отец и взял из багажника очередной чемодан.       — Чего стоишь столбом? Бери чемодан и потопали, — бодро произнёс усатый Хёнбин.       Чоны помогли перетащить все вещи мистера Кима в комнату рядом с той, где жил Чонгук.       — Ну, что ж, обживайтесь тут, а Гук-и покажет Вам этим летом все красоты нашего Монтепульчано! Вы просто влюбитесь в этот городок и в карбонару моей жены, — мужчина подмигнул.       — Благодарю Вас, господин, — поклонился Тэхён, тут же выпрямляясь. Корейские традиции родители Чонгука уже практически позабыли и не использовали их.       — Бросьте, Тэхён, — он махнул рукой. — Лучше спускайтесь на ужин через полчаса!       — Пренепременно, господин Чон.       Когда отец Чонгука, насвистывая какой-то итальянский мотив, скрылся за дверью, в коридоре повисла тишина. Чонгук остался стоять на пороге, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Он наблюдал за тем, как Тэхён по-хозяйски, но очень аккуратно ставил кожаный кейс на массивный комод.       — Вы можете не кланяться ему каждый раз, — буркнул Чонгук, стараясь вернуть себе привычный тон лёгкого безразличия. — Мы тут давно так не делаем. Папа просто строит из себя важного господина перед гостями.       Тэхён обернулся. Он медленно обвёл взглядом комнату: высокие потолки, старинную кровать с балдахином и открытую дверь на балкон, через которую врывался аромат нагретых на солнце трав.       — Твой отец платит мне очень большие деньги, Гугу, — мягко ответил Тэхён, и в его голосе проскользнула едва заметная усмешка. — Немного вежливости — это самая малая часть сделки. К тому же, традиции — это как реставрация. Если их совсем забыть, картина жизни поблекнет.       Он подошёл к окну и на мгновение замер, глядя на черепичные крыши городка. Солнце уже начало клониться к закату, заливая комнату медовым светом.       — Я вам не Гугу, — насупился Чонгук, но мужчина его не услышал.       — Здесь красиво, — тихо произнес Тэхён, скорее самому себе, чем Чонгуку.       Чонгук промолчал. Он должен был злиться, должен был ненавидеть этого вторженца, который занял комнату буквально в метре от его собственной, но что-то в спокойствии Тэхёна сбивало его с толку. Реставратор не выглядел как человек, который будет читать нотации. Он выглядел как вполне себе современный и продвинутый тинейджер.       — Ладно, — Чонгук оттолкнулся от косяка. — У Вас полчаса. Мама не любит, когда паста остывает. Это единственное правило в этом доме, которое реально стоит соблюдать, если не хотите увидеть её в гневе.       Тэхён обернулся и коротко кивнул.       — Ценный совет. Спасибо, Чонгук-щи. Увидимся за столом. Спасибо, что помог с вещами.       — Да без б.       Чонгук вышел, прикрыв за собой дверь. Оказавшись в своей комнате, он первым делом рухнул на кровать и закрыл лицо руками. Чёрт. Этот Ким Тэхён совершенно не вписывался в образ «скучного профи». Он был слишком… ярким. Слишком статным. И этот его голос теперь, кажется, будет звучать за стенкой всё лето.       Через тридцать минут вся семья была в сборе. Стол на террасе ломился от еды: миссис Чон превзошла себя, приготовив ту самую легендарную карбонару — без сливок, только на желтках и выдержанном пекорино, с хрустящими кусочками гуанчале. Тэхён спустился вовремя. Он сменил рубашку на тёмно-синюю, шёлковую, которая в сумерках казалась почти чёрной. Он вёл себя безупречно: поддерживал беседу с отцом о тонкостях итальянского законодательства, делал изысканные комплименты матери, от которых та лишь загадочно улыбалась, затягиваясь своей сигариллой.       — А вы, Тэхён, откуда родом? — спросила миссис Чон, грациозно разливая вино. — У Вас очень интересный говор. Не совсем сеульский.       — Вы проницательны, госпожа, — Тэхён пригубил вино, смакуя вкус. — Я родился в Тэгу. Но уже много лет живу в разъездах. Работа реставратора — это вечная командировка. Сегодня Италия, завтра — Франция, послезавтра — подвалы частных коллекционеров в Лондоне.       — Тэгу… — задумчиво протянул отец. — Город контрастов. Неудивительно, что Вы выбрали искусство.       Чонгук сидел молча, сосредоточенно ковыряя пасту. Он чувствовал себя лишним за этим столом. Ему хотелось сбежать к Данте, сесть на старый мопед и улететь в закат, а не слушать всё это. Обходительность и обаяние господина Кима раздражало и восхищало одновременно.       — А ты, Чонгук-щи? — вдруг обратился к нему Тэхён. — Твой отец сказал, что ты изучаешь филологию. Любишь копаться в словах так же, как я в старых слоях краски?       Чонгук поднял глаза. Тэхён смотрел на него с искренним интересом.       — Слова надёжнее картин, — отрывисто бросил Чонгук. — Они не выцветают со временем.       — О, ты ошибаешься, — Тэхён слегка наклонил голову набок. — Слова стираются быстрее всего, если их не подкреплять чувствами. Но я надеюсь, этим летом ты научишь меня паре красивых итальянских фраз, которые не переводятся на корейский.       Чонгук только хмыкнул, возвращаясь к тарелке. Он уже чувствовал, как это лето начинало превращаться в игру, правил которой он пока не знал. После ужина, когда отец забрал Тэхёна в ту комнату, где стояла старинная, антикварная картина, чтобы обсудить мелочи, уточнить что к чему, Чонгук, не сказав ни слова, схватил свою куртку и вылетел из дома. Ему нужно было стереть с себя этот вечер. Стереть запах мускуса, звук этого бархатного голоса и то странное чувство неловкости, которое возникло в его груди. Его ждал Данте. И вино. Хорошее, качественное вино из погребов Романо.

Feed from Desire — Gala, Molelli, Phil Jay

      Вечер в доме Данте ощущался как глоток свободы после душного официоза семейного ужина. Родители друга уехали в командировку в Сиену ещё вчера, оставив в распоряжении парня большой дом, строго наказав, чтобы тот ничего не накуролесил.       Они устроились прямо на полу в просторной гостиной, среди разбросанных журналов и старых виниловых пластинок. На низком столике стояло несколько уже пустых бутылок местного красного и тарелка с подсохшим сыром. В проигрывателе тихо шуршал джаз, смешиваясь со стрекотом цикад за открытым окном.       — Ещё по одной, Гукки? — Данте, уже заметно поплывший, потянулся к очередной бутылке. — Или ты мне уже, наконец, расскажешь, чего это высосал целую бутылку винишка? — ик.       — Наливай, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как приятное онемение разливалось по телу. — Ты не представляешь, какой он… идеальный. Весь такой роскошный, свежий, обаятельный. Даже шутит так, будто у него сценарий в голове. Бесит.       — Accidenti a te! — Данте плеснул вина в бокал Чонгука, едва не пролив мимо. — Тебе не угодить, Гукки. То ты старпёра не хотел, а теперь уже сексуальный обаяшка не в твоём вкусе.       — Мужчины вообще не в моем вкусе, — поморщился Чон, махнул перед лицом рукой, будто мошку отгонял.       — Да не пизди, по-братски.       ​— Клянусь! — Чонгук так резко всплеснул руками, что пара капель вина всё же сорвалась с бокала и яркими пятнами расцвела на светлом ворсе ковра. — Я натурал. Абсолютно. До мозга костей.       ​Данте прищурился, его взгляд, затуманенный алкоголем, стал лукавым и опасно-задорным.       — А давай проверим?       ​Не успел Чонгук и глазом моргнуть, как Данте, по-кошачьи ловко для пьяного человека, перемахнул через столик и залез к нему на колени. Он тяжело опустил ладони на плечи Чонгука, сдавливая их. В воздухе отчетливо пахло терпким виноградом и сигаретами. ​      — Данте, я тебе сейчас въеб… — начал было Чонгук, пытаясь отстраниться, но его голос замолк. ​      Данте подался вперёд, сокращая дистанцию. Его поцелуй был хаотичным и влажным, со стойким привкусом дешёвого красного вина. Это не было похоже на нежность, скорее на неумелую мазню кистью по холсту — грубо и вязко. Чонгук сначала замер, ошарашенный наглостью друга. В голове пульсировала кровь, а в груди поднялось странное, липкое чувство. На долю секунды, всего на мгновение, он прикрыл глаза, пытаясь нащупать внутри хоть какой-то отклик, и даже неловко двинул губами в ответ, поддаваясь пьяному дурману. Но в ту же секунду в мозгу будто перегорел предохранитель, и поцелуй Данте внезапно показался ему чем-то бесконечно неправильным.       ​Чонгук резко упёрся руками в грудь друга и с силой толкнул его. Данте, не ожидавший такого отпора, кувыркнулся назад и повалился на ковёр, задрав ноги в воздух. Тишину гостиной разорвал его звонкий, заливистый хохот.       ​— Фу, отвратительно! — Чонгук яростно вытер рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как к горлу подкатывала дурнота. — Я сейчас обрыгаюсь, клянусь Богом.       ​— Эй, только не вздумай рыгать на ковёр матушки! — Данте продолжал ржать, валяясь на спине и раскинув руки. — Она меня живьём закопает в виноградниках. ​      — Это было… мерзко, Данте. Никогда больше так не делай, — Чонгук поднялся на ноги, его пошатывало.       ​— Зато теперь мы знаем ответ, — пропел Данте, глядя в потолок с довольной ухмылкой. — Или не знаем… по тебе вообще хер поймёшь.       Они пили много, обсуждали Софию, смеялись над Марко и планировали завтрашний побег на пляж. К полуночи мир для Чонгука превратился в набор ярких пятен и невнятных звуков. Путь домой занял вечность, хотя поместья разделяла всего одна калитка. Коридор второго этажа встретил Чонгука тишиной. Он брёл, придерживаясь за стену, пока не наткнулся на препятствие.       Тэхён стоял у окна в конце коридора в простой чёрной футболке и свободных штанах. В руках у него был стакан воды. Услышав шум, он обернулся.       — Чонгук? — Тэхён нахмурился, ставя стакан на подоконник. — Ты поздно, — затем мужчина прищурился, внимательнее смотря на парнишку. — Кажется, я понял в чём дело. Хорошо повеселился?       — А Вам… ик, какое дело? — Чонгук прислонился спиной к стене, чувствуя, как мир вокруг начинал медленно вращаться. — Вы тут… гость. Реставратор. Вот и ре-реставрируйте. А моё лето… Вы мне всё лето загадили, Ким Тэхён. Своим приездом. Своими шмотками.       Тэхён молча смотрел на него. В его взгляде не было злости — скорее, спокойное, профессиональное любопытство, с каким он, вероятно, рассматривал трещины на старых холстах.       — Ты едва стоишь на ногах, — констатировал он своим низким баритоном.       — Не трогайте меня! — Чонгук попытался оттолкнуть его, но руки подвели. Он просто потерял равновесие. — И не зовите меня Гугу! Хуюг…гу, — на последнем слове вновь икнул парень.       Тэхён среагировал мгновенно. Он подхватил парня под мышки, не давая ему встретиться с полом. От реставратора пахло чем-то свежим, лавандовым и очень спокойным — полный контраст с перегаром и пылью, которые принёс с собой Чонгук.       — Так, горе-путешественник… — пробормотал Тэхён. Он не знал, в какой из дверей скрывалась комната Чонгука, а будить хозяев дома в таком виде было бы верхом бестактности. — Пойдём ко мне. Поспишь на диване или… ладно, кровать большая.       Тэхён легко, словно Чонгук ничего не весил, подхватил его на руки. Тот что-то невнятно пробормотал про «чёртовы картины» и окончательно отключился, уткнувшись носом в изгиб плеча Тэхёна.       Утро встретило Чонгука безжалостным солнечным лучом и ощущением, что в его голове кто-то настойчиво бил в колокол. Он поморщился, пытаясь зарыться лицом в подушку, но замер.       Запах.       Это был запах не его кондиционера для белья. Это был мускус, пряности и… чистота. Он резко распахнул глаза. Это была гостевая комната. Чужая. Чонгук медленно повернул голову. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, спал Тэхён. Он лежал на спине, раскинув руки. Одеяло сползло к бёдрам, и Чонгук невольно затаил дыхание. Тэхён был почти голым — на нём были только короткие тёмные трусы-боксеры. Чонгук, борясь с тошнотой и стыдом, не мог отвести взгляда. Тело реставратора было безупречным: медовая кожа, мягкий рельеф мышц, длинные линии ног. Но больше всего взгляд зацепился за деталь на левом бедре.       Там, чуть ниже линии белья, чернела маленькая татуировка — цифра «7». Чонгук почувствовал, как к лицу прилила кровь, то ли от абсурдности ситуации, то ли от тошноты. Мысли путались. Почему он рассматривал чужое тело? Ещё и мужское. Почему эта татушка казалась ему сейчас самой интересной вещью во всей Италии?       «Бежать. Нужно срочно бежать», — пронеслось в голове.       Стараясь не издать ни звука, он сполз с кровати, подхватил свои кеды и, едва не споткнувшись о чемодан Тэхёна, выскочил в коридор. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, было слышно на всё поместье. Он ворвался в свою комнату и запер дверь на замок, прислонившись к ней спиной.       Чёртов Ким Тэхён.       Как он вообще посмел затащить Чонгука в постель?! Стоп. А затаскивал ли? Чонгук совершенно не помнил, как очутился дома, что было вчера. А вдруг он наговорил много лишнего Тэхёну по пьяни? Такое возможно с вероятностью девяносто девять и девять десятых процентов, учитывая как алкоголь влиял на молодой корейский организм. Если это так, то в таком случае Тэхён должен злиться на него, а не наоборот.       Чонгук почувствовал себя тупицей. Раз он очнулся в кровати у Тэхёна, значит, тот видел ночью его пьяным. Теперь и от родителей достанется, и отношения с приехавшим вчера гостем испортятся.       — Замечательно, Чонгук! Убил двух зайцев сразу!       Неделя прошла в режиме партизанской войны. Чонгук довёл искусство исчезновения до совершенства: он завтракал на рассвете, пока дом ещё спал, уходил к Данте или к реке до обеда, а вечерами забирался на крышу с плеером, лишь бы не пересекаться с Тэхёном в узких коридорах. Его всё ещё потряхивало от того утра — воспоминание о том, как он рассматривал спящего мужчину, жгло изнутри, словно клеймо.       Тэхён заметил эти игры в прятки, но докапываться до пацана и тем более рассказывать его родителям о той шалости он не собирался. Из мастерской на первом этаже доносился тонкий запах растворителей и старого лака, а сам реставратор выходил на свет божий только в сумерках, выглядя уставшим, но подозрительно довольным. Зной стоял такой, что даже цикады, казалось, вот-вот взорвутся от перенапряжения. Чонгук, не выдержав, решил, что задний двор — его единственное спасение. Небольшой бассейн, облицованный выцветшей голубой плиткой, скрывался в тени раскидистых олив.       Чонгук с разбега нырнул в воду, чувствуя, как обжигающая прохлада смывала липкий пот и тяжёлые мысли. Он плавал кругами, плескался, как дельфин, выброшенный на сушу, и наконец замер на спине, глядя на пронзительно-голубое небо. Шорох чужих шагов по плитке заставил его дёрнуться и уйти под воду. Когда он вынырнул, отдуваясь и протирая глаза, сердце пропустило удар. Тэхён стоял у самой кромки воды. На нём были только свободные плавательные шорты, и в ослепительном полуденном свете он выглядел не просто как художник, а как античная статуя, которую он сам же и отреставрировал.       Чонгук невольно сглотнул: на солнце кожа Тэхёна казалась ещё темнее, а рельеф мышц на животе и плечах — чётче. Та самая «семёрка» на бедре теперь была видна во всей красе.       — Не возражаешь против компании? — Тэхён небрежно зачесал волосы назад, и этот жест был до боли эстетичным. — В мастерской дышать нечем. Боюсь, если проведу там ещё час, начну видеть на картине розовых слонов.       Чонгук неопределённо хмыкнул, стараясь держаться на безопасном расстоянии в центре бассейна.       — Купайтесь, мне-то что. Бассейн не мой.       Тэхён мягко вошёл в воду, почти не поднимая брызг, и несколько раз пересёк бассейн мощным, уверенным брассом. Когда он остановился рядом с Чонгуком, капли воды стекали по его лицу, задерживаясь на кончике носа и губах.       Всё, о чём молился сейчас Чонгук, так это то, чтобы этот реставратишка не начал разговоры о том вечере, когда он наутро очнулся в чужой постели. Но, хвала небесам, Тэхён не заставил этим впасть Чонгука в неловкое положение этим.       — Трудно, наверное, осенью возвращаться, учиться в Корее после жизни здесь? — начал Тэхён, опираясь локтями на бортик и щурясь от солнца.       — Привыкаешь, — буркнул Чонгук, чувствуя себя неловко из-за того, что приходилось поддерживать беседу. — Там всё быстрее. Люди, время. А здесь… будто всё застряло в меду.       — Это и есть прелесть Италии, — Тэхён улыбнулся.       — Вы тут уже были?       — Естественно. Но я посещал Сицилию. Там не менее красивые виды, однако у Вас, здесь, совсем непередаваемая атмосфера.       Чонгук ухмыльнулся, испытывая гордость за свою вторую родину. Монтепульчано и правд был спокойным, тихим городом, в чём вскоре убедится сам Тэхён, ведь младший Чон должен быть его «экскурсоводом» и показать окрестности.       — Да и твои родители весьма приятные люди. Вот только, с тобой контакт не задался, — Тэхён нагло и открыто смотрел на Чонгука. — Ну ничего, время расставит по местам отношения между нами.       Чонгук посмотрел на него искоса.       — Вы всегда так разговариваете? Ну, метафорами?       Тэхён негромко рассмеялся, и этот звук, смешанный с плеском воды, отозвался странной вибрацией в груди Чонгука. Да, у мистера Кима определённо самый мужественный смех и голос в целом.       — Профдеформация. Извини. Просто ты кажешься мне… интересным экземпляром для изучения. Много слоев, Гугу. Много секретов. Прямо как в картинах, которые я реставрирую.       Он смотрел на Чонгука в упор. Прямо, не скрываясь. Его взгляд медленно скользнул от мокрых волос парня к его ключицам, задержался на широких плечах и опустился к воде, скрывающей остальное. Это не был мимолетный взгляд — Тэхён откровенно, жадно рассматривал его стройное, подтянутое тело. Чонгук почувствовал, как жар приливал к щекам, и это не было связано с солнцем. Ему стало тесно в собственном бассейне. Хотелось одновременно набить ему морду за такое и провалиться под землю.       — Эй, — Чонгук попытался придать голосу наглости, чтобы скрыть смущение. — Вы так на меня пялитесь… это как-то слишком по-гейски, не находите?       Он выдавил смешок, ожидая, что Тэхён смутится, отшутится или начнёт оправдываться. Но Ким лишь слегка наклонил голову набок, и уголок его губ дрогнул в заметной ухмылке.       — Возможно, — спокойно ответил он, продолжая удерживать взгляд Чонгука. — Но я открытый бисексуал. Так что скрывать мне нечего. Красота есть красота, вне зависимости от пола.       Воздух между ними накалился до предела. Чонгук замер, его рот приоткрылся от неожиданности. Он ждал чего угодно, но не такой обезоруживающей прямоты. Удивление поглотило Чонгука с головой. Какой-то Тэхён неправильный кореец. Обычно о таком открыто не говорят. Либо это Италия так влияла на него.       — Понятно, — выдавил Чонгук, чувствуя безразличие.       — А ты? — вдруг спросил мужчина и подплыл ближе.       — Я натурал, — резко выпалил парень, напрягшись всем телом. — Терпеть не могу все эти гейские разговоры.       — Кто больше всех трубит о своей гомофобности, тот в итоге оказывается прямо или косвенно с ней связан, — обворожительно улыбнулся Тэхён, снова говоря какими-то загадками.       — Я. Люблю. Девушек.       Он больше не мог здесь находиться. Не под этим взглядом. Не после этих слов. Чонгук резко оттолкнулся ото дна и в несколько рывков добрался до лестницы. Он выскочил из воды, даже не потрудившись взять полотенце. Мокрый, босой, он пошёл в сторону дома, чувствуя кожей, как Тэхён продолжал смотреть ему в спину. В ту минуту Чонгук точно знал: неделя избегания пошла коту под хвост. Этот реставратор невыносим до мозга костей. Ещё и разговаривал странно, как маньяк какой-то.       А ведь лето только началось…

Maria Maria — Santana

      Вечернее солнце лениво опускалось за кипарисовые холмы, когда Чон Хёнбин, попыхивая дорогой сигарой на террасе, подозвал к себе сына. В воздухе висел тяжёлый аромат табака и цветущих лимонов.       — Чонгук, завтра ты берёшь Тэхёна с собой, — голос отца не терпел возражений. — Хватит ему киснуть в этой мастерской, отдых тоже нужен. Я же велел тебе показать ему город. Отвези его на побережье. Он — гость в нашем доме, и я хочу, чтобы он чувствовал себя здесь своим. Помоги ему освоиться.       Чонгук сжал кулаки так, что побелели костяшки. Сцена у бассейна всё ещё стояла перед глазами. Находиться рядом с мистером Кимом ему очень не хотелось. Особенно после того, как он сказал, что ему нравятся оба пола. Это же фу.       Или нет?..       — У меня были планы с Данте, — сквозь зубы выдавил он.       — Данте никуда не денется, — отрезал отец. — Тэхён едет с тобой. Это точка.       На следующее утро Чонгук, нацепив солнцезащитные очки как щит от реальности, стоял у ворот виллы. Тэхён вышел к нему в легкой рубашке с коротким рукавом, расстёгнутой на пару верхних пуговиц, и с соломенной шляпой в руках. Он выглядел слишком расслабленным, слишком красивым и слишком…       — Пляж — отличная идея, Гугу, — мягко произнес Тэхён, оглядев парнишку. — Надеюсь, я не сильно порчу тебе твоё «итальянское лето»?       Чонгук лишь молча подошёл к забору, у которого стояло два стареньких велосипеда, и взял один из них за руль.       — Мы на великах?       — Ну да. А что? — нахмурился Чон. — Ах, извините, что его важность мистер Ким поедет на пляж на бедняцком велосипеде, — закатил глаза, садясь на сиденье.       — Мне ли не знать, каково это — ездить на велосипеде, — задумчиво ответил Тэхён, погружаясь в свой мирок на пару секунд.       Он стоял в тени раскидистой пинии, и солнечные блики, пробиваясь сквозь иглы, танцевали на его скулах. Затем он уверенно подошёл к старому «железному коню» — винтажному итальянскому велосипеду, который пылился в гараже Чонов Бог весть сколько лет. Тэхён по-хозяйски натянул соломенную шляпу, скрыв глаза за полями, и стал выкатывать его на гравийную дорожку.       — Ну что, наперегонки? — он бросил этот вызов так легко, будто они были старыми приятелями, а не случайными сожителями, которые едва обменивались словами.       Чонгук опешил. Он замер, оглядываясь назад, на взрослого, статного мужчину, который на полных щах предлагал ему, студенту, покататься на скорость по тосканскому бездорожью.       — Вы серьёзно? — Чонгук недоверчиво усмехнулся, поправляя лямку своего рюкзака. — Тут до пляжа ехать прилично, и дорога постоянно петляет. Вы в своих этих… — он неопределённо помахал рукой в сторону дорогих льняных брюк Кима. — Штанах собираетесь крутить педали?       В тёмных глазах мужчины сверкнул такой азартный огонёк, какого Чонгук ещё не видел. В нём не было ничего от чопорного реставратора.       — Проигравший покупает победителю самое дорогое джелато на набережной, — подмигнул Тэхён и, не дожидаясь ответа, с места рванул вперёд, быстро набирая скорость.       Чонгук пару секунд тупо смотрел ему в спину. На то, как белая рубашка Тэхёна вздувалась парусом на ветру.       — Эй! Так нечестно! — завопил он, срываясь с места. — Я ещё не стартовал!       Он вскочил на сиденье, чувствуя, как внутри закипал азарт. Вся его злость и неловкость на мгновение отступили, вытесненные детским желанием победить. Чонгук налегал на педали, вдыхая жаркий воздух, пропитанный свободной Италией. Ветер свистел в ушах, и он видел впереди лишь быстро удаляющийся силуэт в соломенной шляпе, который, кажется, знал об этой жизни и о велосипедах гораздо больше, чем Чонгук мог себе представить.       И всё же Тэхён выиграл у Чонгука мороженое, и пляж Монтепульчано встретил их какофонией звуков: крики чаек, ритмичные удары мяча и громкий итальянский смех. Здесь собралась вся местная молодежь. Под палящим солнцем, на золотистом песке, жизнь кипела ключом. Чонгук сразу заметил Софию. Она была в ярко-красном купальнике, её кожа блестела от масла для загара, а мокрые после купания волосы рассыпались по плечам. Она смеялась, отбивая волейбольный мяч в компании Данте и ещё пары парней.       — Вот и мои друзья, — буркнул Чонгук, стараясь не смотреть на Тэхёна, который с интересом оглядывал побережье. — Та девушка в красном… это София. Моя почти девушка.       Он произнес её имя с особым нажимом, словно пытаясь напомнить самому себе, кто здесь являлся объектом его симпатии. Может быть, да, влюблённость в неё у Чонгука была и есть, но он явно преувеличивал её. Думал, что любил, но это не любовь.       — София, — повторил Тэхён, пробуя имя на вкус. Он прищурился, глядя на площадку. — Красивая. У неё очень правильные черты лица, как у моделей Боттичелли.       Чонгук почувствовал укол ревности, но не понял, к кому именно.       — Эй, Гукки! — закричал Данте, заметив их. — Иди сюда! Нам как раз не хватает игроков для партии! И твоего друга зови, если он не боится песка в обуви!       Чонгук обернулся к Тэхёну, ожидая, что тот вежливо откажется и предпочтёт остаться в тени под зонтиком со своей книгой или блокнотом. Но Тэхён уже стягивал через голову рубашку, обнажая те самые широкие плечи, которые Чонгук видел и не один раз.       — Волейбол? — Тэхён блеснул белозубой улыбкой. — Давно не играл, но, думаю, справлюсь. Идем, Гугу. Посмотрим, на что способны твои дружки.       Чонгук сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло.       Сначала всё шло по плану: Чонгук старался держать спину ровно и ловить взгляды Софии. Он краем глаза наблюдал за её формами. Особенно за грудью, которая подпрыгивала в такт игре. На ягодицы, которые перекатывались от каждого броска. Но постепенно его внимание начало соскальзывать. Словно объектив камеры, его взгляд невольно переключался на другого человека. От того Тэхёна, который жил теперь вместе с его семьей, не осталось ровным счётом ничего, или это всё было, а слепой Чонгук не разглядел.       Мужчина двигался по площадке с кошачьей грацией, его широкие плечи и спина блестели от пота, отражая беспощадное итальянское солнце. Каждый раз, когда Тэхён высоко подпрыгивал, чтобы мощно отбить мяч, Чонгук замирал, забывая дышать. Он видел, как перекатывались мышцы на его руках, как напрягались бёдра, когда Ким приземлялся на горячий песок. В какой-то момент Чонгук поймал себя на том, что смотрел на то, как капля пота медленно скатывалась по позвоночнику Тэхёна, исчезая под резинкой шорт. Увиденное отозвалось внизу живота резким, неожиданным толчком. Жар, который он списывал на солнце, внезапно стал невыносимым, концентрируясь где-то в паху.       Нет. Нет. Нет. Нет.       Чонгук почувствовал, как его лицо заливал густой румянец, и это было совсем не от физической нагрузки. Это было возбуждение — чистое, дикое и пугающее. Его возбудил играющий в волейбол, мать его, Ким Тэхён! Мужчина!       — Юху-у-у, отличная партия была! Ещё по одной? — спросил один из парней.       — Ребята, я… я сейчас, мне нужно в туалет! — выпалил он, не глядя ни на Софию, ни на Данте, который что-то весело кричал.       Он практически убежал с площадки, не дожидаясь конца партии. Его несло домой, прочь от этого пляжа, от мужчины, который одним своим движением руки разрушил всё, что Чонгук строил в своей голове годами. А Тэхён, обеспокоенный резким исчезновением младшего, уже стал центром компании. После выигранной партии девочки буквально ссались кипятком с него, засыпая вопросами на английском, ведь итальянский язык мужчина не понимал толком, а парни уважительно хлопали по плечу, признавая в нем своего.       Дома, запершись в своей комнате под аккомпанемент работающего вентилятора, Чонгук дрочил на образ Тэхёна. Рвано и быстро водил кулаком по своему возбуждению, заламывая брови домиком от удовольствия. Вспоминал его плечи, его руки, ту «семёрку», которую он теперь представлял слишком отчётливо. С ума сойти просто. Ему срочно нужен был Данте. Ему нужно было спросить, нормально ли это — пялиться, а потом так дико возбуждаться от мужчин. Ведь у Данте был опыт и с теми, и с другими, он точно знал — это норма, или он просто сходил с ума под тосканским солнцем.