anhedonia

От городских стен до Шепчущего леса прогулочным шагом около сорока минут — так принято считать, ссылаясь на путеводные заметки геодезиста Мики. Славный малый, этот геодезист при разведывательном корпусе; ты знала его через два рукопожатия, на пирушке в таверне по случаю Дня рождения Хоффмана — к застолью рыцарей тебя подвёл Лоэн, вертя из стороны в сторону и демонстрируя сослуживцам, точно диковинный трофей. Он обещал: этот выход — всего-навсего репетиция. Показаться, похвастаться, примелькаться. Его товарищи должны знать, кого он вскоре поведёт под венец. Лоэн пил и смеялся, пил и разговаривал, то и дело поправляя на тебе лямки платья, дарёное ожерелье и шнуровку на тонком изгибе спины. Ты молчала, встречая все его жесты туго склеенной улыбкой. Имена присутствующих позабылись ещё по пути в таверну, и разговоры почтенных сэров были тебе чужды настолько же, насколько и ухаживания вице-капитана. Ничего нового: некоторые вещи в жизни приходилось просто терпеть. Вечер достиг своей кульминации, когда изрядно набравшийся Хоффман в конец охрабрел и вызвал Лоэна на дуэль в баккара. Строго по-дружески, разумеется, пролепетал он. Двое удалились за картами на бар, а славный малый, желторотый брат именинника, державшийся до сих пор поодаль от общего веселья, ни с того ни с сего поднялся с насиженного и вызвался сходить за доливкой. Он стал собирать пустые кружки, лавируя между столами рыцарей — те сотрясались оживлённым хохотом, и никто не обращал на юнца внимания. Наконец, Мика добрался до тебя, оставленной в скупом одиночестве. Среди чужого праздника ты была не более, чем декорация — блеклая и невесёлая, обречённая смиренно дожидаться возвращения спутника. Мика как бы невзначай задержался рядом, подгрёб кружку Лоэна и наклонился, делая вид, что поудобнее перехватывает гору чванов. Будьте осторожны, мисс, торопливо зашептал он; если ситуация начнёт выходить из-под контроля, Вы можете обратиться за протекцией к госпоже Лоуренс. Только не медлите и ни в коем случае не подавайте письменных прошений. Их может прочитать не только капитан. Ах. Дорогой, сострадательный Мика. Как искренне он пытался помочь, увидев тебя лишь раз. Как просто работал его мир: расстояния считались в неторопливых прогулках и описывались сценическими маршрутами, за углом всегда дожидался герой, готовый вызволить тебя из любой передряги за «спасибо», а для того, чтобы справедливость тебе благоволила, достаточно было жить по совести. Что за чудо был этот Мика — младший геодезист, который с юношеской непосредственностью верил, будто с проблемами, вызванными рыцарем, поможет справиться другой рыцарь. Хоть Эола, хоть Кейя, хоть Джинн или сам Варка. Кто-нибудь, кто угодно. К счастью или к сожалению, ты не разделяла его оптимизма. Не нужно было быть уроженкой знатного дома, приближённой к политике с младых ногтей, или подмастерьем алхимика, девицей семи пядей во лбу, сведущей в законах и порядках мироздания. Для того, чтобы открыть для себя неприглядную истину, достаточно было лишь присмотреться к Ордену. Если бы кадры, подобные Лоэну, существовали в его рядах вопреки воле гроссмейстера, при всех своих заслугах они бы кончали в петле на соборной площади, а не в капитанском звании. Слава опережала Лоэна как дурное знамение, и в тени её таилась дарованная по праву силы безнаказанность — та, которая покрывала любые его капризы взамен на непоколебимую лояльность мондштадтскому гербу. У всего была своя цена. Случись вам обоим предстать перед трибуналом, вполне очевидно, чью сторону занял бы Орден. Роковой довод: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Никак не младших геодезистов и заседающих в залах с высокими потолками дам. В ночь, когда ты решилась на последнее из возможных безрассудств, гербы на городских стенах трепетали, словно голубиные крылья. Считался ли твой побег изменой идеалам, вышитым в них кровью? Отцы земли мельников жертвовали ради свободы всем, что имели, а ты сопротивлялась принять на душу столь незначительное обременение, как до этого сделала твоя мать, и её мать, и все дочери в роду до тебя. Отчего-то ниспосланная свыше за подвиги предков милость не вселяла в душу благоговейный трепет. Напротив — она заставляла тебя бежать, бежать без оглядки, наощупь пробираться сквозь тайные ходы крепости из необходимости обойти патрульных рыцарей и протиснуться за опущенные на ночь ворота. Таков был город самого вольного из архонтов — обнесённый рвами и толстым камнем, — и такова была свобода, выслуженная у небесного острова. Когда наследники победителей научились быть благодарными лишь за возможность выбирать свои лишения? Вылетая по мостовой, накинув на голову капюшон, оставалось молиться о том, чтобы тебе никогда не пришлось узнать ответ. Если сам Барбатос и не разглядит в твоём поступке грешных помыслов, уж Лоэн постарается, чтобы докрутить его тяжесть, обставить всё не менее, чем дезертирство, — только для того, чтобы в последний момент самолично развенчать обвинения и триумфально забрать тебя с эшафота. Тогда-то ты будешь ему обязана по самую крышку гроба. Заявленные сорок минут от ворот до леса для тебя сокращаются вдвое. Время летит быстрее ветра, свистит в ушах и подгоняет в спину, когда ты с трезвостью висельника сознаёшь: за тобой идёт погоня. Бесшумная, незримая, не инквизиционная процессия с факелами и охотничьими собаками, которые услужливо предупредят лаем о своём приближении за пару вёрст, нет. Твоя погоня наступает неторопливо, знаючи огибает в темноте пологие овраги и сваленные недавней бурей деревья. Каждую секунду, что ты медлишь, силясь рассчитать расстояние для прыжка или разглядеть, куда убегает змеящаяся тропинка, он мягко наступает тебе на пятки. Становится ближе на шаг или десять. Ему доводилось обходить эти окрестности в патрулях по сотне раз. Он знает ландшафт как свои пять пальцев, а ты знаешь только с какой стороны растёт мох, и что в крайнем случае можно будет сброситься в каньон. Надрывая лёгкие на вдохе, преодолевая последний пригорок, ты практически вслепую совершаешь рывок и хватаешься за выступивший из темноты ствол дерева, предотвратив встречу шершавой коры с лицом. Кружившие неподалёку светлячки, перепуганные твоим внезапным появлением, бросаются врассыпную. Без них темнота становится гуще, сырее, но даже сквозь дремотную пелену ты прекрасно различаешь впереди контуры кучно растущих кустарников, папоротников и целого моря сосен. Вот она — черта, за которой начинается лес. Первая отметка в твоём маршруте. Дошла, доползла. От наступившего облегчения удержаться на немеющих ногах получается с титаническим трудом. Стоит бешеному ритму прерваться, как одуревший от лёгкой пробежки организм даёт о себе знать, и изнеможение захлёстывает тебя с головой. Ты прислоняешься лбом к дереву, часто дышишь через рот в тщетной попытке унять дрожь шокированных нагрузкой конечностей. С носа капает. Сердце сумасшедше колотится о грудную клетку, и для всякого стоящего на кромке своего крошечного мирка человека этот стук покажется оглушительным, как бой тысячи барабанов. Неумолимый марш, надвигающийся всё ближе и ближе, топором тысяч ног и сотен копыт, пылью и порохом, кровью и знамёнами, поднятыми над головами в штиль. Ты резко защёлкиваешь челюсть, осознав эту мысль в полной мере. В голове по-прежнему шумит, как будто она вобрала в себя шорох каждой травинки, скрип взмокшей кожи и крошечный трепет крыльев насекомых, пока мир снаружи затаился в тенях, храня молчание. Даже самые неопытные грибники, самые пропитые спрингвельские егери и наивные детские сказки подчёркивают: в природе никогда не бывает тихо. Цветной разворот с округлыми картинками учит: если днём солнечный пролесок наполняет гудение пчёл, а в высокой траве резвится мелкая живность, то после заката чаща полнится шелестом качающихся крон, далёким уханьем сов и, в конце концов, звуками жизнедеятельности ночных зверей. Ты позволяешь себе постоять ещё немного, озадаченная данным обстоятельством. Похоже, нелёгкий марш-бросок вытряс из тебя остатки благоразумия, потому как в голову не приходит ни одного дельного объяснения. Может ли быть, что поблизости притаился хищник? Может, наверное. Только какой? Медведь — неповоротливый увалень, чьё приближение ты бы различила даже при своей рассеянности. Волки в здешние края не забредают, иначе ты заранее выбрала бы другой маршрут. Хиличурлы столь хитроумные засады планировать не умеют. Слаймы и прочая элементальная пакость… да что и говорить. Ты оглядываешься через плечо. Расстилающаяся на многие мили равнина под неподвижным небом пуста и безмятежна, словно ветра в одночасье затаили дыхание. Редкие деревца шуршат, едва покачиваясь на тонких стебельках. Хрупкий серебристый свет омывает безмолвные холмы, осколки древних руин, возвышающихся над озёрами, как стрелки исполинских солнечных часов. Время между ними и тобой застыло на полушаге. Луна, звёзды, костные наросты земли — все они смотрят на тебя, вторженца в их вековой покой. И в этой смолистой, тягучей тишине, где-то слева вдруг надламывается ветка. Твоё тело реагирует быстрее, чем разум успевает отдать команду. Беги! Мгновение — и ты срываешься с места, рысью закладывая крутую петлю. Сердце подпрыгивает к горлу, разгоняет кровь мощными толчками: скорее! прыгай в расщелину! нет, бросайся в чащу! статичную цель легче ранить! Тебе не дают шанса сориентироваться — преследователь подсекает тебя ударом копья, наотмашь пинает по внутренней стороне коленок. Ты валишься с ног, да так смачно, что взрываешь локтями землю. Капюшон слетает с головы, расцарапанные ладони вспыхивают огнём. — Совсем недурно, — взбудораженно смеётся Лоэн. — Скачешь, как фонтейнская лань. Удивительно, что никто ещё не обломал такой красе копытца. Одного лишь его голоса, благозвучного и снисходительного, выверенного до непроницаемости, достаточно, чтобы вогнать тебя в полуистерическое оцепенение. Так звучит человек, выбравшийся на прогулку перед сном. Осознание накатывает лавиной: всё зря, всё зря! Ты сбежала, дала дёру, поверила, что сможешь обмануть тренированного убийцу, а теперь он здесь, прямо над тобой, даже не вспотевший, и у него есть все основания, чтобы подвергнуть тебя самосуду. Когда он успел тебя перегнать? Почему, ну почему это случилось с тобой? Поставить на кон собственную голову — и быть пойманной менее, чем через час. Стыдно, как же стыдно. Что-то в животе дрожаще сжимается, слипается с позвоночником, и ты хочешь точно также свернуться клубком, вцепиться в траву ногтями, укрыться от его гнева, залившись горькими слезами из жалости к самой себе. Нельзя, затравленно взбрыкивает сознание — тот далёкий голос, что удерживает тебя на краю пропасти. Ясный и боязненный, он молвит поверх животного ужаса: нельзя, милая, послушай меня. Ты сама накликала эту беду. Поздно горевать. Чем больше трусишь и прячешься, тем яростнее он будет давить. Соберись. Ты же знаешь, как будет: замкнёшься в скорлупе, а ему захочется её расколоть. Не испытывай судьбу. Что сделано, то сделано. Осталось перетерпеть воздаяние. Быть может, если ты встретишь его с достоинством, он потеряет интерес скорее, чем запытает тебя до смерти. Беспорядочный внутренний монолог обрывается на минорной ноте в ту же секунду, когда на земле перед тобой вырастает длинная тень — изящный силуэт охотника, расправляющего плечи. Он встаёт в полный рост и любуется подбитой добычей; он намечает, по каким линиям будет тебя разделывать. Ножки, ручки, шея и тело. Оборвать косички соломенной кукле. Выскоблить из дурной головы опилки, отыграться на ней за потраченное время сполна. Лёгкое мановение руки — отозванное копьё растворяется в воздухе всполохом искр, и тень наклоняется, укрывая тебя в своём затмении. Разгорячённое дыхание окатывает затылок. Вполне осязаемая ладонь подбирает тебя за шиворот. Дёргает вверх. Ты инстинктивно вздрагиваешь: грубо натянутый плащ врезается в горло, как удавка. Лоэн не зацикливается на удушении. Он без труда переворачивает тебя, бросает оземь на лопатки — так обращаются с трупом или мешком зерна. Здесь, вдали от глаз посторонних, ему не приходится растрачиваться на жесты перемирия, протягивать тебе руку, строя из себя парангона миролюбия — формальности, которыми принято сыпать на публике, остаются для публики. С этой выволочки ты не соскочишь. Правильно. Ты ведь теперь клятвоотступница. Церемониться с тобой не положено. Вместо язвительного приветствия в грудь прилетает увесистый пинок. Лоэн не даёт ни секунды опомниться: он наступает на тебя, вдавливает каблуком твою диафрагму в землю, и ты запуганно распахиваешь глаза, встретившись с его взглядом — выстуженным, плотоядным. Больно, как больно. Лоэн давит, ощутимо прикладывая силу, и что-то проминается в районе твоей ключицы, вырывая из лёгких со свистящий стон. На красивом лице сверху мелькает тень удовлетворения. — Жаль, что не убежала, — подчёркнуто наигранно, с неискренним сожалением замечает он, налегая ещё немного, прежде чем убирает сапог, передумав топтать тебя, как червяка. Не успеваешь ты обрадоваться дарованной передышке, как Лоэн манерно подбирает полы своего плаща и садится — ниже, чем метил до этого. Непринуждённо, царственно, он взгромождается прямо на твои бёдра, прибивая их тяжестью своего тела к земле, на корню пресекая бесплотные трепыхания с твоей стороны. — Ты ведь так торопилась, — бормочет он, почти размышляет вслух. — Мечтала стать полуночной закуской кабана, наверное. Его рука ложится на твоё плечо, гладит выступающее сочленение костей. От перчатки по ткани во все стороны расползается тонкая корочка инея. Явный индикатор его настроения — одна из тех мелочей, на которые ты устала обращать внимание. Лоэн без особого интереса рассматривает шнурованную рубаху, стягивающий её пояс и заклёпку плаща. Смехотворный походный наряд для такого же смехотворного приключения, который, впрочем, отлично маскирует твою фигуру. По плану этот невзрачный костюм должен был помочь тебе затеряться в Ли Юэ после того, как ты пересекла бы сухопутную границу и попыталась бы сторговаться за ночлег, выдав себя за бедного путника. Лоэн стряхивает налипшую грязь и пыль с твоего рукава, спускается ниже, находит ладонь под распоротым манжетом. Глубокие царапины саднит от его прикосновения. — Больно? Ты киваешь в нерешительности. Он улыбается, впитывает твою податливость, как подсолнух, что обращает свои листья к выглянувшему из-за туч солнцу, а затем берёт тебя за руку и крепко-крепко сдавливает. Ты вскрикиваешь, дёрнувшись. Лоэн не позволяет оттолкнуть себя: налегает сверху, намертво стискивает твои ноги между своих коленей. Голова взрывается миллионом проклятий, мольб и стенаний. Вот он, знакомый почерк: его легкомысленная жестокость, ювелирная злопамятность. Тот Лоэн, которого ты боялась встретить на полпути к новой жизни. Ты мечешься под ним, умоляешь: — Лоэн, прошу, не надо, мне больно! — Мне тоже, — туманно отвечает он, не сводя с тебя глаз. — У цианида очень характерный запах жжёного арахиса. Ты знала? — Нет! — Нет, — повторяет он и на секунду ослабляет хватку. Ты тут же сдуваешься, как выброшенная на берег рыба. Дыши, не забывай дышать, стучит набатом в висках. Минутное послабление позволяет совладать с нахлынувшей паникой, но выученный страх никуда не уходит. Наоборот — заставляет судорожно подбираться, подготовиться к следующей оплеухе. Сейчас Лоэн спокоен, а через минуту решит перебить тебе хребет. Не испытывай судьбу. — А я вот знал, — продолжает Лоэн. — Пахучие яды никогда не добавляют в горячие напитки — только в холодные, как раз из-за паров. Сколько ты влила в мой чай? Весь флакон? Ты с трудом поспеваешь за направлением его мысли. Твоё тело — один большой синяк, тут и там простреливающий остаточными спазмами, а Лоэн устраивает тебе разбор полётов по части искусства незаметного отравления. — Половину, — запинаясь, признаёшься ты. — О-о, какая щедрость. Половины хватило бы на целый табун лошадей, — Лоэн медленно ведёт большим пальцем вдоль твоих костяшек. Его взгляд становится далёким и расфокусированным, словно он ненадолго погружается в неведомые тебе раздумья, и в этот момент ты даже успеваешь робко понадеяться: вдруг он вот-вот отпустит твою руку, ограничившись старой-доброй головомойкой? Словно прочитав твои мысли, Лоэн призрачно улыбается, даже не сморгнув наваждение. Выглядит это жутковато: рот двигается, а глаза остаются стеклянными. — Нет, я польщён, конечно, что ты решила перестраховаться. Соблазн испить твоего варева присутствовал. Ты сконфуженно перебираешь варианты того, что следует ответить. Что вообще можно сказать в такой ситуации. Прости, что пыталась отравить тебя? Я немного перенервничала из-за того, что ты грозился присвоить себе мою жизнь. Надеюсь, свадьба всё ещё в силе? Бред. Ты не торопишься пройтись с этим чудовищем до алтаря и не жалеешь о том, что сделала — пускай весь план от начала и до конца увенчался сокрушительным провалом, — а Лоэн это знает. Плохо только то, что его это не смущает. Никогда не смущало; поддевало время от времени, быть может, но в той же манере, что проигранные сражения имели привычку подстёгивать его тренироваться с утра до ночи. Бравая непробиваемость вице-капитана в вопросах завоевания твоего расположения казалась следствием какой-то навязчивой идеи, к которой ты по существу не имела никакого отношения, однако эта таинственная идея о тебе, спрятанная в его медальоне отстриженным клочком волос задолго до вашего знакомства, была, пожалуй, единственным весомым аргументом в пользу твоей неприкосновенности. Что бы Лоэн ни видел в тебе все эти годы, оно выделяло тебя из безликой толпы, берегло на пьедестале его симпатии. Теперь — в прошедшем времени. — У меня весь кабинет провонял этим клятым арахисом, — продолжает ленивый пересказ Лоэн. — Я открыл окно, посмотрел, как ты задорно улепётываешь через заднюю дверь, и подумал: вот сейчас проветрю, а потом схожу и узнаю, как далеко моя любовь забрела без фонаря, компаса и карты. Он делает паузу, заглядывая тебе в глаза — сердце отсчитывает удар, второй, и что-то в его лице постепенно меняется, стынет, омрачая невозмутимое выражение, превращая его в разбитую, гротескную маску. Лоэн спрашивает, испытывая тебя, ввинчиваясь провалами бездонных глазниц: — Если бы я его выпил, ты бы вернулась? Погоревала бы обо мне для виду? Хоть денёк. Или сразу кинулась бы на шею кому постатуснее? Градус подскакивает — рука Лоэна смыкается вокруг твоей с прежним ожесточением, доводит давление до предела, и эта боль прокатывается от ногтей до плеча, становясь невыносимой. Ты издаёшь вопль и бросаешься разжимать, раздирать его кулак с помощью свободной ладони. Он больше не тиранит тебя, как ревнивый любовник — он сжимает так, будто ты уже нашла себе какого-то бедолагу на стороне, охмурила, заграбастала его прямо у Лоэна на глазах, и теперь он должен, просто обязан воздать за это оскорбление, перемолоть вас обоих в труху, следуя кодексу чести. Как удачно, что ты первая на очереди! Его капризная, неверная любовь, потоптавшаяся на нём, точно на входном коврике. — Нет, нет, пожалуйста, я бы никогда…! — взвизгиваешь ты, остервенело шарахаясь в стороны и об землю в попытках ни то высвободить, ни то выкорчевать из сустава собственное запястье, чтобы только не чувствовать этого, не быть здесь, под ним, и это правда, правда, пожалуйста, я не вру, пожалуйста, умоляю, прошу, прошу тебя, — твой голос бьётся как стекло о его равнодушие, осыпается блестящим крошевом из слёз на твоих щеках. — Врёшь, — негромко, с полной убеждённостью заключает Лоэн. Он позволяет тебе унижаться, играть в сопротивление ещё немного, а затем стискивает кулак до талого, и ты вдруг слышишь звук, который не должен возникать в твоём теле: негромкий щелчок выгнутой до упора костяшки и следующий за ним сочный хруст. Так лопаются хрящи. Так он надламывает тебе палец. Из горла вырывается душераздирающий рёв, сотрясающий твоё тело: ты чувствуешь этот треск каждой клеточкой, как он множится и пробирает до самых зубов, как рвутся вместе с упругой тканью кости, вспоротые капилляры и вены, наводняя образованные трещины кровью. Лоэн вздыхает — протяжно, с наслаждением, — и ты взвизгиваешь от ещё одного перелома. Он не останавливается на двух, трёх, даже четырёх пальцах. А тебе срашно, до одури страшно — настолько, что по краям зрения начинают плясать тёмные мушки. Всё сосредотачивается в единой точке: боль, ужас, гадость. Ты не можешь оторвать взгляд, пока Лоэн выворачивает из суставов твои фаланги, перебирает их, выдавливает, как желе. Теперь на эту руку точно не налезет обручальное кольцо. Ни его, ни кого-либо ещё другого. — Лучше уж я, чем кабан, правда? — шепчет Лоэн, поднося твою деформированную до неузнаваемости ладонь к лицу. Он прижимается к ней губами, целует каждый свёрнутый крючком палец, и ты содрогаешься всем телом, будто в припадке. Эта не твоя рука. Этого не может быть. Раздутая, стремительно синеющая гематома, венчающая предплечье, слово перчатка не по размеру — ты никогда не видела, чтобы тело так разбухало. В прикосновениях Лоэна нет ни холода, ни тепла, ни глубины, ни формы. Тактильные ощущения в раздробленной конечности отмирают одно за другим, как выгоревшие свечи, и вскоре ты не можешь уцепиться ни за что, кроме глухой пульсации и жжения, едкого отвращения, растекающегося по жилам вместе с онемением. Боль настолько ослепительна, что тебе кажется, будто кровь просачивается сквозь крошечные поры и вытекает наружу, капает с твоих запястий. Колючая тяжесть забивает мышцы вплоть до локтя. Кажется, ты скоро потеряешь сознание. — Ну вот. А могли бы договориться по-хорошему. Чего тебе не хватило? — спрашивает Лоэн, и в его голосе плещется что-то тщательно сглаженное, едва-едва желчное, подступившее к краю. — Денег? Моё жалование подняли бы уже весной. Варка собирался меня повысить, ты же знаешь. У тебя были меха, ткани, любые масла. Драгоценности. Я дарил тебе всё. Чего ещё ты могла желать? Он пододвигается вплотную — так, что вы сталкиваетесь носами, и ваши дыхания смешиваются. Исступлённо, загнанно. У Лоэна изо рта до сих пор тянет вином, испитым за ужином. — Я бы преподнёс тебе свои кости, если бы ты попросила, — настаивает он. — Хочешь? Он прижимает твою искалеченную ладонь к своей груди, ведёт выше, к трахее. Будто не замечает, под какими неестественными углами гнутся твои пальцы. Ты всхлипываешь, пытаешься отодрать руку от его тела: пряжек, пуговок, шёлковых вышивок, холодных пластин доспехов и перекатывающихся под ними мышц. Рельеф болезненно отпечатывается в памяти, внахлёст проезжается по нервам. — Копчик, позвонки, что-нибудь из запястных костей, — запальчиво перечисляет Лоэн. — Ты не представляешь, как их там много. У некоторых из отставных капитанов по половине на каждой руке выбито, а они спокойно управляются с топором. — И что? — сипишь ты, не успевая смаргивать слёзы. Зрение плывёт цветными кляксами. Лоэн не дышит: грудь под твоей рукой остаётся недвижима. — Да так. Я ведь не жадный, — настаивает он, едва шевеля губами, впитывая твой образ, — мог бы тебе на потеху всю кисть отсечь. Так с обезьяньими лапками в Сумеру принято — загадывать желания, по одному на каждый палец. Я к своим не особо привязан. Или, скажем, к рёбрам — мне не нужны все, прожить можно и без нижнего ряда. Только подумай: ты бы вставила их вместо китового уса в свой корсет. Все вокруг просто сдохли бы от зависти. Если бы оценили его извращение, конечно. Что для высшего света нерукопожатная скабрезность, то для Лоэна будничная забава, способ позаигрывать с неокрепшими умами, и от собственного остроумия его распирает гомерическим, несдержанным хохотом, — он топит его в тебе, припадает к уголку рта жарким, требовательным поцелуем. — Мы всегда были бы вместе, — бормочет Лоэн, нависая, как стервятник. — Всегда, только ты и я. Ты не хочешь с ним говорить. Не хочешь становиться жертвой его лихорадки, центром фантазии, полной трупов и костей, по которым он желает провести тебя вальсом; ты стараешься не замечать, как его рука соскальзывает под край твоей рубахи, оглаживает талию с похабной фамильярностью. Лоэн ослабляет до сих пор обнимающий твоё тело пояс, разворачивает ткань, как обеденную скатерть. Жадный, изголодавшийся. Каждый дюйм бледной кожи, каждый спазм — он знает тебя наизусть. Задевает все нужные струны, изводит, настраивает на взрывную истерику. Урод. По твоим щекам катятся горькие слёзы, грудь сотрясается от беззвучных всхлипов. Культя. Адски. Болит. — Да ладно, не переигрывай, — посмеивается Лоэн, наблюдая за расхлябанной реакцией. Он замолкает, чтобы стереть слезинку с твоего подбородка, а затем демонстративно слизывает её с пальца. — Это мне впору бы хныкать. Герта все уши прожужжала: что я должен был уделять тебе больше внимания, носить цветы. Знаешь, я вчера думал над этим. Вспомнилось, как моим парням в Натлане местные делали красный тюльпан. Ты понятия не имеешь, о чём он треплется, но слово «красный» тревожит разгудевшийся осиный улей в голове пуще прежнего, отрыгивает целый ворох ассоциаций — и ни одна из них не имеет положительный оттенок. Красный — это цвет, покрывающий его перчатки, когда он возвращается с очередного обхода. Красный — это подтёки под носом и выброшенные платки, которые ты находишь в его кабинете. Венчающий радужку полумесяц, россыпь крапинок под тонкой плёнкой склеры. Помешательство, клеймо богов. Тюльпан. Свежий после проливного дождя букет у твоей двери — похоронный венок. Мясистый стебель, закрытый бутон. Целомудренные поздравления от знакомцев с приобретением влиятельного поклонника. Лепестки, на которые брызнула кровь. Какие могут расти тюльпаны в той выжженной пламенем и солнцем земле? Лоэн заводит руку за спину, а затем приставляет её вместе с кинжалом к твоему животу. Ты давишься воздухом, глубоко, дрожаще выдыхаешь — так, чтобы ни в коем случае не соприкасаться с лезвием кожей. Одного вида крючковатых зазубрин достаточно, чтобы дать тебе убедительно и в красках представить, какие от них остаются раны. Рваные, гнойные. Видимо, от опасливого предвкушения боли в твоей черепной коробке пробуждается какой-то запылившийся первобытный инстинкт — ноги сами начинают выскребать полосы по земле, беспорядочно дрыгаться, силясь унести тебя подальше, словно позабыв о тяжести, которая их придавила. Уйти, убраться как можно дальше. Лоэн любезно прикидывается, будто ничего не замечает. — Они делали надрез, — мерно рассказывает он, прочерчивая дорожку от твоего поджавшегося живота вверх — туда, где под задранной рубахой пропускает удар сердце. Лоэн плавно меняет угол, и острие ложится в ложбинку аккурат по центру, между двух грудей, — а потом ещё два, здесь и здесь, до подмышек. Кожу сдирали и связывали над головой. Он улыбается. — Получался тюльпан. Ну да, думаешь ты, охваченная крупной дрожью. Красота. Не мог бы ты провести эту замечательную лекцию кому-нибудь из новобранцев, а не мне? Вы оба застреваете в этом мгновении без ответа — две фигуры в янтаре безыскусного полотна, сплетённые непристойной позой и нестерпимым презрением друг к другу. Загривок покрывается мелкими мурашками: теперь одежда едва ли защищает тебя от глаз Лоэна, и со стороны, должно быть, ты выглядишь так же срамно, что и безотказная блудница, однако, встреченный твоей наготой, Лоэн держится невозмутимо, как настоящий джентльмен: то ли в силу привычки, то ли от смертельной скуки. Не к месту вспоминаются слова маменьки: чего я там не видела? Лоэн проводит пальцем, касаясь нижней стороны твоей груди с интересом, скорее, полевого лекаря, чем мужчины. Согретое ночной прохладой лезвие обводит ореол соска. Отчего-то ты испытываешь навязчивое, пристыженное желание стиснуть бёдра. — Ты сама как цветок, — в медленном размышлении изрекает Лоэн. — Талия, волосы, плечи. Говорят, таких дев творит Селестия по собственному образу и подобию — в назидание, чтобы пленить и сводить с ума смертных. Он берёт выразительную паузу, отнимая клинок от твоего тела. Поднятое лезвие ловит блик — лунный свет, юрко скользнувший к рукояти. Лоэн лениво прокручивает кинжал, смотрится в своё отражение с нечитаемым выражением лица, а затем наставляет острие обратно на тебя — в ту точку, с которой начинается тюльпанный надрез. — Боги любят дразнить и испытывать нас тем, чего мы больше всего желаем, — цедит Лоэн. — Они учат нас смирению, терпению перед ликом прекрасного. Требуют нас каяться на коленях за искушения, в которых сами себе не отказали бы. Я не большой любитель такого ханжества. Всякому мондштадтцу было дозволено тобой любоваться, и я был лишь одним из многих. Ты мне так и не открылась. Он надавливает на рукоять, терпеливо ожесточившись. — Разве я сделал недостаточно? Неужели всё, чего я заслужил, это чашка цианида из твоих рук? Что-то от его речей ослабело переворачивается в груди. Устало, неподатливо — сил на большее просто не находится. А что насчёт меня, хочешь прохрипеть ты. Неужели всё, чего я заслужила, это сломанные пальцы и твои измывательства? Лоэн имеет наглость звучать таким преданным и уязвлённым, что тебе хочется просто рассмеяться ему в лицо, потому что в этот момент кажется, будто это он лежит под тобой, взирая снизу-вверх, словно подстреленный заяц. Бедный, бедный Лоэн. Как же он докатился до такой жизни? Ты знаешь, что ему нельзя верить, как обещаниям опиумного дегустатора и слезам куртизанки. Нельзя впускать в сердце даже толику жалости, — но можно дать ему попробовать то, чего он так отчаянно желает. Беспроигрышный вариант: ты не получаешь кинжалом под ребро, а Лоэн не тратит всю ночь на закапывание тела и долгую дорогу домой. Наконец, ты идёшь на мировую: — Я знаю, что ты старался, — тщательно выбираешь слова и интонацию. — Делал для меня всё. И подарки, и… прогулки, и турниры. Никто за мной так не ухаживал. Лоэн тотчас выпрямляется, просияв улыбкой — победоносной, сытой, — и эта улыбка тебе кажется очень, очень дурным знаком. Словно он обставил тебя в игре, в которой ты даже не знала, что участвуешь. Дамоклов меч, нависший над твоей головой, обрушивается. — Я тоже так думаю, — елейно произносит Лоэн. — За тобой должок, дорогая. Одно поставленное движение — и лезвие входит в твою кожу, как в масло. Ты подрываешься, распахнув рот в бесшумном крике, вцепившись в его предплечье ногтями, но Лоэн сразу же вбивает тебя в землю, деликатно обездвиживает предплечьем, вдавленным поперёк твоей груди. — Тише-тише, не нервничай так, — воркует он. — Я делал это много раз, не переживай. Немного пощиплет. Ты задыхаешься — глаза в глаза, рука к руке. Время замедляется до умопомрачения, в сознании покадрово проносятся предостережения и настойчивые советы — все те разы, когда ты малодушно решала, что разберёшься с этим позже. Дела и заботы были неотложны, стеснения в средствах как никогда ощутимы, а поблажки и помощь вице-капитана столь приятны, что выпускать пойманную птицу счастья хотелось всё меньше и меньше. Конечно, ведь он просил самую малость: благосклонно принятые жесты внимания, неохотно выторгованные дозволения и встречи, — жизнь шла своим чередом, и у тебя было всё время мира, чтобы отделаться от Лоэна. Дура, дура, дура! Ты могла соскочить в любой момент, обещала наивная, продажная совесть. Хуже только то, что винить в этом некого, кроме себя самой. Ты знала, что он делал. Сплетни в таверне полнились им, вздохи молодых красавиц изнывали по нему, шепотки с ристалища преследовали тебя, как вуаль духов: о том, как твой заботливый вице-капитан в первые годы службы уже освежёвывал трупы, ходил по борделям, снимал с проигравшим ему в дуэлях скальп и обивал их кожей чехлы для своих ножей. Ну и что? Зато на турнирах он становился самым благородных из сэров: просил твоего благословения и шёлковый платок, смиренно преклонив голову, а ты с удовольствием подыгрывала, всерьёз считая, что успеешь свинтить, когда пробьёт последний час — прежде, чем ваша куртуазная игра перерастёт во что-то действительно обязывающее. Этот многоликий и ушлый вице-капитан, замены которому не сыскать во всём Мондштадте. Следовало догадаться, что он не захочет оставаться в дураках. Под его искусной рукой твоё брюхо раскрывается тонкой полоской, словно гранатовый плод на блюдце. Ты скулишь, когда Лоэн извлекает лезвие; зазубренные концы цепляют края раны, и ты непроизвольно дёргаешься вверх, вживую ощущая ту немыслимую резь от вспарывания. Тонкая струйка крови выбивается из разреза, затекая куда-то к бедру. Багровый жар растекается от иссечённого живота к бокам, распускается от пупка лепестками дивного цветка. Твоя синяя птица счастья обращается сжатой в кулаке канарейкой; трепыхается из последних сил, как твоё трусливое сердце. — Вот так, — улыбается Лоэн. — Медленно и осторожно. Он проводит пальцами по надрезу, надавливает на него, и тебя пронзает страшная, оглушительная боль — так страдал твой отец, когда у него воспалился аппендикс. Лоэн раздвигает рану двумя пальцами, с шатким вздохом приблизившегося к алтарю праведника разводит её края и заглядывает внутрь. Тебя бы вывернуло зигзагом, как жертву экзорцизма, если бы он всё так же не держал тебя прибитой к земле. Разница температур врезается во вскипевшее чрево ледяными иглами. Звериный рёв застревает в горле: от того, с какой силой ты вырываешься, брыкаясь и ужом выворачиваясь из-под Лоэна, тебе становится невозможно трудно дышать. Горло сжимается каким-то булькающим клёкотом, и вслед за истеричным сопротивлением приходит головокружение. — Нежная, — звучит откуда-то издалека — завороженное, алчущее. — Совсем ещё розовая. Прелесть. Он зарывается скрипучей кожей своих перчаток, изящными пальцами в тепло твоих внутренностей, оглаживает ребристые складки кишечника, и к твоему рту подкатывает вязкая, холодная слюна. Тело изгибается, не желая того, но подставляясь под инвазию. Тебя мутит — воротит от слизистого чавканья и движения в твоём чреве, будто там копошатся опарыши. Мир кружится тошнотворной каруселью, увлекая тебя в центр водоворота, где вздохи перетекают в крики, крики — в увядающие стоны, а совсем тихие мольбы обрываются нечленораздельной кашицей из слов. — Мягкая, — горячечно шепчет Лоэн, и ты чувствуешь, как он ненароком, почти кокетливо задевает торчащие рёбра, вдыхает железистый смрад, поднимающийся от твоего тела с блаженством сомелье. Сколько у него было таких как ты — и сколько ещё будет? Сколько его фавориток из весёлого дома сгинуло точно так же — бесславно, вдали от городских стен, в болезненном оцепенении и смертельном унижении? Ты вдруг понимаешь, что этим для тебя всё и кончится: могилой. Без надгробного камня и креста. Вся твоя жизнь — плата за одну-единственную ошибку. Ты умрёшь, задушенная, умерщвлённая его обожанием — вдали от родного дома и милости своего архонта. Глаза нестерпимо обжигает слезами. Лоэн нащупывает что-то упругое — кажется, в этом месте у человека должна располагаться печень, — и у тебя не находится сил закричать, только тоненько завыть на протяжной ноте. — Такая тёплая, — продолжает рассыпаться в комплиментах он. — Теперь я понимаю, о чём судачили недоумки из разведывательного. Грех отказываться от тепла любимой женщины. Разведывательный корпус. Мика. Твои губы трогает слабая, кривая улыбка — лицевой спазм и обрушившиеся рыдания. Ох, Мика. Славный малый. Если бы он только знал. Вскоре ты перестаёшь считать время, проведённое в этой пытке: не сознательным усилием, нет; просто соскальзываешь с крючка ясности и ненароком растворяешься в тягучем мареве, разверзнувшемся где-то внутри. Перестаёшь замечать, сколько прошло секунд, минут и вечностей снаружи, словно способность отслеживать эти отрезки осторожно извлекли из твоего тела, как позвоночник. Ты дрейфуешь в отдалённых, несвязных фантазиях, и проходит целая жизнь, сотканная из плотности и вакуума, прежде чем Лоэн возвращает тебя на поверхность. Он наклоняется к твоему лицу, прикладывается к холодному виску своей щекой и говорит сквозь гулкое натяжение воздуха: — Я тебя обожаю, — повторяет он снова и снова, сгребает скользкие кишки двумя руками — видимо, для наглядной демонстрации глубины его прогнивших чувств. — Моя Мараклея. Его шёпот оседает сальной испариной на твоей коже. Резкое, неприятное ощущение. Лоэну больше не приходится держать тебя, подавлять истошное сопротивление: силы и так покидают тщедушное тело, вытекают вместе с кровью, образовывая лужу, пропитывающую плащ, на котором ты лежишь — распластанная, словно жертвенный агнец. Тебя тихонько знобит, а жар от тела Лоэна становится только знойнее. Он выпивает твоё тепло, умывает руки в твоих водах, и даже этого ему мало. Жилы натягиваются верёвками. Ты запоздало догадываешься, что, должно быть, происходит там, снизу: Лоэн перебирает твои органы, как бусы или чётки на молитве, клянётся тебе в любви на всех известных ему языках, а затем тянет вверх, к себе, и что-то лопается с мерзким чвокающим звуком. Либен, либен. Перезвон ветряных колокольчиков — бессмысленный и транквильный. Звонкая пощёчина. Да пошёл ты. Рука с переломанными пальцами перестаёт подёргиваться. Ты оседаешь — глубже в себя, проваливаешься в землю под твоими лопатками, в грань за пределом темноты на обратной стороне век. Ресницы трепещут, как крылья бабочки. Хрип, толчками вырывающийся из глотки, истончается. Птица выпархивает из рук — свобода уже было касается твоего лба нежным поцелуем, но Лоэн оказывается быстрее: сгребает твоё лицо двумя горячими ладонями, прижимается к приоткрытым губам и крадёт остатки твоего дыхания. Вздох — и он гладит твою щёку, рвано пыхтит, как будто ему тяжело сдерживать возбуждение. Выдох — и ты чувствуешь немеющими губами его улыбку. Он размашисто, по-собачьи облизывает твой язык. Ваша слюна смешивается, затекает в горло, тянется с подбородка белёсой ниточкой. — Я сейчас просто кончу, — признаётся Лоэн, захлёбываясь утробным смехом. Архонты. Пусть это прекратится. Пусть всё уйдёт. Уши забивает ватой. Сквозь обморочную пустоту Лоэн жмётся пахом к твоему бедру, трётся о него размашисто, с бесшумным стоном, утыкается носом в твою шею и дышит часто-часто. Он больше не дёргает тебя, как тряпичную куклу, не подкладывает под себя так и сяк, соскальзывая вымазанными кровью перчатками по манящим изгибам, но ты знаешь по тяжести на плечах, что он налегает сверху, укрывая тебя своей лихорадкой. — Я всегда знал, что ты не уйдёшь от меня, — выдавливает он сквозь дрожь кадыка, — что ты будешь моей вечной невестой и святыней. Через девять месяцев ты понесёшь мне голову, и мы всегда будем вместе, Мараклея. Ты сделаешь меня непобедимым… Лоэн обрывает себя сдавленным стоном, проехавшись по твоему бедру особенно грубо и плотно, словно специально истязая себя, продлевая сладостную агонию. Через пару таких же толчков его ритм сбивается, становится по-собачьи беспорядочным, и Лоэн, судя по пульсациям, наконец изливается себе прямо в штаны. Какое счастье, что тебе не придётся терпеть это во второй раз, робко огрызается внутренний голос. Потное, скользкое, отвратительное — всё становится просто нагромождением голосов и конечностей, слипшейся с твоим телом массой узлов и костей, взгромоздившихся сверху, как похотливое животное, и имя этому нагромождению застывает на языке, складывается из ярких вспышек и обрывков фраз. Твоя ладонь в его ладони. Платок. Неполная чашка. Лоэн. Ты еле-еле поворачиваешь голову набок, чтобы не лицезреть его раскрасневшееся, довольное лицо, и последним ничтожным вздохом, дарованным на отпущение, испускаешь из своих лёгких жизнь. Заблудший ветерок налетает из долины, встрепав полы синего плаща и твои слипшиеся волосы. Только в этом мгновении за секунду до остановки сердца, когда ты качаешься в океане темноты, она приходит к тебе. Твоя свобода. Как у твоей матери, и её матери, и у всех дочерей в роду до тебя.