Ромео и Джульетта

Декабрь. Институт. Вечер. Два часа после репетиции. Они вышли из института вместе. Не договариваясь — просто так получилось. Он задержался у гардероба, завязывая шнурок, она копалась в сумке в поисках перчаток. Охранник уже гремел ключами, намекая, что пора. — Ты на метро? — спросил он, надевая куртку. — Да. А ты? — Тоже. Пойдём вместе? Она хотела сказать «нет». Это было бы правильно. Вместе — значит, кто-то увидит. Вместе — значит, слухи. Вместе — значит, нарушать их негласное правило: на людях — враги. Но она устала. Устала притворяться. И на улице было темно, снегопад скрывал лица, и никто не смотрел. — Пойдём, — сказала она. Они вышли на заснеженную улицу. Фонари горели жёлтым, снег кружился в их свете, падал на плечи, на ресницы, на волосы. Было тихо — город затих перед праздниками, машины ехали медленно, прохожих почти не было. — Красиво, — сказал он. — Снег? — переспросила она. — Всё. Ночь. Фонари. Ты. Она посмотрела на него — он шёл, засунув руки в карманы, смотрел прямо перед собой. Профиль — резкий, с выступающим носом, с родинкой под левым глазом. Снежинки таяли на его ресницах. — Перестань, — сказала она. — Что? — Говорить красивости. Мы же договорились — ничего личного. — Это не личное. Это констатация факта. Она фыркнула, но улыбнулась в воротник. — Ты невыносим. — Знаю. Они дошли до метро, но вместо того чтобы спуститься в подземный переход, он остановился. — Хочешь, пройдёмся пешком? До следующей станции. Там парк. — Зачем? — Потому что я не хочу расходиться. Она посмотрела на него. В его глазах — не вызов, не насмешка. Просьба. — Ладно, — сказала она. — Только недолго. Они пошли вдоль набережной. Снег хрустел под ногами, река замерзла, и на ней уже катались редкие конькобежцы. Вдали горели огни моста, отражаясь в чёрной воде полыньи. — Я редко гуляю, — признался он. — Всё время в институте или дома. — А я люблю гулять, — сказала она. — Особенно в снегопад. Когда город становится тихим, как будто накрылся одеялом. — Ты поэт, Куликова. — Актёр, — поправила она. — Мы все немного поэты. Они замолчали. Шли рядом, иногда касаясь плечами — случайно, но не отодвигались. Он шёл с внешней стороны тротуара, ближе к проезжей части — как будто защищал её от машин. Она заметила и ничего не сказала. — Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он. — О чём? — О себе. Что ты любишь. Чего боишься. Что снится по ночам. Она задумалась. — Я боюсь темноты, — сказала она. — С детства. Сплю только с ночником. — Серьёзно? — он удивился. — Такая сильная девушка — и боится темноты? — Все боятся того, чего не видят, — ответила она. — Темнота — это неизвестность. А я ненавижу неизвестность. — А я люблю, — сказал он. — В темноте можно спрятаться. Никто не видит твоего лица. Можно быть собой. Она посмотрела на него. — Ты часто прячешься? — Всегда, — ответил он. — Даже при свете. Она протянула руку и коснулась его плеча — легонько, через ткань куртки. — А сейчас ты прячешься? Он остановился. Посмотрел на неё. — Сейчас — нет, — сказал он. — Сейчас я просто иду с девушкой, которая мне нравится. Даже если она меня ненавидит. — Я тебя ненавижу, — сказала она автоматически. — Знаю. Он пошёл дальше. Она — рядом. — А чего боишься ты? — спросила она. — Одиночества, — сказал он. — Я всегда был один. Даже когда вокруг люди. Я боялся, что так будет всегда. А теперь… теперь боюсь, что привыкну к тому, что ты рядом. И ты уйдёшь. — Я не уйду. — Ты не можешь этого обещать. — Могу, — сказала она. — Я никуда не уйду, Аверин. Даже если ты меня прогонишь. Он ничего не ответил. Только взял её за руку — не через перчатку, снял перчатку с её руки и сжал её пальцы своими. Тёплыми, сухими. — Это ничего не значит, — сказал он. — Ничего, — ответила она. Они шли, держась за руки, по заснеженной набережной. Фонари мигали, снег падал, и мир казался маленьким и уютным, как ёлочная игрушка. — Смотри, — сказал он, кивая вперёд. — Каток. Маленький каток во дворе старого дома. Несколько детей кружились под музыку из динамика, родители сидели на лавочке, пили горячий чай из термоса. — Ты умеешь кататься? — спросил он. — Нет, — призналась она. — А ты? — Я — да. В детстве ходил в секцию. Хочешь, научу? Она посмотрела на каток, на детей, на него. Он улыбался — открыто, без своей обычной кривизны. — Не хочу падать, — сказала она. — Я не дам тебе упасть. — Обещаешь? — Обещаю. Он потянул её к прокату. Взял коньки на двоих — старые, потёртые, но заточенные. Помог ей зашнуровать — опустился на одно колено, его пальцы ловко завязывали узлы. — Ты и это умеешь? — удивилась она. — Я много чего умею, Куликова. Ты даже не представляешь. Он подал ей руку, помог встать на лёд. Ноги разъезжались, она вцепилась в его куртку. — Держу, — сказал он. — Не бойся. Она сделала шаг. Второй. Он двигался спиной вперёд, держа её за обе руки, и смотрел на неё — серьёзно, сосредоточенно. — Смотри на меня, — сказал он. — Не на лёд. — Я смотрю. — Не отводи глаза. Она не отводила. Они скользили по льду, держась за руки, и снег падал на их лица. Она чувствовала, как её ладони потеют в его ладонях, как её сердце колотится — от страха или от близости, она не разбирала. — Ты молодец, — сказал он. — У тебя получается. — Это ты меня держишь. — И буду держать. Сколько понадобится. Они катались полчаса. Круг за кругом. Иногда он отпускал одну руку, и она ехала сама — несколько секунд, пока не начинала падать. Он подхватывал, смеялся, она смеялась в ответ. — Ты красиво смеёшься, — сказал он. — Не начинай. — Я констатирую факт. Она толкнула его в грудь — легонько, он покачнулся, но устоял. И вдруг притянул её к себе — за талию, резко, так что она влетела в его грудь. Их лица оказались в сантиметре. — Не пугай так, — прошептала она. — А ты не толкайся. Он не отпускал. Смотрел на неё — в упор, в глаза. — Поцелуй меня, — сказала она вдруг. — Никто не видит. Снег. Темнота. Просто поцелуй. Он наклонился — медленно, как всегда. Но в последний момент остановился. — Не могу, — сказал он. — Почему? — Потому что если поцелую, это уже будет значить. А мы договорились — ничего не значит. Она отстранилась. Взяла его за руку. — Тогда веди меня дальше. Они сняли коньки, вернули в прокат. Он снова завязал ей шнурки на ботинках — на этот раз быстрее, привычным движением. — Ты голодна? — спросил он. — Немного. Он кивнул в сторону маленького кафе на углу — круглосуточного, с жёлтым светом в окнах и паром над входом. — Зайдём? — Зайдём. Кафе было пустым. Только бармен протирал стаканы за стойкой да в углу спал пожилой мужчина в шапке-ушанке. Пахло кофе и выпечкой. Они сели за столик у окна, откуда был виден каток и падающий снег. — Что будешь? — спросил он. — Чай. И булочку с корицей. Он заказал то же самое — для себя чёрный кофе. Бармен кивнул, через пять минут принёс заказ. Она отломила кусочек булочки, положила в рот. Он смотрел, как она ест. — Что? — спросила она. — Ничего. Просто смотрю. — Не смотри. — Не могу оторваться. Она покраснела — в который раз за вечер. Отхлебнула чай, чтобы скрыть смущение. — Аверин, — сказала она. — Мы нарушаем все правила. — Какие правила? — Мы не должны быть вместе. Не должны гулять, держаться за руки, ходить в кафе. Нас увидят. — Кто увидит? Дети на катке? Бармен? Дед в углу? — Всё равно. Он взял её руку, лежащую на столе, и накрыл своей. — Послушай меня, Куликова. Я устал притворяться. Не на людях — там мы ещё можем сыграть ненависть. Но здесь, сейчас, когда никого нет… я не хочу притворяться. Я хочу быть собой. С тобой. Она смотрела на их переплетённые пальцы. — А что, если это привычка? — спросила она. — Что, если мы привыкнем быть вместе, а потом разучимся быть врагами? А без вражды нам нечего будет играть. — Мы актёры, — сказал он. — Мы можем сыграть что угодно. Даже любовь. Даже ненависть. Даже стекло. Но когда занавес закрывается, мы должны иметь право быть собой. — А кто мы? — спросила она. — Я не знаю, кто я без ролей. Он поднёс её руку к своим губам. Поцеловал костяшки — нежно, медленно. — Ты — Мария, — сказал он. — Которая боится темноты и танцует на кухне под старые песни. Которая не плакала десять лет, а сегодня заплакала на моём плече. Которая ненавидит меня, но не уходит. — А ты? — спросила она. — А я — Максим. Который боится одиночества и курит, чтобы не думать. Который не умеет любить, но, кажется, учится. Который ненавидит тебя, но не может отпустить. Они сидели, держась за руки, в пустом кафе. За окном падал снег, бармен зевал за стойкой, дед в углу посапывал. — Мы идиоты, — сказала она. — Полные, — согласился он. — Мы должны ненавидеть друг друга. — Ненавидим. — Но при этом сидим в кафе и пьём чай. — И едим булочку с корицей, — добавил он. Она засмеялась — громко, от души. Он засмеялся в ответ. — Не привыкай, — сказала она, вытирая слёзы смеха. — Это разовое мероприятие. — Конечно, разовое, — кивнул он. — До завтра. — Завтра мы снова враги. — Заклятые. Она допила чай. Он — свой кофе. — Нам пора, — сказала она. — Пора, — согласился он. Он расплатился — она пыталась отдать половину, но он не взял. — Я приглашал, я плачу, — сказал он. — В следующий раз я. — Будет следующий раз? Она посмотрела на него. Его глаза — чёрные, с золотыми искрами — спрашивали. — Может быть, — сказала она. — Я запомню. Они вышли из кафе. Снегопад усилился, фонари тонули в белой мути. Он взял её за руку — снова, как будто это было естественно. — Я провожу тебя до метро, — сказал он. — До метро так до метро. Они шли медленно, не торопясь. Снег скрипел под ногами, вдалеке слышались голоса — кто-то тоже гулял, несмотря на поздний час. — Мария, — сказал он. — Что? — Спасибо за вечер. Я давно так не смеялся. — Я тоже, — призналась она. Они дошли до метро. Он отпустил её руку. — Завтра в четыре? — спросил он. — В четыре. Она шагнула вниз по лестнице, обернулась. — Аверин. — Что? — Ты сегодня был почти человеком. Он усмехнулся — криво, по-своему. — А ты — почти невыносимой. Она улыбнулась и скрылась в переходе. Он стоял наверху, смотрел, как её фигура исчезает в толпе. Достал сигарету, закурил. Выдохнул дым в морозный воздух. — Ничего не значит, — сказал он себе. — Просто прогулка. Но сердце колотилось. И он знал — это значит всё. Ночь. Общежитие. Комната Марии. Она сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на свои ботинки. Снег на подошве уже растаял, оставив мокрые следы на полу. Он поцеловал её руку. В кафе. При всех. Ну, не при всех — при бармене и спящем деде. Но это было так… интимно. Так нежно. Так не похоже на него. — Дура, — сказала она себе. — Ты влюбляешься. Она легла, укрылась одеялом с головой. Перед глазами — его лицо. Как он смотрел на неё на катке. Как держал за руки. Как сказал: «Я не умею любить, но, кажется, учится». — Зачем ты это сказал? — прошептала она в темноту. — Зачем ты даёшь мне надежду? Ответа не было. Только стук собственного сердца — слишком громкий, слишком быстрый. Она заснула под утро. И снился ей он — не враг, не коллега, а просто человек, который держал её за руку на заснеженной набережной. Продолжение следует.