Ромео и Джульетта

Январь. Институт. Начало зимней сессии. Новогодние каникулы прошли как во сне. Мария уезжала к родителям в загородный дом, Максим оставался в пустой московской квартире — один, с сигаретами и книгами. Они не виделись две недели. Не переписывались. Не звонили. Никто из них не сделал первого шага. Но в первый же учебный день, когда Мария вошла в коридор института и увидела его — стоящего у окна, с чашкой кофе в руках, — у неё перехватило дыхание. Он поднял голову, их взгляды встретились на секунду. Он кивнул — чуть заметно, только для неё. Она отвела глаза и прошла мимо. На людях они по-прежнему были врагами. Но вечером, в репетиционной, он взял её за руку и сказал: — Я скучал. — Я тоже, — ответила она. Они просидели на полу до полуночи, держась за руки и не говоря ни слова. Стекло между ними истончилось до прозрачной плёнки, но ещё не разбилось. Занятие по вокалу. Вторник, утро. Мария ненавидела вокальные экзамены. Не потому, что плохо пела — у неё был приятный, чистый голос, — а потому, что чувствовала себя уязвимой. Когда поёшь, нельзя спрятаться за ролью. Ты — это ты. Со всеми своими страхами и сомнениями. Преподаватель по вокалу, пожилая женщина с вечным шарфом на шее, объявила: — Куликова, вы первая. Романс Чайковского. «Средь шумного бала». Мария вышла к роялю. Руки дрожали — она спрятала их в карманы юбки. В аудитории было человек двадцать — весь курс. И он. Сидел на последнем ряду, откинувшись на спинку стула, с видом человека, которому всё равно. Она знала — это маска. Но всё равно разозлилась. — Начинайте, — сказала преподавательница. Мария закрыла глаза. Вдохнула. Открыла рот. Голос вышел ровным, чистым — первая фраза, вторая. Она пела о случайной встрече, о тайне, о том, что нельзя сказать вслух. О нём. О том, как они стоят в миллиметре друг от друга и не касаются. О том, как он смотрит на неё, думая, что она не видит. «Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты, тебя я увидел, но тайна твои покрывала черты…» Она открыла глаза. И встретилась взглядом с Максимом. Он сидел неподвижно, не отрывая от неё глаз. В его взгляде не было насмешки, не было привычной лени. Было что-то тёплое, поддерживающее. Он чуть кивнул — едва заметно. И она почувствовала, как напряжение уходит. Она допела романс — не сбиваясь, не фальшивя. Голос звучал ровно, чисто, с той глубиной, которая появляется только когда поёшь о настоящем. Преподавательница кивнула. — Хорошо, Куликова. Садитесь. Мария пошла на место. Проходя мимо Максима, бросила быстрый взгляд. Он улыбался — краем губ, чуть заметно. «Спасибо», — прошептала она одними губами. «Пожалуйста», — ответил он так же беззвучно. Никто не заметил. Занятие по мастерству актёра. Среда, после обеда. Борис Семёнович вошёл в аудиторию с листком бумаги в руке. — Сегодня работаем над сценками из современной драматургии. Я распределил пары и отрывки. Слушайте внимательно. Мария сидела на подоконнике, Максим — на стуле у двери. Они не смотрели друг на друга, но каждый чувствовал присутствие другого. — Куликова и Козловский, — прочитал мастер. — Отрывок из пьесы «Ваша сестра и пленница». Сцена объяснения в любви. Готовиться три дня, показ в пятницу. Мария похолодела. Козловский — однокурсник, с которым она никогда не работала. Высокий, светловолосый, с открытым лицом и вечной улыбкой. Хороший парень. Но не он. Она украдкой посмотрела на Максима. Его лицо было непроницаемым, как маска. Только желваки заиграли на скулах. — Аверин и Соболева, — продолжал мастер. — Отрывок из «Трёх сестёр». Сцена Вершинина и Маши. Тоже в пятницу. Соболева — красивая девушка с длинными ногами и томным взглядом. Она давно строила глазки Максиму, но он не реагировал. До сих пор. Мария почувствовала, как в груди разливается что-то горячее и липкое. Ревность. Она не хотела её чувствовать, но не могла остановить. — Вопросы есть? — спросил мастер. — Нет, — ответил Максим. — Нет, — ответила Мария. — Тогда работайте. Репетиция с Козловским. Четверг, вечер. Они репетировали в той же комнате, где Мария привыкла заниматься с Максимом. Теперь здесь пахло другим одеколоном — цитрусовым, светлым, слишком сладким. Козловский, Серёжа, был милым и старательным. Он выучил текст, он не лез в душу, он держал дистанцию. Но его руки на её талии — по сценарию — казались чужими. Его дыхание на её щеке — неправильным. — Ты напряжена, — заметил он. — Расслабься. Это же просто игра. — Знаю, — ответила она. — Давай ещё раз. Она пыталась. Правда пыталась. Но каждый раз, когда Серёжа приближался к ней, она видела перед собой другое лицо — чёрные глаза, кривую усмешку, шрам на брови. — Стоп, — сказал Серёжа после третьего дубля. — Давай сделаем перерыв. Ты где-то не здесь. — Я здесь, — соврала она. — Нет. Ты смотришь сквозь меня. Как будто ждёшь кого-то другого. Она покраснела. — Никого я не жду. Просто устала. Он кивнул, но не поверил. Репетиция Максима с Соболевой. Четверг, то же время, другая комната. Мария не должна была знать, где они репетируют. Но узнала. Спросила у Кати, та сказала. И теперь она сидела за углом, слушая, как из-за двери доносятся голоса. Голос Максима — низкий, хрипловатый. Голос Соболевой — сладкий, с придыханием. — «У лукоморья дуб зелёный», — цитировал он. — Нет, не так. Ты должна быть трагичной, а не сексуальной. — А ты не должен быть таким холодным, — ответила Соболева. — Мы играем любовь. — Мы играем отчаяние. Любовь здесь ни при чём. Мария слушала, и внутри всё кипело. Она представила, как Соболева кладёт руку ему на грудь. Как он не отстраняется. Как они стоят близко — так же близко, как они с ним на репетициях. — Дура, — сказала она себе. — Ты не имеешь права ревновать. Вы — враги. Но сердце не слушалось. Пятница. Показ. Они выступали друг за другом. Сначала — Мария с Серёжей. Она вышла на сцену, чувствуя на себе взгляд Максима из зала. Он сидел в третьем ряду, скрестив руки на груди. Соболева — рядом, слишком близко. Мария стиснула зубы. И сыграла. Она играла так, как никогда. С надрывом, с болью, с настоящими слезами. Она смотрела на Серёжу — но видела перед собой Максима. Она говорила слова любви — и они были правдой. Для того, кто сидел в зале. В конце сцены, когда по сценарию она должна была поцеловать партнёра в щёку, она вместо этого прижалась лбом к его лбу и прошептала: — Я ненавижу тебя за то, что ты не он. Серёжа растерялся, но не сломался. Доиграл. В зале было тихо. Потом Борис Семёнович сказал: — Хорошо, Куликова. Садитесь. Она пошла на место. Проходя мимо Максима, бросила быстрый взгляд. Его лицо было белым, как мел. Глаза горели. Следующей была сцена Максима и Соболевой. Мария сидела, вцепившись в подлокотник кресла. Смотрела, как они выходят на сцену. Как Соболева кладёт руку ему на грудь. Как он не убирает. Они играли Вершинина и Машу. Сцену прощания, когда он уезжает навсегда. — «Я не могу остаться», — говорил Максим. — «Ты знаешь». — «Тогда зачем ты пришёл?» — отвечала Соболева, заглядывая ему в глаза. Они стояли близко — слишком близко. Мария видела, как его пальцы сжимают плечо партнёрши. Как его губы приближаются к её губам — по сценарию, они должны были поцеловаться в последний раз. Она не выдержала. Встала. Вышла из зала. Хлопнула дверью. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось. В груди жгло. — Ты ревнуешь, — сказал внутренний голос. — Ты ревнуешь к актрисе, которая играет роль. Как глупо. — Замолчи, — ответила она. Через минуту дверь открылась. Вышел Максим. — Куликова, — окликнул он. — Аверин, — ответила она, не открывая глаз. — Ты ушла посреди сцены. — Мне стало душно. — Врёшь. Она открыла глаза. Он стоял в двух шагах — взъерошенный, с горящими глазами. — Какая разница, — сказала она. — Мне есть разница. — Почему? Он шагнул ближе. — Потому что я не могу играть, когда ты не смотришь. — А я не могу смотреть, когда ты целуешься с другой. — Я не целовался, — сказал он. — Мы остановились в миллиметре. Как ты учила. — Я ничего тебе не учила. — Учила. Своим примером. Она смотрела на него. В его глазах — та же боль, что и у неё. — Ты ревнуешь, — сказал он. — Нет. — Ревнуешь. Так же, как я ревную к твоему Козловскому. С ума схожу, когда он касается тебя. Хочется выбежать на сцену и разбить ему лицо. — Он хороший парень, — сказала она. — Мне плевать. Он взял её за руку — крепко, почти больно. — Мария, — сказал он. — Что мы делаем? Мы не можем быть вместе, не можем быть порознь. Мы горим. И сгорим. — Может, это и к лучшему, — прошептала она. — Нет. Не к лучшему. Он притянул её к себе — резко, как на катке. Обнял. Прижал к стене. — Я не хочу, чтобы ты играла с другим, — сказал он в её волосы. — Я не хочу, чтобы кто-то касался тебя. Даже по сценарию. — А я не хочу, чтобы ты смотрел на Соболеву, — ответила она в его грудь. — Даже по роли. — Не смотрел. Я смотрел на тебя. Всю сцену. Видел, как ты ушла. И забыл текст. — Ты забыл текст? — На три слова. Пришлось импровизировать. Она отстранилась, посмотрела на него. — И что ты сказал? — Сказал ей: «Прощай». А сам думал о тебе. Она прижалась щекой к его груди. Слушала, как бьётся его сердце. — Мы идиоты, — сказала она. — Полные, — согласился он. — Мы должны ненавидеть друг друга. — Ненавидим. — Но при этом стоим обнявшись в коридоре. — И ревнуем к партнёрам. Она засмеялась — тихо, нервно. — Это ненормально. — Это любовь, — сказал он. Она замерла. — Ты сказал «любовь». — Сказал. И не возьму назад. Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза. — Скажи ещё раз. — Любовь, — повторил он. — Я люблю тебя, Мария. Ненавижу и люблю. Схожу с ума. Не могу без тебя дышать. И когда вижу тебя с другим — хочется убивать. — А когда видишь меня с собой? — спросила она. — Тогда хочется жить. Она встала на цыпочки и поцеловала его. Сама. Впервые. Без его просьбы, без его инициативы. Губы к губам. Тепло к теплу. Он ответил — нежно, медленно, как будто боялся спугнуть. — Это ничего не значит, — прошептала она в его губы. — Ничего, — ответил он. — Просто ревность. — Просто усталость. Они целовались в пустом коридоре, а за стеной хлопали в ладоши — кто-то закончил показ. Им было всё равно. Стекло треснуло окончательно. Осколки посыпались на пол. Но они не стали их собирать. Продолжение следует.