Ромео и Джульетта

Она ушла. Он остался. Стекло между ними стало прозрачнее — настолько, что они видели друг друга насквозь, но не могли коснуться. Это был их приговор. Мария села в машину, завела двигатель, но не тронулась с места. Сидела, сжимая руль, и смотрела на дверь, за которой исчез Максим. Ей хотелось выбежать, закричать, разбить это стекло вдребезги. Но она не могла. У неё был сын. У неё был Денис. У неё была жизнь, которую она строила десять лет. Разрушить её ради одного поцелуя? Ради одной ночи? Ради человека, который не пришёл, когда она ждала? — Ты слабая, — сказала она себе. — Ты всегда была слабой. Она нажала на газ и выехала со стоянки. Два месяца спустя. Москва. Квартира Марии и Дениса. Она не вернулась к съёмкам. Сказалась больной, взяла академический отпуск. Режиссёр ругался, но отпустил. Максим играл один — Брагин без Нарочинской. Это было похоже на театр одного актёра: талантливо, но пусто. Денис стал другим. Он не бил — пока нет. Но он следил. За её телефоном, за её перемещениями, за её взглядами. Он спрашивал: «Ты думаешь о нём?» Она молчала. Он кричал: «Отвечай!» Она плакала. Он уходил на кухню, пил, возвращался, извинялся. И так по кругу. — Ты моя, — говорил он, сжимая её плечи. — Только моя. Я не отпущу. Она кивала, но внутри умирала. Однажды, когда Денис ушёл на работу, она набрала номер Максима. Трубку не взяли. Она написала: «Я не могу забыть. Встретимся?» Ответ пришёл через час: «Где и когда?» Тайные встречи. Осень 2013 года. Они встречались в дешёвых гостиницах на окраине Москвы. Туда, где никто не смотрел, не спрашивал, не запоминал лица. Снимали номер на два часа, падали друг на друга, как наркоманы, которые ждали дозу месяцами. Первый раз он вошёл в номер следом за ней, закрыл дверь, и они просто смотрели друг на друга. Без слов. Без сценария. Без камер. — Я скучала, — сказала она. — Я умирал, — ответил он. Он подошёл, взял её за руки, прижался лбом к её лбу. — Мы не должны этого делать, — сказал он. — Знаю, — ответила она. — Но не можем не делать. Он поцеловал её — не нежно, как в институте, не отчаянно, как в коридоре. А так, как целуют, когда знают, что это в последний раз. И каждый раз было «в последний раз». Но они возвращались. Секс был диким, жёстким, почти жестоким. Он рвал на ней одежду, она царапала его спину до крови. Они не говорили «люблю» — это слово было слишком сладким для этой горечи. Они говорили «возьми меня», «сильнее», «не останавливайся». И брали. И не останавливались. После — лежали, тяжело дыша, в липком поту, и молчали. — Что мы делаем? — спросила она однажды. — Убиваем себя, — ответил он. — По кусочкам. Но не можем остановиться. Она повернулась к нему, провела пальцами по его шрамам — новым, которые оставила она. — Я не хочу останавливаться. — И я. Он поцеловал её в лоб, в щёку, в губы — теперь нежно, как будто прощался. — У тебя кровь на спине, — сказала она. — Это твои следы. Я их не смою. Они встречались раз в неделю. Потом два раза. Потом каждый день. Мария врала Денису: «Я на съёмках», «Я у подруги», «Я в театре». Денис делал вид, что верит. Но за её спиной он следил — через знакомых, через GPS в телефоне, через старые связи. Он знал. И ждал. Копил злость. Ноябрь 2013 года. Вечер. Дом Марии и Дениса. Она вернулась поздно. Всё та же гостиница, всё тот же номер, всё тот же Максим. На шее — след от поцелуя, который не скрыть водолазкой. Денис сидел на кухне, пил водку. Пустая бутылка, вторая — на половину. Он не пил никогда. Только в дни, когда знал. — Где ты была? — спросил он, не оборачиваясь. — У Кати, — соврала она. — У Кати? — он повернулся. Глаза — красные, бешеные. — А я звонил Кате. Она сказала, что ты не приходила. Она замерла. — Денис, я… — Не ври, — он встал. — Не ври мне, Маша. Я знаю, где ты была. С кем. Что делала. Она попятилась. — Денис, пожалуйста… — Что — пожалуйста? — он шагнул к ней. — Ты трахаешься с ним за моей спиной, а потом говоришь «пожалуйста»? — Я люблю его, — вырвалось у неё. Это была ошибка. Денис побелел. Его лицо исказилось гримасой, которую она никогда не видела. Не гнев — бешенство. Животное. — Ты любишь его? — прошептал он. — А меня? Меня ты не любила никогда? — Денис… Он ударил первым разом. Пощёчина. Не сильная, но обидная. Она отшатнулась, прижала ладонь к щеке. — Ты меня ударил? — Я тебя люблю, — сказал он. — А ты меня предала. Он ударил снова — кулаком, в плечо. Она упала на пол. Он навис сверху. — Ты — моя! — кричал он. — Только моя! Я не отдам тебя никому! Он бил. По рёбрам, по рукам, по голове. Она закрывалась, плакала, просила остановиться. Он не слышал. Водка, злость, десятилетия обиды — всё вырвалось наружу. Она потеряла сознание. Очнулась от того, что он тряс её за плечо. — Маша, Маша, прости, я не хотел, прости… — он плакал. — Я люблю тебя, я не хотел… Она смотрела на него затуманенным взглядом. Губа разбита, ребра болят, из носа течёт кровь. — Уйди, — прошептала она. — Маша… — Уйди, Денис. Пожалуйста. Он встал, пошатываясь. Посмотрел на свои руки — в крови. На неё — в крови. — Я уйду, — сказал он. — Но я вернусь. Ты моя. Навсегда. Он вышел. Хлопнула дверь. Мария осталась лежать на полу. В луже собственной крови. Ночь. Звонок Максиму. Она не помнила, как набрала номер. Не помнила, что сказала. Только что очнулась уже в машине, на пассажирском сиденье, а рядом — он. Максим. Бледный, как смерть, сжимающий руль так, что побелели костяшки. — Я сейчас приеду, — сказал он в пустоту. — Держись. Она смотрела на него, на его профиль, на его руки, и не понимала, реальность это или бред. — Ты пришёл, — прошептала она. — Всегда приду, — ответил он. — Просто иногда поздно. Он довёз её до своей квартиры. Завёл в дом, усадил на диван. Принёс аптечку, воду, полотенца. Обрабатывал раны дрожащими руками. — Я убью его, — сказал он. — Не надо, — ответила она. — Он тебя избил. В кровь. — Он болен. Он не справился с ревностью. — Он сломал тебе ребро, Маша. Посмотри на себя. Она посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрел не человек — разбитая кукла. Синяки, ссадины, запёкшаяся кровь. — Я похожа на Джульетту перед смертью, — сказала она горько. — Не говори так, — он прижал её к себе, осторожно, чтобы не причинить боль. — Ромео и Джульетта умерли, — сказала она. — Может, и нам пора? — Нет, — он сжал её плечи. — Мы не умрём. Мы выживем. Назло всем. Она закрыла глаза. — Я боюсь. — Не бойся. Я здесь. Он держал её всю ночь. А на утро сказал: — Ты не вернёшься к нему. Никогда. — А куда я пойду? У меня нет ничего. Ни работы, ни денег, ни дома. — У меня есть дом, — сказал он. — Он маленький, старый, с дырявым диваном. Но он — твой. Если ты хочешь. Она посмотрела на него. В его глазах — не жалость. Не страх. Любовь. Та самая, институтская, которая выжила сквозь десятилетия лжи, боли и разлуки. — Я хочу, — сказала она. Он поцеловал её в лоб — туда, где не было синяков. — Тогда оставайся. Навсегда. Она кивнула. Заплакала. Но в первый раз за долгое время — не от боли. От облегчения. Стекло разбилось. Не прозрачнее — разбилось вдребезги. Осколки порезали их, засели глубоко. Но они больше не смотрели друг на друга сквозь преграду. Теперь они были по одну сторону. Им предстояло собрать осколки — вместе. И построить из них что-то новое. Не идеальное. Не хрустальное. Но своё. Продолжение следует.