Ромео и Джульетта

Неделя, которую дал Денис, превратилась в семь кругов ада. Мария уехала в Москву, к семье. Оставила съёмки, сославшись на болезнь. Режиссёр скрежетал зубами, но отпустил — актриса была на грани, и он это видел. Максим остался. Он играл сцены без неё — крупные планы, монологи, Брагин без Нарочинской. Это было похоже на театр одного актёра — скучно, пусто, безжизненно. По ночам он сидел на балконе своей гостиницы, курил и смотрел на звёзды. Не московские — подмосковные, тусклые, затянутые смогом. У него не было её номера — она сменила телефон после того, как уехала. Не было адреса — она жила в загородном доме, который он никогда не видел. Были только воспоминания — острые, как битое стекло. Она приснилась ему на третью ночь. Стояла в белом платье, как Джульетта, на балконе. Он — внизу, в саду, как Ромео. Она говорила: «Максим, мы не можем. Наши семьи против». Он кричал: «Мне плевать! Я люблю тебя!» А она таяла, превращалась в дым, исчезала. Он просыпался в холодном поту, с мокрыми щеками и чувством, что потерял её навсегда. «Мы играли Ромео и Джульетту в институте, — думал он, глядя на пустой экран телефона. — Мы тогда не знали, что это станет правдой. Что наши семьи — её отец, моё нищее прошлое — будут против. Что нас разлучат. Что мы будем умирать по ночам». Он взял сценарий «Ромео и Джульетты», который хранился у него с институтских времён. Потрёпанный, с пометками Марии на полях — её почерк, её мысли. «Здесь Джульетта должна плакать», «Здесь Ромео слишком груб», «Мне кажется, они не ненавидят — они боятся». Он перечитывал эти пометки, как молитву, и чувствовал, как стекло между ними становится тоньше, но не исчезает. «Прощай, прощай, но как мне с вами расстаться?» — шептал он в ночь. «Расти и будь счастлив, милый мой», — отвечала тишина. Мария в Москве Она вернулась домой, как обещала. Денис встретил её холодно, но без скандала. Саша, сын, обнял, сказал: «Мама, я скучал». Она прижала его к себе и поняла: это единственное, что у неё есть по-настоящему. Муж — другой. С ним можно развестись, пережить, забыть. Сына — нельзя. Он часть её. Денис спал в гостиной. Не насильно — сам попросил: «Дай мне время». Она не спорила. Лежала одна в их общей спальне, смотрела в потолок и думала о Максиме. О том, как он целовал её в коридоре. О его руках на её талии. О его шёпоте: «Я люблю тебя». «Если бы мы встретились сейчас, без прошлого, без детей, без долгов, — думала она, — я бы ушла с ним. На край света. Но у нас есть прошлое, и оно нас убивает». Она взяла книгу с полки — старый экземпляр «Ромео и Джульетты». Подарок Максима на втором курсе. На титульном листе он написал: «Нашей вечной любви, которая сильнее ненависти». Она тогда засмеялась, сказала: «Ты слишком романтичен». Он ответил: «А ты слишком цинична. Мы подходим друг другу». Теперь она держала эту книгу в руках и понимала: он был прав. Их любовь была вечной, но не потому, что она победила, а потому, что она не закончилась. Она трансформировалась в боль, в тоску, в невысказанные слова. И это было хуже, чем смерть. Пятый день Максим не выдержал. Он взял машину — старую, взятую напрокат — и поехал в Москву. Не знал адреса, но знал, где находится её загородный дом — однажды Катя обмолвилась, не специально, просто назвала район. Он ехал пять часов, курил, пил кофе из термоса, прокручивал в голове речь. Что скажет? «Вернись»? «Я не могу без тебя»? «Уйди от мужа»? Всё это было эгоистично. Она была матерью. У неё был сын, который нуждался в ней. А он — всего лишь призрак прошлого, который не имел права вторгаться в настоящее. Он остановился на полпути. Развернулся. Вернулся в гостиницу. В номере он разбил зеркало. Кулаком. Кровь стекала по пальцам, он не чувствовал боли. Смотрел на своё отражение в осколках — сотни маленьких Максимов, сотни маленьких кусочков его разбитого сердца. — Ты дурак, — сказал он себе. — Ты всегда был дураком. И поэтому она тебя не выбрала. Мария в тот же день Она сидела на кухне, пила чай, смотрела на снег, который падал за окном. Снег в марте — редкость, причуда природы. Он ложился на ещё не растаявшую землю, таял, превращался в грязь. Телефон завибрировал. Сообщение от Кати: «Он сегодня чуть не приехал к тебе. Был на полпути. Потом развернулся. Он разбил зеркало в номере. У него кровь. Я волнуюсь». Мария сжала телефон так, что затрещала панель. «Почему ты мне это говоришь?» — написала она. «Потому что он любит тебя. И ты любишь его. И вы оба идиоты». Она не ответила. Положила телефон на стол, уставилась в окно. Снег падал. Её сердце разрывалось. «Ромео и Джульетта», — подумала она. — «Мы играли эту пьесу в институте. Я тогда не понимала, почему они не могут просто сбежать. Теперь понимаю. Потому что бежать некуда. От себя не убежишь». Она встала, подошла к книжной полке, достала тот самый экземпляр. Открыла на сцене прощания. «Прощай, прощай, но как мне с вами расстаться?» — прочитала она вслух. — «Расти и будь счастлив, милый мой». Слёзы капали на пожелтевшие страницы. Она закрыла книгу, положила на место. И приняла решение. Седьмой день. Воскресенье. Утро. Денис сидел на кухне, пил кофе, читал новости. Мария вошла, села напротив. — Я решила, — сказала она. Он отложил телефон. — Слушаю. — Я остаюсь. С тобой и Сашей. Денис выдохнул — долго, как после задержки дыхания. — А он? — Я попрощаюсь с ним. На съёмках. По-человечески. — Ты сможешь? — Должна. Он взял её за руку. — Я не хочу, чтобы ты страдала. — Буду страдать, — сказала она. — Но это моя ноша. Он не ответил. Только сжал её руку крепче. Павильон «Склифосовского». Понедельник. Утро. Она приехала рано, до всех. Стояла у входа, курила — не умела, кашляла, но курила. Ей нужно было чем-то занять руки. Максим пришёл через полчаса. Увидел её — и замер. Его правая рука была замотана бинтом. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответила она. Они стояли на расстоянии вытянутой руки. Стекло было между ними — толстое, непробиваемое. — Ты решила, — сказал он. Не вопрос — констатация. — Да. — Остаёшься. — Да. Он кивнул. Помолчал. — Я знал. Иначе бы ты не приехала одна. — Откуда? — Твои глаза, — он усмехнулся горько. — В них нет радости. Только боль. Она шагнула ближе. Он не отступил. — Прости, — сказала она. — За что? — Что не выбрала тебя. — Не извиняйся, — он покачал головой. — Ты выбрала сына. Это правильно. Я бы тоже выбрал, если бы у меня был кто-то. Она подняла руку, коснулась его щеки. В последний раз. — Я буду помнить тебя. Всегда. — И я. Она убрала руку. Повернулась, чтобы уйти. — Маша, — окликнул он. Она обернулась. — Если через десять лет ты снова появишься, я снова влюблюсь. И ничего не смогу с собой сделать. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Знаю. Ты дурак. — Полный. Он шагнул к ней, взял за плечи, поцеловал в лоб — нежно, как тогда, в институте. — Прощай, Джульетта. — Прощай, Ромео, — ответила она. Она ушла. Он остался. В пустом павильоне, среди декораций операционной, с разбитым сердцем и бинтами на руке. «Так заканчивается наша история», — подумал он. — «Без яда, без кинжалов, без гробниц. Просто она уходит, а я остаюсь. И это больнее, чем смерть». Он закурил. Выдохнул дым в пустоту. Стекло не разбилось. Но стало прозрачнее. Они могли видеть друг друга, но не могли коснуться. И это был их приговор.