Me to Her

18 апреля Уже подошла к концу моя учеба в колледже. Временами приходилось очень трудно, так как я тяжело справляюсь со стрессом и склонна отстраняться от окружающего мира, но Мицуки всё так же оставалась моим единственным спасением, как и в те школьные времена, когда мы только узнавали друг друга и открывали друг в друге лишь лучшие стороны. Единственный человек во всём мире, который понимал меня. В ней я видела свою отдушину. Моя семья… Моя любовь! Жили мы по-прежнему вместе, так как Джо и Канна уехали в США. Самым лучшим решением мы сочли, что я просто перееду в дом Мицуки. На днях мне только исполнилось 25. После колледжа я не продолжала обучение в университете, так как я и моя семья не обладали необходимыми финансами, зато нашла неплохую работу на первое время — переводчиком статей и информации в «жёлтой» прессе. Вполне неплохо, локальное СМИ. В какой-то момент Мицуки всё же вернулась в музыку: её босс предложил ей иногда играть в баре. Через некоторое время она снова попробовала поиграть в паре групп, но не нашла подходящей. Мы по-прежнему общались той же компанией, что и в школьные времена: я, Нарита, Мицуки. К нам присоединились друг Нариты и Шу с колледжа. Иногда я встречалась со старыми подругами Мао и Чизуру. И вот в один из весенних дней, в пятницу 18 апреля, после рабочей недели, когда уже давно потеплело, цветение сакуры прекращалось, но по ночам всё так же было холодно, мы решили собраться в баре. Я, Мицуки, Нарита, Шу, с которой мы к тому времени начали хорошо общаться, а также ещё пара наших общих знакомых. Шум бара, приятное тёплое освещение, каменные стены, деревянная мебель — первое, на что я обратила внимание при входе, и оценила. Завалились мы все почти громко. Хоть мы были ещё трезвы, но веселье уже было не сдержать. Мицуки и Шу вели себя, разумеется, чуть тише нас, — вот что называется «идти пить с экстравертами». Алкоголь начал приятно греть тело, обволакивая. Стаканчик пива за стаканчиком, разговоры бурлили. С обсуждения работы и насущных дел мы резко начали философствовать, углубившись в экзистенциализм — что и предполагает исход любых пьянок: разговоры о политике, философии или религии. Либо кто-то блюёт, кто-то трахается, а кто-то словил «белочку». Разговор приобрёл необычный оттенок для незамысловатой пятничной посиделки. Я была уже пьяна, но тогда у меня промелькнула мысль: а что будет дальше? Куда я двигаюсь? Вот так неожиданно у меня начался экзистенциальный кризис в мои-то 25. Я смотрела выпученными глазами на Нариту, который поднял эту тему, зажав в руке полупустой стакан с пенным. Он же ухмылялся и смотрел куда-то в сторону, кивая. А я в таком состоянии всегда всё слишком остро воспринимаю, поэтому была удивлена. — Вот, Ая, тебе буквально только что стукнуло 25, ты успешно выпустилась и нашла работу. А дальше куда? Что планируете с Мицуки? — игриво спросил Нарита из-за повышенного градуса спирта в крови. Пока Шу и Мицуки начали обсуждать музыку — некогда больную тему для Мицуки, — мы с Наритой ментально отдалились от них. Не знаю, слышали ли они нашу беседу, слышала ли Мицуки. Я начала просто размышлять. — У меня-то всё схвачено, а у вас, голубков, я не знаю, — расхлябанно продолжал Нарита, потому что от опьянения иногда даже сложно двигать ртом исправно. Из-за опьянения эта мысль настолько глубоко и остро засела у меня в голове, что до самого конца посиделки я больше не могла расслабиться и была на грани того, чтобы заплакать прямо в плечо Мицуки при всех. Но, благо, мы уже планировали расходиться через двадцать минут, и я попыталась переместить фокус внимания на разговор Мицуки и Шу. Но, резко проморгавшись, я ответила Нарите: — У меня тоже всё схвачено! — гордо и уверенно сказала я и переключилась на разговор Мицуки и Шу. После этого компания начала собираться и расходиться. Уже полностью стемнело, сверчки застрекотали. Мы шли с Мицуки по холмистым улочкам обычных жилых домов. В таком опьянённом состоянии мне было тяжело, поэтому она помогала мне, и я шла, держась за её руку, — она была не так пьяна. Все вопросы парадом проносились у меня в голове до самого прихода домой. Шли мы с Мицуки молча. Лишь один раз она нарушила тишину ночи, которая меня пожирала на тот момент, заставляла задуматься обо всём и о правильности моих жизненных действий. — Ты в порядке, Ая? Ты дрожишь, — обратилась ко мне Мицуки, повернув голову. — Да, всё в порядке, — ответила я дрожащим голосом и после уткнулась в шарф. Было уже тепло, но не настолько, чтобы выходить без всех утеплённых предметов гардероба, да и ночью существенно холодало. Но я была пьяна, а пьяные не особо ощущают холод, и непонятно было: меня так пробрало до дрожи от холодной весенней ночи или от холода, который исходил от кого-то? Может, я заболела? Мицуки прищурила глаза, пытаясь высмотреть моё лицо и выражение на нём, но в тусклом освещении фонарей это было проблематично. Так и пошли мы молча дальше. Придя домой, в тепло, дрожь ушла, и мысли немного забылись. Я уже не хотела о чём-либо думать и решать какие-то жизненные проблемы или размышлять о них, я просто хотела отвлечься в баре. Я грубо всё покидала, не пошла ни мыться, ни умываться, лишь обессиленно села на диван и развалилась. Мицуки села рядом, совсем близко, обняв меня. Я закрыла глаза, что было ошибкой в моём состоянии, так как меня начало очень мотать и штормить, лихорадочно начали проноситься все воспоминания из раннего детства, потом моменты из средней и старшей школы. Что-то подступило к горлу, бросило в пот. Я сразу встала и хотела открыть окно, но была слишком обессилена и уже не могла стоять на ногах. Попытка не увенчалась успехом, и меня вырвало прямо перед собой на пол, после чего я просто села изнеможённо рядом. По ощущениям всё стало как под водой. Мицуки сразу подошла ко мне, по ощущениям помогла встать, открыла окно. Я ощущала лишь какую-то суету со стороны. Она помогла встать и раздеться. Она была не так пьяна, а я очень уж переборщила сегодня. Она посадила меня, принесла тазик и села рядом, обняв одной рукой. Я уже выдохлась окончательно. Обрывками до сих пор проносились все мои мысли, и с желанием разобраться во всём завтра я дрожащим голосом сказала: — Извини, Мицуки. — после чего меня прорвало на слёзы: — Прости за всё. Она лишь пробормотала, что всё в порядке. Моя психика начала шалить. Только что обессиленная я, в майке и шортах, вскочила и пошла в ванную. Вероятнее всего, я не хотела сидеть в таком жалком виде перед ней. После тошноты я немного протрезвела и начала снова размышлять о том, что происходило между нами последние несколько лет, и о правильности своих действий и поступков. Знаю ли я её вообще? В одной из тумбочек лежали мои таблетки, прописанные психотерапевтом. Они помогали мне справляться со стрессами, нервами, тревогами, с ними я лучше спала, проще говоря — мои успокоительные. Я обхватила голову руками, и с глаз бесшумно полились слёзы, обжигая моё лицо. В этот момент постучала Мицуки: — Ая, всё в порядке? Ты слишком возбуждена, раньше так не было. Или тебя просто тошнит? — озадаченно произнесла она. Я, не поворачивая головы, красными глазами, которые дрожали и были полны слёз, возможно на пике сумасшествия, посмотрела в сторону двери. Невольно на лице натянулась улыбка, но она была нервной. — Всё в порядке, дорогая, я просто хочу умыться. После этого я быстро и судорожно открыла баночку с таблетками и выпила сразу пять, и ещё несколько — что очень превышало норму. Быстро запив водой прямо из-под крана, я всё закрыла и поставила на место. Умывшись, я быстро вышла. Мицуки сидела на корточках посреди комнаты в приглушённом освещении и убирала мою рвоту. Завидев эту картину, я опять непроизвольно всхлипнула и тыльной стороной ладони начала вытирать то ли слюни, то ли слёзы, нервно смотря на эту фигуру около дивана. Она как раз повернулась: — О тебе уже лучше? Тебя совсем кроет сегодня. Ты первый раз так перепила, не перебарщивай так больше, пожалуйста, — с небольшой толикой тревоги и жалостливой интонацией сказала Мицуки, нахмурив брови. Я пошатнулась, пошла к дивану, чтобы лечь, и резко кивнула, выцедив, что всё хорошо и будет хорошо. Мицуки выключила свет, легла рядом. Давно, на самом деле, я не ощущала такой простой близости. Она давно отдаляется от меня, но либо я старалась этого не замечать, либо думать, что всё наладится со временем, что это просто такой сложный этап, многие пары проходят через разного рода кризисы. Ментально мы всё больше порознь, меня как будто осенило. Это была та мысль, которая постоянно витала в воздухе, но никто из нас не осмеливался поговорить об этом. Мицуки часто избегала таких разговоров. А вот сейчас мы лежим вместе в обнимку, как раньше, когда она помогала мне уснуть, потому что у меня очень тревожный сон. Да, мы разговариваем, делим быт, много обсуждаем насущные дела, регулярно занимаемся сексом, но как будто она давно что-то умалчивает. Она очень глубоко держит свои чувства, но я же всё-таки не чужой человек. И мы уснули в обнимку, точнее, я буквально вырубилась с сильным онемением в теле. Проснулась я поздно, где-то в три часа дня, совсем забыв обо всём, что было вчера. С растрёпанными волосами, майка перекрутилась и оголила грудь, немного подташнивало из-за похмелья, сушило рот. С большим трудом я поднялась и искала Мицуки, тяжело моргая. Мицуки вышла из кухни и воскликнула: — О, ты наконец проснулась! Ты так крепко спала, мне было сложно тебя разбудить. Не хочешь лечебной водички? Поправив майку, я взяла бутылку и быстро начала глотать. Пригладив волосы, на моём лице появилась искренняя улыбка. Я взглянула вверх на неё — так просто. И не знаю, что на меня так повлияло, но я притянула Мицуки на диван и, если можно так сказать, накинулась на неё. Нависла сверху. Она была удивлена моему напору после моего вчерашнего состояния, но наши губы уже слились, я запустила руки в трусы. Мицуки спокойно отстранилась. Наверно, она слишком смутилась и не хотела меня напрягать, или запах от меня шёл не очень приятный. Она сказала пока оклематься мне. Немного неловкая сцена, чтобы снизить неловкость, поцеловала меня в лоб. Найдя силы встать, я сразу отправилась в душ. До сих пор немного пошатываясь, я не могла прийти в себя. Стоя под струёй воды с головы до ног, с зажатыми глазами, осмысливала всё произошедшее — не только утром, но и вечером. Как следует намывшись и умывшись, наконец приведя себя в порядок, я вышла с полотенцем на голове и замотанная в полотенце. Тихо придя на кухню, я села за стол. Солнце светило прямо в маленькое окошко, освещая летающие пылинки, весь луч пересекал кухню. Мицуки, видимо, опять избегая неловких моментов или обсуждения вчерашнего, создавала иллюзию бурной деятельности, беззаботно перебирая посуду с места на место. Я отвела глаза в сторону, помедлила и решилась: — Давай поговорим. Нам надо это сделать, Мицуки. Я не могу больше жить с этим чувством. Она сразу положила тарелку на место и повернулась в мою сторону с вопрошающими глазами. Медленно присев напротив меня, сказала: — Ты очень красивая, Осава. — Сказала Мицуки с тёплым и нежным взглядом. Искренне, не чтобы заговорить мне зубы, смотрела на меня с вожделением, несмотря на то, что происходило вчера ночью и как нечисто я себя ощущаю до сих пор. Я слегка оторопела. Руки, лежавшие на коленях, сомкнулись и жались. Глаза мои расширились, ныне нахмуренные теперь смотрели с удивлением, зрачки бегали из стороны в сторону. Я обомлела и с вымученной улыбкой дёрнувшись, ответила: — Спасибо. Также быстро глаза опустились, и улыбка ушла. Ещё чуть помедлив, я наконец решилась. Но Мицуки неожиданно прервала меня: — Так о чём ты хотела поговорить? — смотрела она на меня со спокойным и умиротворённым выражением лица. Я решила не мешкаться и выдала всё как есть: — Почему ты так отдалилась от меня за столько лет? Помнишь, как мы только начали общаться и сближались? Почему ты сейчас не так честна, как тогда? Что-то не то произошло за столько лет? И вообще, кто мы друг для друга тогда? — уже спешно закончила я, добавив последнюю фразу на импульсе, так как в голове у меня уже пронеслось подозрение об измене. Не успев закончить с начальными вопросами, я продолжила: — Мне кажется, с твоим ментальным здоровьем что-то произошло, Мицуки. Тебе незачем скрывать важные темы от меня. Я прикоснулась к её рукам, которые лежали на столе и были зажаты в кулаки. Сначала аккуратно, а потом прикрыла кулак своей рукой и жалобно посмотрела. Выражение её лица приобрело немного тревожный вид. Она лишь глядела на меня, возможно, что-то обдумывая, отведя взгляд. Девушка, росшая без родителей, лишь с одним дядей, никогда не испытывала этой безусловной безопасности. Она всегда росла от этого закрытым травмированным ребёнком. Чтобы мир ей не вредил, она привыкла убегать и закрываться от всего и ото всех. У неё были большие сложности в установлении связей. Ая была последним оставшимся авторитетом в её жизни, так как дядя уже был далеко. До сих пор музыка помогала ей проявляться в этом мире, проживать эмоции, выплёскивать чувства. Когда она перестала играть, это было сопоставимо смерти, но всё-таки ментальной. Мицуки поёжилась и отвела свои щенячьи глаза в очках и начала: — Да, ты права, Ая. Что-то действительно во мне сломалось, особенно тогда, пару лет назад, на концерте. Мне показалось, я разочаровала тебя. Ты должна помнить, как я перестала играть посреди припева. Ая озадачилась и ещё более вопросительно начала смотреть на неё, а потом и вовсе отвела взгляд в сторону, вспоминая и анализируя произошедшее двухлетней давности. — После чего я закрылась и перестала играть на долгое время. Мне действительно сложно сейчас рассказывать это всё. Мне самой предстоит разбираться в своих чувствах, Ая, — после чего она взяла меня за руку. Совсем опустив взгляд, она продолжила: — Дело в том, что я слишком погружена в музыку, и это становится причиной моего отстранения. Я, наверное, не всегда могу органично совмещать две стороны моей жизни. Вот поэтому так и происходит, — заключила она. Мицуки действительно выглядела очень задумчивой, вероятнее всего, осмысливала сказанное, свои чувства и мысли. Воздух между нами наконец расчистился, и груз с моей души упал, и я наконец выдохнула. Я встала, подошла к ней, обняла, прижав к груди, и опустила голову на неё.