Версаль в огне

Машина Джина неслась сквозь густую ночную завесу, пожирая километры асфальта, но внутри салона время словно засахарилось, превратившись в тягучую, удушливую субстанцию. Юнги сидел на переднем сиденье, его пальцы судорожно сжимали рукоять вороненого глока. Костяшки побелели, а взгляд был прикован к приборной панели, хотя он явно видел не цифры спидометра, а лицо Тэхёна в прицеле. — Я должен сделать это сам, — прохрипел Юнги, и этот звук был похож на скрежет металла по стеклу, — Код это цифры. Дроны это картинка. Я должен почувствовать отдачу в ладонь. Я должен увидеть, как свет гаснет в его гребаных глазах в реальности, а не через линзу Джина. Намджун, сидевший сзади, тяжело вздохнул. Он видел, как Юнги проваливается в воронку собственного безумия, и понимал, что остановить его сейчас, значит стать врагом. — Юнги, там уже некого убивать. Банды закончили работу. Там пепелище. — Пока он дышит, работа не закончена, — Юнги резко обернулся, его глаза полыхнули лихорадочным блеском, — Он корень этой гнили. Хоби не упокоится, пока сердце этого ублюдка качает кровь. Джин, гони быстрее. Чимин, забившийся в угол заднего сиденья, слушал этот спор, и каждое слово Юнги вонзалось в него отравленной иглой. Внутри него велась совсем другая война. Яд ненависти, который он старательно взращивал в себе всё это время, внезапно столкнулся с фантомной болью, той самой, что жила в нем, еще до предательства. Он вспомнил запах дорогого парфюма Тэхёна, смешанный с ароматом морского бриза. Вспомнил, как Тэхён касался его щеки, обещая, что они построят мир, где никто не сможет им приказывать. Чимин ведь любил его. Любил так отчаянно и слепо, что даже после того, как Тэхён отдал их на растерзание, эта любовь не исчезла, она просто вывернулась наизнанку, превратившись в уродливое, кровоточащее нечто. Я не дам Юнги это сделать. Пронеслось в голове Чимина. Не из милосердия. А из жадности. Он хотел быть последним, кого увидит Тэхён. Он хотел сам поставить точку в этой истории, которую они начали вдвоем под солнцем Сеула. Когда Джин притормозил у заправки на развязке, чтобы свериться с картой дорог, перекрытых полицией, Чимин действовал мгновенно. Сжав зубы от боли в раненом боку, он бесшумно выскользнул из машины, пока Юнги и Намджун склонились над планшетом. Рядом стоял заведенный мотоцикл одного из курьеров. Один рывок, удар, рев мотора и Чимин сорвался с места, оставляя позади крики Намджуна и яростный вопль Юнги. Дорога к поместью была усеяна обломками и гильзами. Чимин бросил мотоцикл у разбитых ворот и пошел пешком. Воздух здесь был серым от пепла. Сад, который Тэхён так лелеял, был вытоптан и сожжен. Повсюду лежали тела, налетчики не щадили никого, но и сами платили дорогую цену. Замок Кимов, эта неприступная цитадель роскоши, теперь напоминал вскрытую консервную банку. Окна были выбиты, из проемов валил густой, черный дым. Чимин шел плавно, методично переступая через трупы охранников в черной форме. Его рука лежала на рукояти пистолета, но он чувствовал странное спокойствие. Гнев Юнги остался где-то там, на трассе. Здесь была только тишина и запах гари. Он вошел в главный зал. Огромная люстра рухнула, рассыпавшись на миллионы хрустальных брызг, которые теперь хрустели под его ботинками. Потолок частично обвалился, открывая вид на ночное небо, затянутое дымом. В центре зала, там, где когда-то стоял трон главы империи, сидел Тэхён. Он выглядел как призрак в этом разрушенном мире. Его некогда идеальный свитер был пропитан кровью — чужой и своей. На его коленях покоилась голова Чонгука. Телохранитель был мертв, его лицо застыло в посмертной маске спокойствия, а окровавленная рука всё еще безвольно лежала на бедре господина. Тэхён не вздрогнул, когда подошва Чимина раздавила хрустальную подвеску. Он не обернулся. Он медленно перебирал пальцами слипшиеся от крови волосы Чонгука, словно убаюкивая ребенка. — Ты опоздал, Чимини, — негромко произнес Тэхён. Его голос не дрожал. В нем не было ни страха, ни надежды. — Юнги уже убил меня. Там, через те экраны. Он вырезал из меня всё, что имело значение. Здесь осталась только оболочка. Чимин подошел ближе, остановившись в пяти шагах. Он медленно поднял пистолет, целясь Тэхёну прямо в грудь, туда, где под слоями кашемира и лжи должно было биться сердце. — Ты предал нас, Тэ, — голос Чимина сорвался на шепот, — Ты убил Хосока. Ты убил того парня, которым я был. Тэхён наконец поднял голову. Его глаза были сухими и пустыми, как выжженные колодцы. В них не было отражения Чимина, в них была только бесконечная ночь. — Я знаю, — Тэхён слабо улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого оскала. Он потянулся к поясу Чонгука, достал его тяжелый зиг-зауэр и, перевернув рукоятью вперед, протянул Чимину. — Стреляй. Пожалуйста. Чонгук закрыл мне глаза, чтобы я не видел, как он уходит. Но я всё равно слышал. Я слышал каждый его вздох. Я не хочу больше слышать тишину, Чимин-а. Чимин смотрел на протянутое оружие. Его палец лежал на спусковом крючке собственного пистолета. Он видел, как Тэхён подался вперед, подставляя грудь под выстрел, как он жаждал этой пули, как спасения, как последнего подарка от того, кого он когда-то любил. И в этот момент Чимин понял. Если он нажмет на курок, он исполнит последнее желание Тэхёна. Он подарит ему покой. Он закончит его мучения, позволив ему воссоединиться с его верным псом в небытии. Смерть для Тэхёна сейчас была не наказанием, она была наградой. Милостью, которую он не заслужил. Чимин вспомнил Юнги, его яростный смех в бункере. Он понял, что Юнги уже совершил самую страшную казнь. Он лишил Тэхёна личности. А теперь Чимин должен был совершить последний акт, оставить его наедине с результатом его деяний. Чимин медленно опустил пистолет. — Нет, — сказал он, и его голос обрел стальную твердость, — Смерть это слишком просто для тебя, Тэ. Ты хочешь, чтобы я смыл твою вину? Нет. Чимин подошел к полыхающим обломкам штор, которые догорали неподалеку, и с силой зашвырнул пистолет Тэхёна в самый центр пламени. — Живи, Тэхён, — Чимин сделал шаг назад, растворяясь в тенях зала, — Живи в мире, где тебя не существует. Где нет счетов, нет имени Ким, нет влияния. Живи, зная, что за тебя больше никто и никогда не умрет. Чонгук был последним, кто верил в твою ценность. Теперь ты ничто. Просто прах на ветру. Тэхён замер. Его рука, всё еще протянутая в пустоту, медленно опустилась на безжизненную грудь Чонгука. В его глазах впервые за вечер промелькнул живой ужас — ужас осознания того, что его не собираются отпускать. — Чимин, — крикнул он вслед, но голос утонул в треске пожара, — Чимин, вернись. Убей меня! Чимин не обернулся. Он шел к выходу, мимо мертвых тел, мимо догорающей роскоши. На пороге он столкнулся с вбежавшим в зал Юнги. Юнги был запыхавшимся, его лицо было искажено гримасой ярости, пистолет в руке дрожал. — Где он? — выкрикнул Юнги, пытаясь оттолкнуть Чимина, — Отойди, я закончу это. Чимин схватил Юнги за плечи, сжимая их с неожиданной силой. — Всё кончено, Юнги. Ты уже убил его. Посмотри на него. Юнги замер, глядя в глубь зала. Там, среди дыма и огня, на коленях сидел человек без имени, обнимая труп единственного друга. Тэхён не выглядел как враг. Он выглядел как сломанный механизм, брошенный на свалку истории. Юнги медленно опустил пистолет. Ярость в его глазах начала сменяться горьким, выжигающим опустошением. Он понял то же, что понял Чимин: пуля была бы актом сострадания. — Пошли, — хрипло сказал Чимин, увлекая Юнги к выходу, — Намджун и Джин ждут. Они вышли в ночь. Позади них поместье вспыхнуло с новой силой, освещая небо багровым заревом. Чимин сел на мотоцикл, Юнги побрел к машине Джина. Они уезжали прочь, оставляя Тэхёна в его персональном аду — в живых, в пустоте, в мире, где его больше не существовало. Это была месть, достойная тех, кто потерял всё. Месть, которая не принесла облегчения, но поставила точку. Чимин ехал сквозь туман, и холодный ветер сушил слезы на его щеках. Он знал, что никогда не забудет Тэхёна. Но теперь он знал, что Тэхён никогда не забудет его. И это было самым страшным проклятием из всех возможных. Тишина, наступившая после рева мотоцикла, была звенящей и тяжелой. Чимин чувствовал, как холодный ночной воздух проникает сквозь одежду, пытаясь остудить жар внутри него, но тот лишь сильнее разгорался, превращаясь в тупую, ноющую пустоту. Машина Джина медленно поравнялась с мотоциклом на обочине у самого края выжженной территории поместья. Дверь открылась с мягким, почти бесшумным щелчком. Намджун вышел первым. Он не смотрел на догорающий особняк, его взгляд был прикован к Чимину. В этом взгляде не было осуждения, только бесконечная, вековая усталость человека, который видел слишком много финалов. — Ты сделал это, Чимин-а, — тихо произнес Намджун. Это не был вопрос. — Ты оставил его там. Чимин медленно стянул шлем. Его волосы были спутаны, а лицо, испачканное сажей, казалось маской, высеченной из мрамора. — Я не сделал ничего, хен, — ответил Чимин, и его голос был едва слышен за шелестом ветра, — Я просто перестал быть его богом. Я перестал решать, когда ему уйти. Теперь он сам по себе. В мире, где у него нет даже собственного имени. Юнги вышел из машины следом. Он всё еще сжимал пистолет, но рука его бессильно опустилась вдоль туловища. Он смотрел на багровое зарево над лесом, и в этом свете его лицо казалось чужим. Вся та ярость, всё то ледяное пламя, которое двигало им долгие месяцы, вдруг испарилось, оставив после себя лишь выжженную пустыню. — Это хуже, чем пуля, — наконец произнес Юнги. Он убрал оружие за пояс и посмотрел на Чимина. — Ты лишил его последнего права быть жертвой нашего гнева. Теперь он просто никто.