Father figure

Когда это происходит впервые, Уилл пережил уже три оргазма и близок к четвертому. Майк трахает его сзади, крепко прижимая к себе; одна рука намертво обвилась вокруг шеи Уилла, сдавливая ровно настолько, чтобы тому стало труднее хватать ртом воздух, а вторая надрачивает член Уилла в такт толчкам. Майк понимает, что Уилл снова на грани: тот извивается в его хватке, словно пытаясь вырваться, и твердит: — Я не могу, не могу… И это притом, что Уилл прекрасно знает, какие слова нужно сказать, чтобы всё прекратилось. Но в такие моменты он ведет себя как последняя шлюха и даже не помышляет о том, чтобы их произнести. Уилл много чего говорит, когда близок к разрядке. Начинает с «пожалуйста», «близко» и «Майк». Ко второму оргазму мольбы становятся отчаяннее: «еще», «жестче», «трахни меня, Майк». К третьему они сменяются на «я не могу», «слишком сильно» и «нет-нет-нет», в которые Майк уже давно научился не верить. Иногда, когда на Уилла находит капризное настроение, он может добавить «пошел ты», но в этом ругательстве нет никакого огня — только отчаяние и оцепенение человека, потерявшегося в удовольствии. Иногда Уилл и вовсе теряет дар речи, издавая лишь бесконечную череду тихих стонов, жалобных всхлипов и невнятных звуков, которые Майк буквально выбивает из него толчками. А иногда, кончив пару раз, Уилл становится таким отчаявшимся и «поплывшим», что пребывает исключительно в состоянии наслаждения. Он абсолютно беспомощен, пока Майк использует его тело и доводит до грани. Уилл плачет и кричит, бессвязно бормоча, возносясь так высоко, что, когда всё заканчивается, ему нужна осторожная рука Майка, чтобы спустить его обратно в реальность. Майк обожает такого Уилла. Он полушутя думает о том, что Уиллу стоило бы быть таким всегда: на грани срыва, после нескольких оргазмов, доверяющим Майку настолько, чтобы принять еще. — Я держу тебя, сладкий, ты справишься, — говорит Майк ласково и снисходительно, пока его бедра вбиваются в Уилла, а член растягивает его сзади. Внутри Уилл ощущается просто охуенно, но Майк не собирается кончать, пока не выжмет из него еще один раз, пока Уилл не испачкает их обоих. — Я не могу, это слишком, слишком сильно… — лепечет Уилл. Майк сильнее сжимает руку на его шее, перекрывая воздух, и заставляет Уилла еще больше выгнуть спину, чтобы каждый толчок выходил еще глубже. — Как насчет такого, малыш? Ты будешь хорошим мальчиком и очень красивенько попросишь разрешения кончить. Или можешь капризничать дальше, и я заставлю тебя кончить еще трижды. — Т-трижды? — запинается Уилл. В его сведенных бровях читается неподдельный ужас, а глаза наполняются слезами. — Нет, нет… нет, пожалуйста, я не могу, пожалуйста. — Тогда попроси как следует, — улыбается Майк. Теперь Уилл плачет по-настоящему, а Майк сбавляет темп с карающего до медленного, мучительного вращения, глубоко вжимаясь в самую чувствительную точку Уилла. — П-пожалуйста, Майк, Майк, пожалуйста. — Уилл цепляется за Майка, словно за единственный спасательный круг в океане, впиваясь пальцами в его плечи до синяков и издавая болезненные звуки. — Пожалуйста, что именно, малыш? — Пожалуйста, заставь меня кончить. Пожалуйста, я буду таким хорошим, если ты, пожалуйста, позволишь мне кончить еще раз… — Господи, какой же ты жадный, — говорит Майк. — Ты уже кончил трижды, знаешь об этом, Уилл? Такая шлюха. — Твоя, — невнятно тянет Уилл. — Да, моя идеальная шлюха. Ты был создан для моего члена. И тебе это нужно, да? — Да, мне нужно, пожалуйста, папочка, можно мне кончить? Да, Уилл много чего говорит, когда близок к разрядке. Но такого он не говорил еще никогда. Майк бы такое запомнил. Да он бы, блядь, по такому поводу торт испек. Майк едва успевает выдавить: «Да, малыш, кончай для меня», прежде чем сам кончает так, что мозги плавятся. Потому что его парень, его лучший друг на протяжении двадцати лет, только что назвал его папочкой, пока Майк был в нем по самые яйца, и Майку это кажется до безумия, до опасного горячим.

***

Потом Уилл ходит раскрасневшийся, смущенный и постоянно извиняется, хотя оба только что кончили так мощно, как никогда в жизни. Поэтому, когда они приводят себя в порядок и натягивают белье и футболки, Майк заваривает Уиллу чай, и они садятся на диван, чтобы всё обсудить: Майк — любопытный и открытый, Уилл — робкий, но храбрый. — Я просто чувствую себя… под надежной защитой рядом с тобой? — признается Уилл, очаровательно морща нос и жмурясь, словно говорит о чем-то постыдном. Но для ушей Майка это звучит как музыка. — В абсолютной безопасности. С Лонни я такого никогда не чувствовал, так что дело не в… — Уилл шумно выдыхает и меняет направление мысли. — Мне никогда не нравилось, когда со мной нянчатся, но мне нравится… быть твоим малышом. Майк ободряюще улыбается, пододвигается ближе по дивану и убирает со лба Уилла отросшие волосы. — Наверное, когда я… совсем теряю голову, а ты обо мне заботишься? Я чувствую себя таким… ну, маленьким. И опекаемым. Как будто… Как ребенок с папой. Блядь. Иисус Христос. Возможно, из-за того, что вся кровь сейчас отхлынула к члену, у Майка на лице появляется странное выражение, потому что Уилл снова вспыхивает от неловкости и тараторит: — Но я знаю, что это абсолютная дичь, и ты просто из вежливости… — Уилл, — перебивает Майк. — Это охуеть как горячо. — Это стыдно, — настаивает Уилл. Проблема в том, что Майку кажется чертовски горячим и то, как Уилл смущается. Как он краснеет, заливается краской, ерзает и пытается спрятаться, хотя они оба знают, что Уиллу это нравится. Как сейчас — Майк знает, что Уиллу понравилось называть его папочкой, знает, что он хочет сделать это снова, судя по тому, как он сжался вокруг члена Майка, содрогаясь в оргазме, который, казалось, длился вечность. Но за годы совместных экспериментов Майк усвоил одно: в подобных вещах нужно позволить Уиллу самому сделать первый шаг. — Если тебе некомфортно, мы можем всё забыть, — говорит Майк. — Но если передумаешь… только скажи. Уилл тянет Майка на себя, чтобы немного пообниматься на диване, и на этом они закрывают тему. Теперь ход за Уиллом, и Майка это вполне устраивает.

***

За исключением того, что Майк никак не может перестать об этом думать. А вот Уилл, похоже, не думает об этом вовсе, или, по крайней мере, не произносит заветное слово. Например, на следующий день Майк будит Уилла до звонка будильника минетом, и Уилл настолько одурманен сном, что Майк абсолютно уверен: он скажет это, когда начнет умолять позволить ему кончить, но он не говорит. Ладно, Уилл опаздывал на работу. Не лучшее время для кинк-исследований, Майк готов это признать. К тому же, Майк не то чтобы разочарован — он ничего не требует от Уилла, он просто его знает. Поэтому Майк принимает это как вызов. Он вытащил это из Уилла однажды. Сможет и во второй раз. Спустя несколько дней Уилл отказывается садиться на Майка сверху, предпочитая безвольно распластаться, позволяя Майку двигать его бедрами и вбиваться в него. Майк болтает без умолка, как всегда делает, когда сильно заводится — что-то о том, что Уилл «настолько одурел от хуя, что даже пошевелиться не может», «наверное, даже соображать не способен» и «я что, вытрахал из тебя все мозги?». Майк уверен, что Уилл вот-вот сломается и произнесет это по мере приближения разрядки. Он так красиво и сладко умоляет, но в момент оргазма лишь закусывает губу, не позволяя себе издать ничего, кроме протяжного, скулящего стона. И что это? Так дело не пойдет. Так что Майк продолжает об этом думать. Когда сидит дома и печатает свою рукопись, он думает об этом. Когда работает за стойкой в библиотеке, выдавая книги сварливой старушке, он думает об этом. Вынашивает коварные планы, как снова довести Уилла до того состояния, в котором он был в прошлый раз — когда он слишком потерял рассудок для стыда, смущения или чего-либо еще, кроме настолько отчаянной нужды в Майке, чтобы назвать его так. Он начинает продумывать, как именно разыграет эту партию. Это одна из тех вещей, которые он обожает в их отношениях, в том, чтобы быть для Уилла надежной опорой — он может придумывать свои самые грязные фантазии, тщательно претворять их в жизнь и смотреть, как Уилл на них реагирует и поет для него. Уилл безупречно играет свою роль, иногда даже удивляя его и делая всё еще лучше, но он такой послушный, покорный и доверяющий Майку, и только Майку. И да, конечно, иногда они меняются ролями, иногда Уилл хочет контроля, и Майк с радостью ему уступает, но он думает, что они оба солгали бы, сказав, что не это им нравится больше всего: Майк, делающий с Уиллом всё, что захочет. Уилл, притворяющийся, что не хочет всех тех извращенных вещей, которые Майк говорит и делает с ним, притворяющийся смущенным до тех пор, пока Майк не заставит его об этом умолять. Первый шаг, решает Майк, — дождаться, когда Уилл сам его захочет. Этот этап не должен занять много времени, так как в хорошие дни Уилл бывает похотливее мартовского кота, и редко проходит хоть один день, чтобы Уилл не бросил на Майка тот самый взгляд из-под ресниц, означающий, что он голоден. Но Майку нужно, чтобы Уилл был еще голоднее, чем обычно, еще более нуждающимся. Ему нужно, чтобы Уилл был в отчаянии. А еще ему нужно выкроить в их графиках пару-тройку свободных часов, потому что Майк подозревает: это может занять какое-то время. Утро пятницы. Майк просыпается оттого, что Уилл сонно трется бедрами и своей твердостью о бедро Майка; одна его нога закинута на ногу Майка, и он издает тихое сонное пыхтение куда-то ему в плечо — как раз в тот момент, когда звонит будильник Уилла. Уилл просыпается с требовательным, высоким скулежом. — Пожалуйста, ты нужен мне, Майк, — выдыхает Уилл. Это прекрасно — быть его последней мыслью перед сном и первой мыслью после пробуждения. Майк так отчаянно хочет поддаться. И хотя сам Майк из тех, кто отложит будильник дюжину раз перед тем, как встать, у Уилла по утрам строгий, расписанный по минутам ритуал, который, как он сам настаивает, нельзя прерывать ради секса. Обычно именно Уилл требует отложить всё на потом или же просит разбудить его пораньше, чтобы удовлетворить любые порывы, но, учитывая, что Уилл уснул, под завязку заполненный спермой Майка, они так и не удосужились завести запасной будильник. — У нас нет времени, любовь моя, — с сожалением говорит Майк. — Есть, — ноет Уилл. — Я всё еще растянут со вчерашнего. И это почти ломает его — сама мысль о том, что Уилл влажный и уже готовый для него, — но он знает, что позже получит по полной программе, если сейчас уступит сонно-возбужденному мозгу Уилла. Ведь у того сейчас стажировка в шикарной художественной галерее у художника, который ведет себя как полный мудак, выжимает из него все соки и абсолютно не терпит опозданий. Но это работа, которую Уилл обожает, и Майк гордится им до боли, поэтому он храбро, доблестно и самоотверженно откажет себе в этом. Хотя, на самом деле, не так уж и самоотверженно, потому что он начинает думать: «Да. Сегодня тот самый день». — Малыш, тебе пора на работу. — Он успокаивающе проводит рукой по талии Уилла, поднимаясь к лопаткам, не поощряя его неуклюжие попытки потереться о него, но и не отталкивая. — Кроме того, у меня есть кое-какие планы на вечер, если ты будешь в настроении. Это мгновенно интригует Уилла: он прекращает свои движения и отстраняется, чтобы взглянуть на него. Его веки тяжело опущены, взгляд затуманен сном и тем самым состоянием, которое охватывает Уилла, когда он переходит в режим полного подчинения. — Я в настроении, — говорит Уилл. Он не медлит. Не спрашивает, что именно Майк задумал. Он просто соглашается. Майк — везучий ублюдок. Но он также знает границы Уилла: он не собирается быть тем, кто первым поднимет тему с «папочкой». Как бы Майку ни хотелось прямо сейчас шептать об этом грязные вещи Уиллу на ухо, сломаться должен именно Уилл. И Майку чертовски понравится его ломать. — Тогда мне нужно, чтобы ты встал и собрался на работу, — говорит Майк. Уилл тут же открывает рот, чтобы возмутиться, поэтому Майк торопливо добавляет: — И если ты будешь весь день вести себя хорошо, я позабочусь о тебе по-особенному. Договорились? Майк ожидает, что Уилл надует губы, но тот тает от нежно прошептанных обещаний, словно они успокаивают что-то внутри него. Его бедра напоследок еще раз дергаются, прежде чем он откатывается назад и потягивается, зевая со звуками маленького динозавра. — Ладно, — говорит Уилл, и он всё-таки немного дуется, выразительно подставляя щеку — так он делает всегда, когда хочет, чтобы Майк его поцеловал. Майк с радостью подчиняется, целуя его в обе щеки, в нос, в изгиб брови, в подбородок, пока Уилл не начинает смеяться и отмахиваться от него. Майку не нужно быть в библиотеке еще два часа, но он всё равно встает, чтобы сварить кофе, потому что Уилл заявляет, будто у Майка получается вкуснее, а сам он никак не может сварить нормальный. Майк почти уверен, что это полная херня, потому что на вкус он всегда одинаковый, но Майк считает это милым. Уилл притворяется беспомощным просто потому, что знает: Майк с радостью сделает всё за него. И Майк наслаждается этим. Может, и не стоит, но Майк хочет, чтобы Уилл на него опирался, чтобы нуждался в нем, чтобы зависел от него. Хочет заботиться о нем настолько хорошо, чтобы Уилл становился глупеньким, наивным, безмозглым и... И, Иисус Христос, Майк ни за что не продержится весь день с такими мыслями. Ему нужно оставить Уилла неудовлетворенным — таков план, — но сам он не может позволить себе быть настолько отчаявшимся позже. Ему нужно сохранять хладнокровие. Ему абсолютно точно нужно удержаться от того, чтобы не спустить сразу же, как только он дорвется до Уилла. Поэтому, когда Уилл наконец прощается в дверях долгим поцелуем, Майк закрывает за ним замок, мечтательно вздыхает и незамедлительно дрочит в душе. Дважды. Можете подать на него в суд.

***

Майк кое-как высиживает на работе. Всё как в тумане. Это не имеет значения. Вернувшись домой, он тратит последний час перед приходом Уилла на подготовку. Он меняет постельное белье (хотя и надеется, что они его испортят), кладет у кровати свежие полотенца, проверяет, достаточно ли у них смазки. Он заказывает еду навынос в их любимом тайском ресторанчике в надежде, что она будет нормальной на вкус, если ее разогреть через пару часов, если они... отвлекутся. Так или иначе, он полулежит на диване с книгой, когда Уилл заходит в дверь. Будем честны: он не прочел ни строчки за те несколько минут, что просидел в этой до смешного естественной позе, лишь бы Уилл не застал его скулящим у двери, как преданный пес. Но, разумеется, как только Уилл входит, Майк всё равно подрывается, чтобы поприветствовать его. Ему разве что виляющего хвоста не хватает — так он весь светится. — Привет, малыш, — говорит он. Обычно в этот момент Уилл либо восторженно, либо с раздражением рассказывает о своем дне, или же начинает спрашивать про их заказ навынос, поскольку вечера пятницы в этом доме означают отказ от готовки. Но сегодня Уилл выхватывает книгу из рук Майка и кладет её на стол раскрытой, чтобы не потерять страницу. Затем он перекидывает ногу через бедра Майка, садится на него и целует — жестко, мокро и требовательно. Ничего себе приветствие. — Я хотел тебя весь день, — говорит Уилл между поцелуями. Что ж, план «Сделать Уилла отчаявшимся и нуждающимся» явно работает на полную катушку: у Майка на коленях сидит целый Уилл, целуя его и притираясь к нему, пока Майк пытается вставить хоть слово между поцелуями. — Уилл... — Поцелуй. — Малыш. — Поцелуй. — Притормози. — Поцелуй. Ох, языком пошло. — Мгм. Господи, Майк испытывает извращенную гордость от того факта, что именно он, грязный ублюдок, научил Уилла так целоваться. Майку приходится пустить в ход тот более резкий, строгий тон, который он обычно приберегает для моментов, когда Уилл ведет себя как настоящий паршивец: — Прекрати, малыш. И Уилл прекращает. Отстраняется с влажным звуком расстающихся губ, тяжело дышит Майку в щеку, опустив веки — он не может оторвать взгляд от губ Майка, словно всеми силами сдерживается, чтобы не нырнуть обратно. — Хорошая девочка, — говорит Майк. И, по правде говоря, это грязная игра. Это самое настоящее читерство. Потому что они оба знают: когда Майк разговаривает с Уиллом как с девочкой, это работает как чит-код, который взламывает Уилла и отправляет его прямиком в то мутное, туманное состояние разума, где он сделает всё, что Майк ему прикажет. Но именно этого Майк и добивается. И он не боится играть грязно, чтобы получить желаемое. — Но я заказал тайскую еду, и мне нужно поехать её забрать. — Майк, серьезно? — Уилл надувает губы, его ноздри раздуваются. Сейчас он выглядит таким же пугающим, как злой кролик. — Я ждал весь день. — А я думал, ты собирался вести себя хорошо? — бросает вызов Майк. Уилл резко вдыхает, его брови едва заметно приподнимаются, когда на лице мелькает понимание. О, так вот как всё будет. Игра началась. Она началась еще утром. Уилл слезает с коленей Майка. — Я буду, — говорит Уилл. — Я веду себя хорошо. Майк целует его в губы еще раз в качестве награды, прежде чем встать. — Я знаю, что ведешь, малыш, — говорит Майк. Он надевает куртку, берет ключи и бумажник. Чувствует на себе взгляд Уилла всю дорогу до двери. Уже собираясь открыть дверь, он оборачивается через плечо. Ему нельзя позволять себе смотреть на Уилла, иначе он сломается. Майк еле сдерживается, чтобы не броситься через всю комнату и не накинуться на Уилла, как волк, но ему нужно сохранять хладнокровие. — И, Уилл? — спрашивает Майк. — Мгм? — Даже не думай трогать себя, пока меня не будет. Уилл судорожно вздыхает. Майк слышит это за мгновение до того, как закрывает за собой дверь. Вот так. Вызов брошен. Майк гадает, подумывал ли Уилл об этом до того, как Майк подкинул ему эту идею, чтобы она не давала ему покоя. Наверняка подумывал, маленькая шлюха. Майк замирает за дверью квартиры на целую минуту. Ему нужно унять этот стояк, иначе его просто не пустят в тайский ресторан.

***

Майк возвращается с пластиковым пакетом, набитым коробками и контейнерами, семнадцать минут спустя. Да, Майк считал, поглядывая на часы, притопывая ногой у стойки в ожидании, и, вероятно, выглядел как нетерпеливый мудак, прежде чем оставил неадекватно большие чаевые и помчался домой. Потому что он хочет, чтобы Уилл был заведенным и изнывающим от желания, но он не хочет заставлять своего малыша ждать. По крайней мере, не слишком долго. Когда Майк входит, Уилла нет ни в гостиной, ни на кухне. Единственный признак его присутствия — слабые скрипящие звуки, доносящиеся из спальни. Майк улыбается. И думает: попался. Довольный как кот, дорвавшийся до сметаны. Медленно, осторожно и не пытаясь заглушать звуки, он ставит пакет с едой на стол. Вешает куртку и ключи. — Ах, ах... — доносится из спальни, и Майку приходится закрыть глаза и сделать долгий выдох, чтобы не потерять самообладание. Как бы сильно ему ни хотелось, он не может наброситься на Уилла в ту же секунду, как увидит, что именно заставляет его издавать эти звуки. Потому что он установил правило, а часть заботы об Уилле и разбора его на части — это установление границ, принуждение к соблюдению правил и обеспечение последствий. Даже если они оба получат от этих «последствий» слишком много удовольствия. Майк медленно подходит к спальне, замирает в открытом дверном проеме и наблюдает за Уиллом. Зажав подушку между бедер, тот лихорадочно трется о её мягкость; румянец с его щек и ушей спускается на грудь, где мягкая футболка всё еще свисает с плеч, а остальное тело обнажено. Майк скользит взглядом по изгибам его тела, по пухлым округлостям задницы, которая подрагивает при каждом неуклюжем толчке вперед, в подушку. — Малыш, — вздыхает Майк, позволяя разочарованию прозвучать в голосе, даже несмотря на то, что у него самого в джинсах встает. — Мне казалось, я сказал «не трогать себя». Уилл оглядывается на Майка через плечо — раскрасневшийся, уже одурманенный, изнывающий и, что примечательно, всё еще продолжающий втираться бедрами в подушку. У Майка пересыхает во рту, и он думает: да, если Уилл не скажет это сегодня, он, вероятно, не скажет этого никогда. Это именно тот Уилл, которого Майк хотел сегодня: отчаявшийся, беззастенчивый и возбужденный. — Я и не трогаю, — замечает Уилл. И да, это так. Он прав, и Майк обожает его за это, паршивца, но ему нужно устанавливать границы. Каким бы он был папочкой, если бы этого не делал? — Вижу, — говорит Майк. Он наблюдает еще одно долгое мгновение, прежде чем добавить: — Но я знаю, что ты понял, что именно я имел в виду, девочка моя, а теперь посмотри на себя. — Майк, — скулит Уилл. — Ну давай же, ты собираешься ко мне прикасаться или нет? — А ты уверен, что заслужил? — спрашивает Майк, хотя его собственные пальцы дрожат от желания протянуть руку и сделать именно то, чего хочет Уилл. — После того, как терся своей текущей киской о подушку, словно шлюха? Бедра Уилла замирают, он смотрит на Майка широко распахнутыми глазами, словно только сейчас осознав, что на этот раз Майк не собирается идти на уступки. — Прости, — говорит Уилл, широко раскрыв свои огромные щенячьи глаза; его губа слегка дрожит, потому что Уилл — тот еще коварный манипулятор. — Я весь день был таким хорошим, Майк. Мне просто так сильно нужно. Наконец Майк позволяет себе преодолеть расстояние до кровати. Он протягивает руку, чтобы коснуться щеки Уилла, и наслаждается тем, как тот тянется навстречу прикосновению, словно цветок к солнцу; на мгновение его глаза закрываются, будто даже эта легкая ласка приносит облегчение. — Я знаю, малыш. Раз тебе так сильно нужно, я не стану тебя останавливать. Глаза Уилла резко распахиваются, в них мгновенно вспыхивает обида. — Стой, что? — Можешь дальше трахать подушку, хорошо? Раз тебе так сильно нужно. — Но... я думал... ты сказал... И, ох, его малыш настолько избалован, что сама мысль о необходимости кончать самому, вместо того чтобы позволить Майку трогать и любить его так, как ему нужно, кажется ему откровенно оскорбительной. — Я сказал, что у меня есть кое-какие планы, если ты будешь вести себя хорошо, сладкий, — мягко произносит Майк, будто вся эта ситуация его разочаровала, хотя на самом деле Уилл идеально играет ему на руку, а они ведь даже толком не начали. — Если ты хочешь кончить — вот всё, что ты получишь. Майк убирает руку, пододвигает пуфик к изножью кровати, садится и начинает наблюдать. — Ты серьезно? — Уилл изумленно открывает рот, когда Майк отстраняется. — Абсолютно, — говорит Майк и кивает на подушку между бедер Уилла, мол, валяй, я жду. — Ты уже вовсю течешь и перепачкал всю подушку, так что не делай вид, будто тебе этого недостаточно. Бедра Уилла словно непроизвольно дергаются, его член втирается в мягкую подушку. — Этого недостаточно. — Нет? Почему же? Что тебе нужно, малыш? — Ты мне нужен, — говорит Уилл. Он всё еще дует губы, даже когда снова начинает двигать бедрами, ловя медленный ритм, вырывающий у него тихий стон. Господи, Уилл полностью взял его в оборот. Подчинил себе каждую клеточку Майка, изнывающего от желания встать, обнять, дотронуться и взять Уилла так порочно, как только можно, но... — Уилл, — вздыхает Майк, снова изображая разочарование. — Словами, Уилл. — Ты знаешь, что мне нужно, — отвечает Уилл. — Знаю, — соглашается Майк. Он знает, что нужно Уиллу, даже когда тот слишком напуган или смущен, чтобы в этом признаться. Именно поэтому Майк не отступит. — И, может быть, если ты кончишь, трахая эту подушку, как жалкий подросток, и если ты нормально скажешь об этом словами, когда я тебе приказываю, может быть, ты это получишь. Так что, ты будешь вести себя хорошо для меня, или продолжишь капризничать? Глаза Уилла наполняются слезами. Попался. — М-Майк, я... я хочу быть хорошим для тебя, — говорит Уилл, двигая бедрами по подушке чуть быстрее. — Буду. Просто этого мало, мне нужно больше, мне нужно... — Слова, сладкий. — Мне нужно, чтобы ты меня трахнул. Мне нужно, чтобы ты был во мне. — Уже лучше, — замечает Майк. — Но ты способен на большее. — Майк, — смущенно протестует Уилл. Майку всё еще нужно сломать его сильнее, чтобы Уилл избавился от этого назойливого чувства стыда. Майк лишь вскидывает бровь, откидываясь назад и опираясь руками о сиденье, наслаждаясь шоу, которое устраивает Уилл: тот продолжает втираться в подушку, вытянув шею и глядя на Майка снизу вверх в ожидании указаний. — Я хочу... твой член, — запинается Уилл. — Моя, моей киске он так нужен, Майк, пожалуйста. — Вот умница, красота моя, — улыбается Майк. Он встает с пуфика и снимает свитер, оставаясь лишь в тонкой футболке и джинсах, которые становятся слишком тесными. Ему приходится бороться с желанием обхватить свой стояк через ткань; ему нужно сосредоточиться на Уилле на протяжении следующих нескольких оргазмов (трех, если быть точным), прежде чем хотя бы задуматься о собственной разрядке, если он хочет продержаться достаточно долго, чтобы вырвать у Уилла то самое слово. — Ты выглядишь таким красивым сейчас, ангел. Моя идеальная шлюха. — Я не шлюха, — бормочет Уилл. — Нет? А как назвать того, кто не смог подождать и десяти минут, пока я заберу еду, и начал тереться о первую попавшуюся поверхность? По-моему, вылитая шлюха. Уилл стонет — долго, низко, протяжно. Затем произносит: — Я... ах, близко. — Да? — мягко спрашивает Майк. — И так завелся, хотя к тебе почти не прикасались. Как я и сказал: шлюха. — Блядь, ах, Майк, пожалуйста, потрогай меня. Пожалуйста? Я буду таким... нх... хорошим, я веду себя так хорошо. — Сейчас — да, — соглашается Майк. — Но раньше не вел. Если я притронусь к тебе сейчас, какой пример я подам? Уилл стонет. Он уже говорил раньше, что его заводит то, как хорошо Майк держит себя в руках во время секса, как не теряет своего обычного красноречия и остается способным строить законченные предложения с богатым словарным запасом. Уилл говорит, что из-за этого чувствует себя жалким, когда сам рассыпается на части и едва может связать пару слов. Но Уилл и не подозревает, что Майк абсолютно не контролирует себя — просто он благословлен и проклят неспособностью отказаться от правил грамматики даже в спальне, даже когда Уилл вот так распластался задницей кверху, пачкая их подушку своим членом, который подтекает, как неисправный кран, когда Уилл близок к разрядке. — Майк, Майк, пожалуйста, я... ты мне нужен. Я, пожалуйста, мм, хах, я сделаю что угодно, только... пожалуйста, положи на меня руки, я не могу... не могу кончить без тебя, пожалуйста... Майк подходит к кровати и, всё так же возвышаясь над Уиллом, проводит рукой по его волосам, а затем грубо хватает за них и тянет назад, заставляя Уилла запрокинуть голову и смотреть на него. — Что угодно, значит? — спрашивает Майк; его голос звучит мягко, даже несмотря на жесткую хватку рук. — Посмотрим. И этого оказывается достаточно: движения Уилла становятся прерывистыми и рваными, он вдалбливается в подушку, делает еще несколько диких, жадных толчков и издает череду отчаянных звуков вперемешку с «Майк» и «пожалуйста». Его тело выгибается от удовольствия. Ему не нужны были руки Майка нигде поблизости от того места, где он действительно этого хотел, — ему просто нужны были руки Майка на его теле. Майк мог бы сказать себе, что постарается не позволить этому ударить ему в голову, но уже ударило. Он чувствует, как его накрывает это пьянящее чувство власти и контроля, пока он смотрит, как Уилл отзывается на его прикосновения, содрогаясь в оргазме. Уилл понятия не имеет, что Майк задумал, и Майк пьянеет от этого. — Вот так, сладкий. Хорошая девочка, — воркует Майк, теперь уже нежно поглаживая Уилла по волосам. — Просто прочувствуй это. Хорошая девочка. Когда Уилл приходит в себя, мутно моргая, он произносит: — Спасибо. Идеальная шлюха Майка. Затем добавляет: — Поцелуешь меня, пожалуйста? — Какой вежливый, — говорит Майк. Он наклоняется и крадет губы Уилла в нежном, сладком поцелуе. — Ты был таким хорошим для меня, ангел. В ответ Уилл со стоном отвечает на поцелуй. — Но мы только начинаем, ясно? Постепенно Майк делает поцелуй грязнее: проталкивает язык в рот Уилла, позволяет своей слюне скапливаться и перетекать Уиллу в рот, желая заклеймить его всеми возможными способами. Уилл лишь целует в ответ и жадно глотает, податливый в руках Майка. Идеально. Руки Майка скользят к бедрам Уилла, цепляют край футболки и тянут вверх, скользя по бокам, пока не стягивают её через голову. Теперь Уилл абсолютно обнажен, а Майк всё еще в футболке и джинсах, и этот контраст между ними кажется бесконечно сексуальным. Майк заставляет Уилла снова лечь на кровать, подбирает испачканную спермой подушку и отбрасывает в сторону. — Отодвинься назад, ага? Пока твоя голова не свесится с кровати. Уилл послушно выполняет приказ, позволяя голове свеситься за край, выгибая шею и красиво подставляя горло. И, словно зная, что последует дальше, он открывает рот. — Господи, тебе и правда это нужно, да? — говорит Майк. Его до сих пор иногда поражает, что всё это принадлежит ему. Что он может быть со своим лучшим другом и любимым человеком всю оставшуюся жизнь, и что этот любимый человек заодно оказался шлюхой, которая сделает всё, что Майк попросит. Майк обходит край кровати, чтобы встать над Уиллом. Уилл смотрит на него снизу вверх, перевернутый, с открытым, ждущим, жаждущим ртом. Потому что, когда Майк использует свой рот на Уилле, ему нравится обсасывать его, работать над ним с изяществом, порхая языком. Но когда Уилл использует свой рот на Майке, он берет глубоко, хочет, чтобы Майк заполнил его до такой степени, чтобы перехватило дыхание. Особенно когда Уилл уже настолько изнывает от желания; и раз уж намерение Майка — вознести его еще выше, то трахать его рот вот так — это верный способ погрузить Уилла в то состояние разума, где он сделает всё, что Майк ему прикажет. — Скажи мне, — произносит Майк. Ему не нужно ничего объяснять. Уилл отвечает. — Пожалуйста, вытрахай мне горло, Майк, — говорит он сорванным голосом. — Я твой — используй меня. Да, Майк — везучий, неимоверно везучий ублюдок. Он начинает тянуть за ремень, расстегивая пряжку, стараясь не возиться и не спешить, хотя сама мысль о том, чтобы оказаться погребенным в горячем, влажном рту Уилла, под плотным вакуумом его горла, напоминает Майку о том, насколько он тверд, насколько он пренебрег собственными нуждами, придумывая способы сломать Уилла. Он расстегивает ширинку ровно настолько, чтобы вытащить свой член — твердый, красный и пульсирующий. Он оставляет джинсы висеть на бедрах: тот факт, что он одет, а Уилл — нет, делает что-то ужасное с эго Майка, и он пока не готов от этого отказываться. — Майк, — скулит Уилл, и в этом слове кроется целая вселенная: благоговение, отчаяние. Майк кристально ясно представляет, как Уилл произносит другое слово с той же самой интонацией, как он зовет Майка по-другому. — Я знаю, сладкий, — шикает Майк, успокаивая его. Он несколько раз проводит рукой по своему члену, пока Уилл наблюдает за ним, свесившись вниз головой, открыв рот в ожидании. Майк делает шаг вперед, позволяет влажной головке коснуться щеки Уилла, затем направляет её рукой, очерчивая любовный круг по его губам. Язык Уилла выныривает, чтобы попробовать, и эта мимолетная стимуляция чувствительной головки заставляет Майка резко втянуть воздух. Майк еще раз дразняще проходится головкой по губам Уилла, а затем подается вперед, погружаясь в жар его рта. Уилл немедленно и послушно обхватывает его губами, посасывая, обводя языком головку, и это чертовски приятно — Уилл безумно одарен в искусстве минета, — но сегодня Майку нужно не это. Сегодня Майку нужно вытрахать из Уилла все мозги. Ему нужно, чтобы Уилл потерял рассудок и парил где-то среди звезд. А это значит... — Расслабься, мой малыш, — говорит Майк. — Позволь мне использовать тебя. И его бедра подаются вперед, ударяясь в заднюю стенку горла Уилла; его член поглощается влажной, горячей теснотой, вырывая стон из горла самого Майка. Уилл давится и на секунду задыхается, но Майк не отступает, лишь на миг оттягиваясь назад, прежде чем снова вбиться внутрь. В уголках губ Уилла скапливается слюна, наворачиваются слезы. Он так красив. Майк снова отводит бедра и делает толчок. — Моя хорошая девочка, — говорит Майк, переходя на неспешный, размеренный темп, трахая рот Уилла так, будто у них впереди вся ночь. И Майк знает, что так оно и есть. — Словно ты был создан для того, чтобы давиться моим хуем. Майк протягивает руку, чтобы обхватить подбородок Уилла, любовно удерживая его на месте, пока вбивается до самого основания, так глубоко, как только может, наблюдая за бугорком, который появляется на горле Уилла, очерчивая форму члена Майка. Майк прижимает большой палец к тому месту на горле, где Уилл прогибается и выпячивается для него. Словно Майк вырезает внутри Уилла место специально для себя. И да, конечно, Майк подрочил дважды в душе чуть раньше, быстро и грубо, но он всего лишь человек, а давящегося членом Уилла Байерса хватило бы, чтобы любой спустил за секунды. Поэтому, как бы Майку ни хотелось продолжать в том же духе, медленно и размеренно трахая горло Уилла, он знает, что должен остановиться, если собирается вытрахать Уилла так, как задумал. Когда Майк наконец полностью отстраняется и выходит изо рта Уилла, тот выгибает шею, пытаясь потянуться за ним, и разочарованно скулит, когда его рот и горло остаются пустыми. Лицо Уилла исполосовано влажными дорожками слез и стекающей слюной. Его член — опустошенный всего пару минут назад — снова стоит, красный и налитой, подрагивая на животе Уилла и оставляя липкие капли смазки над пупком. — Такой мокрый только от того, что отсосал мне, — задумчиво тянет Майк. Уилл извивается, его руки трепещут, словно пытаясь дотянуться до Майка, но не зная, позволено ли ему это. Сейчас он жалок: потерянный и нуждающийся, но не понимающий, как попросить то, чего он хочет, будучи уже совершенно безмозглым от подчинения прихотям Майка. Он издает тихий всхлип и произносит: «Майк, пожалуйста», — словно сам не понимает, о чем просит. — Знаю, красавец, — говорит Майк, мягко заставляя Уилла снова сесть, большими пальцами аккуратно стирая слезы из-под его глаз и слюну с уголков губ. — Ты так хорошо стараешься для меня. Майк целует его веки, щеки, нос и, наконец, губы. Уилл отвечает на одних инстинктах, позволяя рту приоткрыться для языка и слюны Майка. Майк вдавливает большой палец во впадинку на щеке Уилла, нажимая до тех пор, пока рот не открывается шире, и слегка запрокидывает его голову назад, чтобы посмотреть на него. И да, его мальчик уже уничтожен. Глаза затуманенные, мутные и полные слез, прикованы к Майку, словно он — единственное, что существует в мире; абсолютно бездумный, обмякший и ждущий команд Майка. — Вау, — говорит Майк. — Ты такой красивый, когда из тебя вытрахали все мозги. — Затем добавляет: — Открой. Губы Уилла послушно расходятся шире; он открывает рот и запрокидывает голову. У Майка слюнки текут от этой картины, от этого мгновенного отклика; он собирает скопившуюся во рту слюну, склоняется над лицом Уилла и плюет ему в рот. Вслед за этим он оставляет самый нежный, целомудренный поцелуй на нижней губе Уилла и шепчет, мягко и тихо: — Глотай. Уилл глотает. Отлично. Теперь дело пошло. Уилл плывет от потребности угодить, а Майк опьянен властью, и прямо сейчас Майк мог бы сделать с Уиллом такие. Злые. Вещи. Он мягкий и податливый, он сделает всё, что скажет Майк. Потому что он доверяет Майку заботиться о нем. — Господи, твоя голова ведь абсолютно пуста, да? — вслух удивляется Майк. — Ни единой мысли в этой красивой голове. Уилл отчаянно кивает. Майк сомневается, что тот вообще понимает, на что соглашается. Майк бесцеремонно ворочает Уилла, укладывая его на спину, приподнимает ему бедра и подкладывает под них подушку, чтобы его дырочка оказалась на виду, выставленная специально для него. Майк отстраняется на мгновение, чтобы стянуть футболку и отбросить её в сторону, затем стягивает джинсы до конца, скидывает их и возвращается, опускаясь на колени между ног Уилла. Уилл тянется к нему, как только Майк оказывается достаточно близко, вцепляясь руками в его плечи, словно есть хоть малейший шанс, что Майк попытается сейчас уйти. Одной рукой Майк хватает флакон со смазкой, который заранее приготовил на прикроватной тумбочке, а другой изучает просторы гибкой, но мускулистой груди Уилла, мягкую кожу его живота. — Тебе это нравится? — спрашивает Майк, не ожидая вразумительного ответа. — Что я заставляю тебя чувствовать себя так хорошо, что ты не можешь думать ни о чем другом? Уилл лепечет бессвязные звуки; единственные различимые слова — это «Майк» и «Пожалуйста». — Хорошо. Ты для этого и создан. Чтобы быть идеальной, безмозглой, одуревшей от хуя шлюхой. Майк целует дорожку вниз по выступающим косточкам позвоночника Уилла, пока одной рукой открывает смазку и начинает смазывать пальцы, согревая прохладный лубрикант. — Вот как всё будет, ангел. Я буду трахать тебя пальцами, пока ты не кончишь. — Смазанные пальцы Майка находят ложбинку между ягодицами Уилла, очерчивают складочки его колечка, и бедра Уилла дергаются навстречу прикосновению. — Тебе лучше забыть про тот жалкий клитор, который ты называешь своим хуем, потому что сегодня я к нему не притронусь. Майк проталкивает внутрь первый палец, и Уилл издает скулеж, приглушенный подушкой, которую он уже мочит своими слезами. — Когда ты будешь готов умолять по-настоящему, я трахну тебя. И я не остановлюсь. Даже если твоя чувствительность обострится до предела. Даже если кончишь дюжину раз. Ты продолжишь принимать его, как шлюха, пока я не разрешу. Договорились? Единственный ответ Уилла — протяжный, тоскливый стон, когда Майк добавляет второй палец, трахает глубже, осторожно и подчеркнуто избегая той самой точки, которой Уилл жаждет больше всего. — Словами, малыш. — О, Господи, Майк... Майк, пожалуйста... пожалуйста, я не могу, мне нужно... И, ладно, возможно, на этом этапе Майк плавит мозг Уилла сильнее, чем планировал, поэтому он вытаскивает пальцы. Уилл издает оскорбленный, скорбный звук от этой потери, поэтому Майк наклоняется к самому лицу Уилла, целуя его в плечо и утыкаясь носом в его щеку. — Уилл, малыш, — говорит Майк, поглаживая руки Уилла вверх-вниз, возвращая его с небес на землю. — Мне нужно, чтобы ты включил мозг еще на одну секунду, а потом, клянусь, тебе больше не придется им пользоваться до конца ночи. Сделаешь это для меня? — Майк, я... мне нужно, я... — лепечет Уилл; его взгляд устремлен за тысячи миль отсюда, но при этом прикован к Майку, и только к Майку. — Малыш, — повторяет Майк более строго. — Ты помнишь, какое слово нужно сказать, если захочешь, чтобы всё прекратилось? — Нет-нет-нет-нет-нет. — Из глаз Уилла катятся новые слезы, а отчаянно сведенные брови и очаровательно наморщенный нос едва не разбивают Майку сердце. — Не останавливайся, не надо, пожалуйста, Майк, мне это нужно, я буду хорошим... — Не остановлюсь, я знаю, — мягко шикает Майк, продолжая успокаивающе, монотонно поглаживать Уилла по рукам. — Обещаю. Но можешь показать мне, что ты его помнишь? — Я, — говорит Уилл, его губы шевелятся, издавая бессловесные звуки. На мгновение он выглядит настолько потерянным, что Майк начинает думать, не придется ли ему свернуть всё это прямо сейчас, чтобы вернуть Уилла в эту галактику, не говоря уже о планете. Наконец ему удается выдавить хриплым голосом: — Радагаст. Майк чувствует прилив тепла и гордости в груди; кажется, он сейчас взорвется от того, как сильно любит этого парня. Он оставляет поцелуй в уголке губ Уилла. — Умница, малыш, всё верно. Ты произносишь его сейчас? — Нет! — Ответ Уилла звучит так быстро и с таким возмущением, что Майк не может сдержать тихого смешка. Майк осыпает линию челюсти Уилла поцелуями. — А если ты не сможешь сказать, но захочешь, чтобы я остановился, что ты сделаешь? — Три хлопка, — отвечает Уилл, демонстрируя три резких похлопывания пальцами по плечу Майка. Кажется, к нему немного вернулась ясность мысли, но Майк знает: Уилл снова ускользнет в этот туман, как только Майк ему позволит. — Хорошо, — говорит Майк. — Цвет? — Зеленый. Зеленый, Майк, если ты не вернешь свои пальцы обратно в меня, я... Он не заканчивает фразу, потому что Майк проталкивает пальцы обратно, сразу глубоко, в поисках, сгибая их, чтобы нащупать этот пучок нервов... И понимает, что нашел, когда Уилл бьется в спазме в его руках, выгибая спину; слова мгновенно стираются с его губ, и под прикосновениями Майка он превращается в извивающееся, стонущее месиво. — Вот так, красота моя, больше не нужно никаких мыслей, обещаю, — говорит Майк, безжалостно вдалбливаясь в простату Уилла резкими толчками пальцев. — Можешь снова становиться безмозглым и отчаянно хотеть мой хуй. Вот так. В этом есть что-то невероятное — видеть, как самый умный, творческий, остроумный и проницательный человек, которого ты знаешь, низведен до такого состояния: он не может связать и пары слов, подаваясь бедрами навстречу пальцам Майка, которые входят и выходят — жестко и быстро. Влажное хлюпанье каждого толчка звучит непристойно в тишине спальни, сливаясь с отчаянным скулежом и стонами Уилла — такими блядскими и не скрывающими стыда. — Майк, я не могу, это слишком, мне нужно... мне нужно... — Я дам тебе то, что тебе нужно, мой малыш. Обещаю. При следующем толчке Майк добавляет третий палец, широко растягивая Уилла. Но Майк не беспокоится о подготовке Уилла к члену — прямо сейчас он целеустремленно буравит его простату, отчаянно желая довести его до гиперстимуляции до следующего оргазма. — Но приятно видеть тебя таким нуждающимся. Иногда я думаю, что ты должен быть таким для меня всегда. Боже, можешь себе представить? Я мог бы держать тебя привязанным к кровати, запретить тебе носить что-либо, кроме кружевных трусиков, пристегнуть вибратор к твоему жалкому маленькому клитору и оставить тебя на несколько часов, пока уйду на работу, чтобы к моему возвращению ты был готов умолять о моем хуе, даже если уже кончил больше раз, чем можешь сосчитать. Тебе бы это понравилось? Быть моей секс-игрушкой, моим питомцем, моей сладкой маленькой девочкой? — Да, всё что угодно, что угодно, я весь твой, пожалуйста, пожалуйста... И Уилл кончает, даже без прикосновений; он дергается в судорогах, пока сперма толчками пачкает его живот и грудь, а пальцы вслепую царапают спину Майка. Запястье Майка сводит судорогой, но он игнорирует боль и жестко трахает Уилла пальцами, раз за разом вдалбливаясь в его самую чувствительную точку, пока Уилл не начинает переживать спад после оргазма — чересчур чувствительный, извивающийся, умоляющий: — Я не могу больше, пожалуйста. Только тогда Майк замедляет движение руки. Он всё еще трахает его, но темп перестает быть лихорадочным, а попадания — убийственно точными. Он двигается медленно, блуждая, лишь дразняще задевая простату Уилла через каждые несколько толчков. — Пожалуйста — что, малыш? Пожалуйста, остановись? Пожалуйста, трахнуть тебя жестче? — Пожалуйста, — это всё, что Уилл способен повторить. — Пожалуйста, Майк. — Господи, ты даже законченное предложение выговорить не можешь, — с восхищением произносит Майк. Он решает сжалиться над ним. — Чего ты хочешь? Хочешь мой член внутрь? Уилл кивает в подушку. — Очень нужен, — соглашается он. — Моей киске он так нужен, пожалуйста. То, что Уилл сам, без подсказок, называет это «киской», — отличный знак того, к чему всё идет, и член Майка с этим полностью согласен. Он пульсирует, почти болезненно ноя от того, что Майк игнорировал его, полностью сосредоточившись на Уилле. Майку хочется немедленно сдаться и дать им обоим то, чего они хотят. Но он обещал Уиллу, что заставит его умолять. Поэтому он вытаскивает пальцы, игнорируя жалобный, скулящий звук, который издает Уилл от потери, когда его колечко непристойно сжимается вокруг пустоты. Майк хватает Уилла за бедра и, словно тряпичную куклу, перекладывает его так, чтобы раздвинуть ему ноги еще шире, еще откровеннее. Майк опускается на колени между его ног и окидывает взглядом это роскошное зрелище, которым стал его парень. Лицо Уилла в слезах, он весь покрыт розовым румянцем, живот перемазан собственной спермой, а недавно опавший член снова подергивается от возбуждения. Майк едва ощутимо скользит пальцами по его дырочке, не проникая внутрь, даже когда Уилл с тихим воем сам подается бедрами назад, навстречу касанию. — А ты жадный, малыш, — тянет Майк таким тоном, будто всерьез раздумывает отказать Уиллу. Как бы, блядь, не так. — Ты уже кончил дважды. Уверен, что сможешь принять мой хуй? Руки Уилла взлетают вверх, чтобы спрятать лицо, но Майк перехватывает их и силой отводит в стороны. — Смотри на меня, — жестко приказывает он. — Отвечай. — Пожалуйста, да, я смогу принять его. Я знаю, что я... я жадный, я шлюха, но я твоя шлюха, Майк, пожалуйста. О чем еще можно просить? Майк целует шею Уилла, затем линию челюсти. Опускает скользкую от смазки руку на свой член и направляет его к входу Уилла. — Вот моя девочка, — говорит Майк и погружается внутрь. — Ох, блядь, — выдыхает Уилл. Этот голос звучит настолько глубоко, настолько одурманенно, что Майк сдается. Он отбрасывает идею медленной раскачки, всаживает бедра до самого основания, проникая в Уилла глубоко и жестко, так что следующее «Ох, бляяядь» Уилла звучит уже на октаву выше. Уилл ощущается просто до нелепого охуенно: горячий и тесный, он сжимается вокруг него словно тиски. Руки Уилла цепляются за плечи Майка в поисках опоры, позволяя Майку поудобнее устроить его ноги вокруг себя. — Господи, какой же ты красивый, — выдыхает Майк. — В тебе так хорошо, будто твоя киска была создана именно для этого. Майк мог бы кончить позорно быстро, если бы позволил себе задуматься о том, насколько это приятно, насколько горячо, поэтому он фокусируется на удовольствии Уилла с лазерной точностью. Он оттягивается назад, вбивается вперед и смотрит, как лицо Уилла дергается и искажается от наслаждения. Майк наращивает темп, трахая Уилла, приподнимая его бедра, чтобы найти идеальный угол и раз за разом бить по его и без того истерзанной простате. — Твою... мать, я не могу, Майк, подожди... — Боже, какой ты жалкий. Секунду назад ты сам об этом умолял, так что не делай теперь вид, что ты не шлюха. — Я близко, я не могу, Майк, это правда... правда... это слишком, остановись, пожалуйста, остановись... — Я уже говорил тебе, малыш, я не остановлюсь просто потому, что ты так сказал. Только если ты произнесешь стоп-слово. — Он наклоняется вперед, опираясь на руки над Уиллом, и шепчет ему на ухо: — Но я знаю, что ты этого не сделаешь. Потому что тебе нравится. — Нет, нет, нет, нет... — Потому что я знаю тебя, малыш. Вдоль и поперек. Я знаю, от чего ты поешь, от чего плачешь, от чего рассыпаешься на части. Я знаю, как позаботиться о тебе так, как никто другой не сможет, как никто другой никогда не станет. Майк прижимает ноги Уилла к его груди, складывая его почти пополам, и вдалбливается еще глубже, еще жестче, с громкими шлепками тел. — Я знаю, что если продолжу трахать тебя вот так? — Грубый, глубокий толчок, прямо в нужную точку. Он кладет ладонь на живот Уилла, там, где при каждом проникновении появляется едва заметный бугорок. — Буду бить прямо сюда? Ты не станешь умолять меня остановиться. Ты будешь умолять меня позволить тебе кончить. Лицо Уилла искажается, глаза снова наполняются слезами, и он кричит: — Я не могу! И его ангел иногда бывает таким беззащитным, таким отчаянно-трогательным, что Майк не может не смягчиться. Его толчки замедляются до неглубоких, втирающихся движений, и он позволяет себе рухнуть на Уилла так, чтобы их грудные клетки соприкоснулись. Сперма Уилла липнет к их коже, но это освобождает руки Майка: он берет лицо Уилла в ладони и нежно стирает новые, безостановочно льющиеся слезы. — Всё хорошо, мой малыш, посмотри на меня, — говорит Майк. Его отросшие волосы падают вокруг них завесой, и мир сужается до них двоих: они смотрят друг другу в глаза, двигаются в такт, соединенные во всех смыслах. Оба парят высоко в облаках, служа друг для друга единственным якорем. — Посмотри на меня. Уилл смотрит; его глаза блестят от слез, он всё еще где-то далеко, растворившись в удовольствии от подчинения. Он судорожно вдыхает при каждом движении Майка внутри него, но в остальном кажется неспособным подобрать слова. — Ты такой хороший для меня, — шепчет Майк. — Ты такой красивый сейчас. Я обожаю то, как сильно ты во мне нуждаешься. Обожаю то, как отчаянно ты этого хочешь. Тебе можно хотеть чего-то, мой малыш. Тебе можно это получить. И, словно эти слова вскрыли в нем какой-то нарыв, Уилл разражается тяжелыми рыданиями. Он утыкается лицом в плечо Майка, словно пытаясь спрятаться, цепляется за него и произносит: — Пожалуйста, пожалуйста, можно мне кончить? М-Майк. Папочка. Пожалуйста... И... ох. Ох. — Вот так, моя девочка, — выдыхает Майк. — Кончай для папочки. Уилл издает надломленный стон, услышав это слово, и Майк думает: в точку. Майку требуется невероятное усилие и адская концентрация, чтобы не спустить прямо здесь и сейчас, когда Уилл выдает протяжный, скулящий стон «Пааапочка», который длится на протяжении всего его оргазма. Он выгибается всем телом, мертвой хваткой сжимаясь вокруг члена Майка; его собственный член дергается, выплескивая на живот откровенно жалкие капли спермы. Но Майк кончать пока не собирается. Ни единого шанса. С чего бы ему останавливаться, когда он только что получил именно то, чего хотел? Он продолжает трахать Уилла, пока того накрывает. Майк двигается нежно, пережидая оргазм Уилла, но как только Уилл начинает подергиваться и дрожать... — Ох, блядь, постой, слишком сильно, моя к-киска такая чувствительная, я не могу... ...Майк начинает трахать его только жестче, выпуская на волю ту животную первобытность, которую он подавлял в лучшем случае часами, а в худшем — всю свою жизнь. Потому что Уилл произносит это слово, и у Майка срывает все тормоза: слова льются из него неудержимым потоком, пока он вколачивается в Уилла со всей яростью, трахает его так, словно Уилл принадлежит ему, чтобы владеть им, любить его и ломать. — Нет, малыш, папочка не остановится, — рычит Майк. — Ты всё выдержишь, малыш. Ты создан для того, чтобы принимать хуй папочки. Не вздумай теперь стесняться. Пой для меня. Майк оттягивается назад, крепко перехватывает бедра Уилла и с силой вбивается вперед. И Уилл поет. Вопит, протяжно и высоко, рухнув обратно на подушки, как только Майк перестает его поддерживать. Майку приходится сменить хватку на его бедрах, подтянуть его задницу повыше, чтобы угол стал идеальным и каждый жесткий, безжалостный толчок бил ровно по простате. Их кожа с громкими хлопками бьется друг о друга, изголовье колотится о стену, матрас скрипит, и на них абсолютно точно снова напишут жалобу за шум, но Майку плевать. Не тогда, когда дырочка Уилла засасывает его в себя, невыносимо тесная и горячая. — Так идеально, блядь, — хрипит Майк. — Блядь, малыш. Чья это киска? — Т-твоя, твоя, я весь твой. — Нет, малыш, назови меня. — Твоя, папочка, блядь, пожалуйста, боже мой... — Вот именно. Папочка заботится о тебе, так охуенно тебя трахает, да? Вытрахивает каждую мысль из твоей глупой маленькой головки? Скажи мне. — Да, папочка, да, не могу... — он жалко икает. — Не могу, я... я... папочка, это слишком, мне больно... — Оу, тебе больно? — саркастично воркует Майк. — Это слишком, ангел? Папочка трахает тебя так хорошо, что ты не выдерживаешь? — Да, да, да, это слишком... это слишком... это так... Уилл уже плачет по-настоящему, пачкая подушку мокрыми пятнами, издавая рваные всхлипы, задыхаясь, — и он никогда еще не был так прекрасен. — Ты мой, чтобы я делал с тобой всё, что захочу. Мой, чтобы я о тебе заботился. Мой, чтобы я тебя трахал. Скажи это. — Т-т-твой, Майк. — Чей? — давит Майк; ему нужно, чтобы он произнес это, чтобы продолжал произносить вечность. — Твой, папочка, блядь, боже мой, я сейчас кончу, это так сильно... — Вот так, малыш. Кто делает это с тобой? Скажи мне. — Папочка, папочка, блядь... Господи, прямо сейчас Уилл сделал бы и сказал всё, что Майк ему прикажет, и эта мысль пьянит Майка властью. Майк мог бы дать ему пощечину, и он бы выдал самый красивый, самый блядский стон. Майк мог бы сомкнуть руки на его горле, сжать так, что он не смог бы дышать, и Уилл всё равно кончил бы на его член. Майк так чертовски сильно его любит. Любит за то, что он позволяет Майку вымещать на нем свои безумные фантазии. Любит за то, что Уиллу это нравится не меньше, чем ему самому. Любит за то, что Уилл доверяет Майку настолько, чтобы позволить видеть себя таким — податливым, потерявшим рассудок. Это версия Уилла, существующая для Майка, и только для Майка. Но Майк просто хочет о нем позаботиться, как и всегда. Поэтому он лишь произносит: — Кончай для меня, любовь моя. Кончай для папочки. — Ох, — выдыхает Уилл; звук получается глубоким и гортанным, словно его вытягивают из него силой. — Ох, ох, боже мой. И да, для Майка это тоже станет финалом — то, как Уилл кричит для него, как подается ему навстречу, буквально перегибаясь через кровать от силы своего оргазма. — Вот так, хорошая девочка, — шепчет Майк. — Папочка держит тебя. И Майк действительно держит, протаскивая его через оргазм, даже когда Уилл судорожно сжимается вокруг его члена, словно пытаясь выпить его досуха, даже когда ногти Уилла впиваются Майку в спину с такой силой, что наверняка оставят следы. Он трахает Уилла с целеустремленной одержимостью, нуждаясь в том, чтобы дать ему разрядку, позаботиться о своем малыше, хотя сам уже балансирует на грани. Майк вдалбливается бедрами, пока не чувствует, что достиг предела, готовый сорваться, и произносит сквозь пелену возбуждения: — Вот так, сжимай для меня свою идеальную киску. Ты такой хороший для меня, позволяешь папочке заполнить тебя... И это последнее, что Майк успевает сказать: его рот приоткрывается в благоговении, выдавая лишь невнятные «хн» и «ах», пока волна наслаждения взрывается внутри него, а член глубоко пульсирует внутри Уилла, который принимает всё до последней капли, обмякнув в руках Майка. Майк позволяет себе рухнуть на Уилла лишь на секунду, а затем снова приподнимается на руках. Он любовно целует расслабленные губы Уилла и со влажным хлюпаньем выходит из него; непристойная смесь спермы и смазки вытекает следом. Если сам Майк чувствует себя одурманенным и парящим, он может лишь вообразить, что сейчас чувствует Уилл, и когда придет время, именно Майку предстоит мягко спустить его с небес на землю. Впрочем, оглядывая плоды своих трудов — распластанного, покрытого потом и спермой, всё еще дрожащего Уилла, — Майк думает, что время, возможно, еще не пришло. Он сползает ниже — его собственные ноги всё еще дрожат от напряжения — и закидывает ноги Уилла себе на плечи. — Мгм? — едва умудряется выдавить Уилл. Его голос звучит сонно, веки тяжело опущены, но он приоткрывает глаза ровно настолько, чтобы увидеть, как Майк устраивается между его бедер. — Стой, М-Майк... Майк не ждет. Он ныряет вниз. Проходится языком по входу Уилла, слизывая собственную вытекающую сперму с отвратительным чавкающим звуком, пока Уилл дико дергает бедрами, пытаясь отстраниться. Хватка Майка на его бедрах становится жестче, он придавливает Уилла к кровати, заставляя лежать смирно и принимать это. — Тшш, тшш, — мягко произносит Майк, хотя его руки, удерживающие Уилла, действуют отнюдь не мягко. — Просто позволь папочке позаботиться о тебе. Майк не торопится, тщательно вылизывая его, пока Уилл скулит и извивается, издавая жалобные звуки, похожие на вой раненого животного. Язык Майка заостряется и проникает глубже, проталкиваясь в растянутую, влажную, истерзанную дырочку Уилла. Майк задается вопросом, сможет ли у него снова встать, и выдержит ли Уилл еще один раунд. Он хочет, чтобы это длилось вечно, хочет жить и умереть между бедер Уилла, пока тот называет его папочкой и твердит, как сильно в нем нуждается. Майк посасывает чувствительное колечко, слегка проходится по нему зубами — так, что это вырывает у Уилла неподдельный вскрик; Майк вздрагивает, почувствовав, как Уилл больно вцепляется пальцами в его волосы, и слыша его абсолютно сорванный голос: — Я б-близко. И Майк о нем заботится. Сосет, лижет и трахает языком до тех пор, пока Уилл снова не выгибается, содрогаясь в абсолютно сухом оргазме: его член бесполезно дергается на животе, не извергая ни капли. Выжат досуха. Майк в жизни не видел ничего более горячего. Какой это был по счету для Уилла? Пятый? От одной мысли о том, чтобы пойти на шестой, член Майка снова дергается, пробуждаясь. Возможно, он ненасытный, конченый извращенец, одержимый Уиллом до точки невозврата, но он готов с этим мириться, когда Уилл снова плачет, тянет Майка вверх за волосы, чтобы поцеловать, и пробует на вкус собственную сперму в его рту. Пока они тягуче целуются, Майк отводит бедра назад, закидывает ноги Уилла себе на талию и пристраивается, чтобы снова войти. — Ох, нет, нет, нет, нет, нет... — начинает лепетать Уилл. — Я не могу, только не снова, Майк, правда. Правда, я не могу... — Можешь, — говорит Майк. Он позволяет головке уткнуться в чувствительный вход, не проникая глубже, и чувствует, как Уилл напрягается под ним. — И сделаешь. На этот раз он входит на дюйм, только на самую головку. — Еще один раз, мой дорогой, мой прекрасный, идеальный ангел. Еще один раз для меня. Он проталкивается до конца; они снова соединены, Майк похоронен в нем по самое основание. Уилл дрожит и содрогается, его брови сводятся на переносице, и новые слезы срываются с ресниц, смешиваясь с мокрыми дорожками, уже расчертившими его щеки. — Вот так. Просто прими его, малыш. Он двигается медленно, покачиваясь внутри Уилла. Это походило бы на нежное занятие любовью, если бы не тот факт, что Уилл приближается к шестому оргазму и плачет от гиперстимуляции. И всё же Майк вкатывается бедрами в Уилла так нежно, так любовно, надавливая на ту самую точку внутри него и втираясь в нее. Член Уилла дергается, отчаянно пытаясь снова затвердеть, пока его простату безжалостно терзает член Майка. — Скажи это, — просит Майк, и, возможно, теперь умоляет уже он. — Малыш, скажи. Уилл смотрит сквозь слезы из-под тяжело опущенных век, глядя на Майка как побитый щенок: его вытрахали далеко за пределы его возможностей, и на каждый толчок он отзывается лишь тихим «ухн». — Папочка? — неуверенно произносит он. — Да, умница, — говорит Майк, одаривая Уилла сладкой, сияющей улыбкой, полной гордости — слишком невинной и любящей для того, что сейчас происходит, но Уилл, кажется, млеет от этого ласкового внимания, поэтому Майк наклоняется и целует его трепещущие веки. И только после этого Майк ускоряет темп, чтобы трахать жестче, быстрее и снова глубоко. — Майк, — выдыхает Уилл, а затем: — Папочка. Это слишком. — Я знаю, сладкий. Это только потому, что папочке было так хорошо с тобой сегодня. Ты кончил столько раз и был идеальным, чертовски красивым, но мне нужен от тебя еще один. Всего один. Побудешь хорошей девочкой для меня? Уилл хмурит брови. — Я... я думаю... я не знаю... ух... ах... Господи, внутри Уилла просто божественно, а выглядит он еще лучше, и наконец Майк позволяет себе забыть о нежности и любви, забывает о том, что Уилл чудовищно перестимулирован, и просто срывается с цепи, вдалбливаясь в него с безрассудной, животной необузданностью. Потому что именно это нужно его малышу. Он трахает, трахает и трахает, пока Уилл не начинает скулить, всхлипывать и отталкивать Майка, словно пытаясь вырваться, пока не произносит: — Слишком, не могу, не могу, боже мой... А Майк лишь продолжает шептать: — Да, ты можешь. Наконец Майк тянется рукой, чтобы коснуться того единственного места, которого избегал всю ночь. Но он не обхватывает член Уилла ладонью — нет, он лишь обводит двумя кончиками пальцев чувствительную, налитую кровью головку, потирая её так, будто это клитор. — Я сейчас... сейчас... — запинается Уилл. Еще несколько последних толчков прямо по простате Уилла, кончики пальцев Майка сильнее надавливают на головку, и Уилл выдыхает: — Странное чувство, папочка, постой... И это последнее, что успевает сказать Уилл, прежде чем срывается на самый настоящий крик. Его бедра подбрасывает вверх, будто он кончает. Но он не кончает. По крайней мере, не просто кончает — горячая струя мочи выплескивается из него, заливая его самого и обдавая их обоих горячими брызгами. И, ладно, такого они раньше никогда не делали. И никогда не обсуждали. Им абсолютно точно придется поговорить об этом позже. Но прямо сейчас Уилл, плотно сжимающий его член, кончающий так мощно и так много раз, что мочится прямо на них обоих? Уилл, всхлипывающий, задыхающийся и твердящий «Прости, папочка, мне так жаль...», пока его бедра сводит судорогой? Уилл, полностью потерявший контроль над собственным телом, подчиняющийся Майку и безгранично ему доверяющий? Да. Майка это вполне устраивает. Он кончает — мощно, изливаясь глубоко внутри Уилла с низким рыком и последним: — Чертовски хорошая девочка. После этого они просто обнимают друг друга — дрожащие, мокрые и липкие, — пережидая последние накатывающие волны, плавая в остаточном удовольствии и тяжело дыша в губы друг другу. В конце концов Майк выходит и падает рядом с Уиллом, закидывая на него руку, не обращая внимания на липкую теплоту, покрывающую их обоих. — Ты был таким молодцом. — Он целует Уилла в плечо. — Таким идеальным. — Опирается на дрожащий локоть, чтобы поцеловать изгиб брови Уилла. — Мой малыш. — Его щеки: сначала скулу, затем впадинку. — Я люблю тебя. — Подбородок. — Так сильно. — Уголок губ. Линию челюсти. Уилл лежит неподвижно, с закрытыми глазами, издавая лишь тихое мычание в знак того, что слышит. — Возвращайся ко мне, Уилл, — говорит Майк, тычась своим носом в его нос. Уилл снова мычит, едва заметно приподнимая плечо. Спустя минуту он потягивается, выгибая спину, вытягивает ноги и причмокивает губами, как собака, проснувшаяся после сна на солнышке. Не открывая глаз, он произносит: — Матерь божья, Майк. Майк притягивает Уилла обратно к своей груди, целует его в макушку. — Я знаю, малыш. Ты был таким хорошим, спасибо. — Мгм, — мычит Уилл, по-прежнему не двигаясь. Его голос звучит низко и хрипло. — Ты меня сломал. — Всё будет хорошо, — говорит Майк, лениво перебирая пальцами волосы Уилла, пока вторая рука вычерчивает узоры на мягкой коже его живота. — Я пойду наберу нам ванну. — Не уходи, — бормочет Уилл. Первое осознанное движение и признак жизни — он поднимает руку, нащупывает ладонь Майка на своем животе, переплетает их пальцы и слабо сжимает. — Я знаю. Когда будешь готов, ладно? Я принесу тебе воды и разогрею еду. Тебе еще что-нибудь нужно? Уилл снова потягивается, перекатывается и плотнее прижимается к боку Майка. — Музыку, пожалуйста. Майк усмехается, снова целует Уилла в макушку и крепко обнимает. Уиллу всегда нравится слушать музыку после секса, если они не включили её до. Музыка и сигареты — хотя последнее Майк не одобряет. — Хорошо, — говорит Майк. — Просто дай знать, когда будешь готов меня отпустить. В ответ хватка Уилла становится крепче. Еще нет. Какое-то время они просто дышат, цепляясь друг за друга — с тяжелыми конечностями и пресыщенными телами. — Майк, — бормочет Уилл в грудь Майка. — Не могу поверить, что ты заставил меня описаться. Майк подавляет смешок. — Но это было даже горячо, скажи? — Это мерзко, — отзывается Уилл, едва заметно кивая в сторону липкой лужицы, подсыхающей между ними. Но тут же снова утыкается лицом в грудь Майка и признает: — Но было горячо. Спустя еще минуту Уилл соглашается отпустить Майка максимум на пару минут, чтобы тот включил воду в ванной и принес им попить. Заодно Майк прихватывает пару полотенец, чтобы они могли немного обтереться и пообниматься еще без ощущения липкости. Наконец он ставит пластинку Уилла — что-то из The Cure. Вскоре Майк уже снова крепко прижимается к Уиллу, рассказывая ему, каким он был молодцом и как это было горячо. — Мне показалось, или тебе вся эта тема с «папочкой» понравилась даже больше, чем мне? — спрашивает Уилл. Рука Майка крепче сжимает Уилла. — Тебе не показалось, — вздыхает Майк. — Ого, — выдыхает Уилл. — А я думал, ты из вежливости сказал, что это горячо. Но... ничего себе. — Так мы сможем повторить? — спрашивает Майк, возможно, с излишним энтузиазмом. — Я не смогу повторить еще... ну, часов двенадцать минимум, — смеется Уилл. — Я про тему с «папочкой», — говорит он, понизив голос на этом слове, будто это ругательство или что-то неприличное. — Но я услышал, что ты сможешь повторить завтра утром, — добавляет он, картинно изображая, как заводит будильник на воображаемых часах на запястье. — Заткнись, — смущенно смеется Уилл, толкая Майка в грудь — игриво и нежно. — Но... да. В смысле, да. Если тебя это правда устраивает. — Уилл, — с абсолютно невозмутимым лицом произносит Майк. — Я заставил тебя кончить трижды только ради того, чтобы услышать это слово, а потом заставил кончить еще трижды, потому что ты меня на это подсадил. Я что, выглядел недостаточно полным энтузиазма? Потому что я, пожалуй, смогу поднять его еще раз, если тебе нужны доказательства... — Нет, Майк, пожалуйста, — смеется Уилл. — Я просто... мне понравилось, ладно. Это было очень хорошо. Ты был... до безумия горячим. Майк млеет от похвалы. Может, Уилл и живет ради похвалы во время сцены, может, она и нужна ему, чтобы заземлиться после, но за пределами этих напряженных моментов Майк нуждается в похвале больше, чем Уилл. Ему нужно подтверждение, что он не зашел слишком далеко, что Уиллу понравилось, что для Уилла это было так же одуряюще хорошо, как и всегда бывает для Майка. — Правда? — внезапно смутившись, спрашивает Майк. — Правда, — отвечает Уилл. — Знаешь, — начинает Майк, — ты можешь говорить мне, если чего-то хочешь. Уилл улыбается. — Я знаю, Майк. — Например, ты мог бы сказать, что хочешь называть меня папочкой. — А ты мог бы сказать мне, что хочешь, чтобы я называл тебя папочкой. И да, справедливо. Хотя Майк и сам не знал, что хочет этого, пока Уилл не произнес это в первый раз. Уилл продолжает, хлопая Майка по груди: — А теперь иди проверь ванну, меня уже тошнит от того, какой я липкий. Майк широко улыбается и вскакивает, чтобы подчиниться. Ванна почти полная, он пробует воду — идеальная грань горячего, но не обжигающего. Он возвращается к Уиллу и садится на корточки у кровати. — Мой повелитель, — говорит он, подставляя спину, чтобы Уилл мог забраться. Майк нехотя занялся силовыми тренировками исключительно ради того, чтобы иметь возможность швырять Уилла по кровати, но носить его на руках — это убийство для спины, так что приходится довольствоваться этим. Уилл, впрочем, хихикает, ползет по кровати и обхватывает Майка за плечи, позволяя поднять себя. И тактично не комментирует тот факт, что Майк слегка покачнулся под их общим весом, прежде чем выпрямиться и направиться в ванную. Он помогает Уиллу забраться в ванну первым, затем оставляет его, чтобы принести им обоим по стакану воды, поставив их на бортик. Он даже приносит Уиллу сигарету, зажигалку и пепельницу, потому что он милашка, даже если собирается осуждающе морщить нос от запаха дыма. Наконец, он погружается в воду сам, расплескав лишь немного воды на пол. Они слишком крупные, чтобы принимать ванну вдвоем, но устраиваются с привычной легкостью: Уилл прижимается спиной к груди Майка, устроившись между его ног. Заботливыми руками Майк отмывает их обоих, и Уилл постепенно возвращается в реальность. Сначала он просто рассеянно мурлычет в такт музыке — из спальни доносится голос Роберта Смита, поющего Just Like Heaven. Вскоре к его конечностям возвращается достаточно сил, чтобы он мог проводить руками по рукам Майка, пока тот моет их обоих. Спустя несколько минут он выгибает шею, поворачивается и ловит губы Майка своими. Майк улыбается сквозь поцелуй, вкладывает ему в руки стакан с водой и смотрит, как тот послушно пьет, глотая жадными глотками. Наконец Уилл берет сигарету двумя пальцами, подносит к губам, поджигает и глубоко затягивается. Его голова откидывается назад, ложась на плечо Майка, и он выдыхает дым с драматично-удовлетворенным вздохом. Уилл произносит: — Господи, как же я тебя люблю. Майк отвечает: — И я тебя люблю.