А что мертвые говорят?

–Устраивайся поудобнее, Ева. Тебе чай или кофе ? Потрескивание огня в камине, пение сверчков за окном и тепло, струящееся по венам, вводили в транс, отгораживая девочку от реальности. –Не откажусь от чашечки чая. Спасибо, Вы очень добры ко мне. Я даже не знаю, как Вас отблагодарить. – Девочка моя, не думай об этом. Я только рад помочь. Мне очень жаль, что наша школа не предусматривает таких ситуаций, как твоя. Если бы такое было возможно, все дети, нуждающиеся в доме, могли бы найти его здесь, в Хогвартсе! – Мужчина запнулся. Глаза, горящие огнём, стоит только запнуться о Хогвартсе, потухли. – Правила есть правила, я ничего не могу сделать, Ева. Девушка снова сконцентрировала внимание на созерцании огня. Огонь для нее много значил. Ассоциации эти были не лучшими. –Профессор, Вы должны понимать, что от Вас ничего не зависит. Но поверьте мне, Вы уже сделали достаточно много. Конкретно для меня –точно. Я очень Вам благодарна. Взгляд серых глаз из-под опущенных длинных ресниц скользнул по девочке. Мертвенная бледность, нездоровая худоба , многочисленные шрамы - все это плоды войны. Но самым страшным зрелищем были волосы. Седые. Белые , как бумага. Альбус был наслышан о прошлом девушки, жила в Германии, в небольшом городе. Отец - немец , мать - мигрантка из России. Оба погибли , а девочка осталась одна. Кончено, у Альбуса были вопросы. Огромное множество. Например, как одиннадцатилетняя девочка умудрилась сбежать в Лондон? Как узнала про Хогвартс? Как, в конце концов, выжила ? Но мужчина не спешил задавать эти вопросы. Бедное детское сердце, бьющееся напротив него , отдавало пульсацией в собственной груди, напоминая о том, что перед ним всего лишь ребенок. Ребенок войны, ребенок, потерявший все, и тем не менее, сидящий сейчас перед ним.

Счастливое детство.

Весной 1930 года в маленьком баварском городке Фюссене отгремела свадьба. Русская эмигрантка Александра, дочь петербургского инженера, потерявшая родителей в годы гражданской войны, вышла замуж за Карла Кёнига — тихого, серьёзного механика с завода «Мессершмитт». Ей было двадцать три, ему — тридцать. Он полюбил её за тихую грусть, которая никогда не покидала серые глаза, она — за надёжность и тепло, которого так не хватало в чужой стране. В декабре 1931 года родилась девочка. Её назвали Евой. — в честь матери Александры, мудрой женщины, без вопросов принявшей выбор Саши. Ева родилась с чёрным пушком на голове и сразу открыла глаза — ясные, зеленые, отцовские. Карл плакал, держа её в ладонях. «Теперь у нас есть всё», — сказал он. Они жили в двухкомнатной квартире на тихой улице. Карл работал, Саша вела хозяйство, шила дочери платья из старой материи и каждое воскресенье пекла пирог с яблоками — по рецепту матери, которую успела полюбить как родную. Ева Васильевна умерла через год после рождения внучки, успев шепнуть Саше: «Береги их. Мужчин теперь будет мало». Старушка часто говорила странные вещи. Бормотала что-то про Еву, говорила, что девочка будет вершить великие дела. А за 2 месяца до смерти начала нести такую околесицу, что Александра заподозрила деменцию у бубули. Ева Васильевна говорила про войну , насилие , и Боже упаси, магию. Она не знала, какими пророческими окажутся эти слова. Первый удар пришёл в сентябре 1939-го. Карла призвали в вермахт. Он уходил на рассвете, в серой шинели, которая висела на нём мешком. Еве было год и девять месяцев. Она тянула к отцу пухлые ручонки и кричала: «Папа! Папа!» Карл поцеловал дочь, обнял жену так, что хрустнули рёбра, и сказал: «Я скоро. Это всё из-за Польши. Гитлер обещал, что через месяц будем дома». Он не вернулся. Но сначала шли письма — тёплые, с карандашными рисунками цветочков для Евы. Потом — реже. Потом — открытки с фронтовой почты, сухие, как песок: «Жив. Целую. Карл». Последнее пришло в июне 1941-го, накануне вторжения в Россию. В нём было всего три слова: «Я люблю вас». А потом — тишина. Но самое страшное началось не с пропажи Карла, а с того дня, когда Германия напала на Советский Союз. Саша проснулась утром 22 июня 1941 года от крика соседки. Фрау Шмидт колотила в дверь: «Вставай, русская! Твои братья напали на нас!» Саша ничего не понимала. Она включила радио, и голос диктора ударил в уши: вероломное нападение большевиков, граница перейдена, фюрер объявил войну. Она стояла посреди кухни в ночной рубашке, держа на руках трёхлетнюю Еву, и чувствовала, как мир рушится, как чёрная трещина проходит прямо под её ногами. Она — русская. Её родина — теперь враг. Её муж — солдат армии, которая идёт убивать её соотечественников. А она — никто. Ни немка, ни русская. Чужая. Первые недели соседи просто отворачивались. Потом перестали здороваться. Дети во дворе перестали играть с Евой — матери запретили. Однажды кто-то написал на двери их квартиры красной краской: «Russisches Schwein, verschwinde in dein faules Moskau». Саша стёрла надпись тряпкой и заплакала впервые за всю войну. В октябре 1941-го пришёл вызов в гестапо. Александра надела лучшее платье, причесала Еву, хотя та никуда не шла, и оставила девочку у фрау Мюллер — единственной соседки, которая ещё решалась с ней разговаривать. В гестапо было чисто, холодно и пахло дешёвым одеколоном — так пахнут казённые места. Офицер, молодой, с бледным лицом и бегающими глазами, листал её документы и говорил, не поднимая головы: — Вы — русская подданная. — Я — немецкая гражданка. Я замужем за немцем. — Ваш муж пропал без вести. Это не доказательство. Вы должны носить отличительный знак. — Какой знак? — Жёлтую звезду. Как евреи. Как враги рейха. Саша побледнела. Она хотела возразить, что крещена, что её мать была лютеранкой, что она говорит по-немецки без акцента. Но слова застряли в горле. Она смотрела на свастику на стене и вдруг поняла: для них она навсегда останется «унтерменшем». Даже родив немецкого ребёнка. Даже полюбив эту страну до боли в груди. Звезду она нашила на пальто. И сразу стала невидимкой. В магазине ей не отпускали продукты без специальных талонов — их не давали. В аптеке отказывались продавать лекарства, когда Ева заболела ангиной. Саша кипятила воду, делала компрессы из тряпок и молилась всем богам, каких знала — православным, лютеранским, даже древним языческим, о которых читала в детских книжках. Ева выжила. Но стала тихой, как тень. Она перестала смеяться. Она смотрела на мать большими голубыми глазами и шептала: «Мама, почему нас никто не любит?» Александра прижимала дочь к груди и лгала: «Потому что война. Когда папа вернётся, всё будет хорошо». Карл не вернулся. В декабре 1942-го пришло официальное извещение: пропал без вести под Сталинградом. Саша не плакала. Она сидела на кухне, сжимая в руке жёлтую бумажку, и смотрела на спящую Еву. Одиннадцать лет. Совсем маленькая. Она не сможет быть одна. Саша ей нужна. Эти мысли заставляли женщину жить дальше. Но петля уже обернулась вокруг шеи, это лишь вопрос времени , когда она затянется После смерти Карла фрау Шмидт донесла куда следует, что «русская женщина ведёт пораженческие разговоры». Сашу вызвали на допрос. Два часа она отвечала на одни и те же вопросы: почему не носит звезду? почему не записалась на принудительные работы? почему её дочь не ходит в школу для немецких детей? Она пыталась объяснить, что звезду носит, что работает уборщицей на заводе, что школу не пускают — нужны документы отца. Но её не слушали. — Вы — угроза общественной безопасности, — сказал офицер под конец. — Вам запрещается приближаться к центральным улицам. Ваша дочь подлежит изоляции в специальном учреждении. — Каком учреждении? — прошептала женщина. — Для детей врагов рейха. Она вышла из гестапо в декабрьские сумерки. Шёл снег — крупный, липкий, такой же, как в Петербурге, где она родилась. Девушка смотрела на падающие хлопья и вдруг почувствовала странную лёгкость. Она знала, что дочку у неё заберут. Заберут и сделают из неё кого-то другого — немецкую девочку без памяти о русской матери. Или хуже. Она не могла этого больше терпеть. — Мы уходим, — сказала Александра. — Далеко-далеко. Там, где нет войны. Они шли пешком три дня. Саша вела дочку за руку по замёрзшим просёлкам, пряталась в лесах, спала в стогах сена. Она хотела дойти до Швейцарии — нейтральной земли, где можно было бы начать всё заново. Но на границе их поймали. Пограничники — молодые, злые, уставшие от войны — схватили её за плечи, когда она перелезала через колючую проволоку. — Русская, — сказал один, глядя на жёлтую звезду. — С ребёнком. И куда собралась, фрау Россия? — В Швейцарию, — прошептала Саша, прижимая к себе девочку. — Швейцария не для таких, как ты. Мужчина пихнул Сашу в грудь, ослабевшая за дни странствия девушка , упала. Женщина коротко вскрикнула, за что получила ногой в живот. Пограничники вошли в азарт. Крича «russische schlampe» и «dumme Schlampe», мужчины наносили ей удары тяжелыми ботинками. Юная Ева наблюдала за этим со слезами на глазах. Собственное бессилие сковывало ее. Больше всего в этот момент Ева хотела освободить маму, хотела, чтобы маме не было больно. А еще она желала, чтобы этим сукам тоже было больно. Тут один из них, будто прочитав ее мысли, повернулся к ней с расцветающей хищной улыбкой. Это был парень , лет двадцати. Его голубые глаза с нездоровым блеском облизали девочку с ног до головы. Еву затошнило. Мужчина бросил Сашу и двинулся в сторону девочки. Он был крепко слажен, довольно высок. По крайней мере , сама девочка была ему по пояс. Ева делала маленькие шаги назад. Страх сковал ее. Вот сейчас эти люди подойдут и изобьют ее также, как и маму, а может и убьют. А она совсем ничего не сможет сделать. – Meine Herren, seht euch das an. Diese Hündin hat ihren Nachwuchs mitgebracht. Der kleine russische Dreck hat sich gut entwickelt... – Und sie ist glücklich schön. Ich denke, wir werden eine Anwendung für sie finden. Ева ни слова не понимала. Но подсознательно догадывалась, что могут означать их сальные взгляды. Девочка начала кричать только тогда, когда один из падонков взял ее на руки. Это был тот самый парень с больным взглядом. За крик Ева получила звонкую пощёчину. Второй мужчина, более низкий и пухлый , чем его сослуживец, заткнул Её рот , засунув в него свой отвратительный толстый палец. Ева, не растерявшись, со всей силы сомкнула на его пальце челюсти. Урод даже не пикнул. Еву одолевала паника, ужас взъерошил ее волосы и поселился в груди. Девочка не видела , но чувствовала, как мужчины оголяют ее плечи, снимая ее сарафан. Она затряслась в беззвучном вопле. Но вдруг по телу разлилось тепло , в голову хлынула кровь, а в сознании пронеслась вспышка ярости. Какая-то невидимая волна отбросила обоих мужчин в сторону. Тот, что выше стал издавать странные звуки: хрипы, стоны, какие-то звуки. Ворому же повезло меньше – он затих сразу. Но эта вспышка стоила Еве всех сил. Кое-как она доползла до матери и шлепнулась рядом, смотрела на ее еле вздымающуюся грудь до тех пор , пока не потеряла сознание. Дальнейшие события Саша помнила плохо. Вроде бы , ее схватили , вроде бы куда-то потащили. Голова нещадно пульсировала. Единственное, что проскакивало на грани понимания и осознания в Сашиной голове - Ева. Евы не было рядом , ее увезли. А Александру , кажется , ведут на встречу с мужем. Сердце болезненно сжималось от мыслей об осиротевшей девочке , но было и еще кое-что. Странне спокойствие и уверенность. Теперь , она обретёт покой. Мой 1942 Зимний ветер гулял по коридорам «Волчьего логова», разнося запах бетонной пыли и оружейной смазки. Ева сидела на жестком стуле, её ноги в грубых ботинках не доставали до пола. Она перебирала край выцветшего платья — единственного, что осталось от прошлой жизни, где пахло сеном и молоком, а не страхом и йодоформом. Ей было одиннадцать. И она видела то, чего не должны были видеть дети. — Ну же, малышка, — старший эсэсовец с награбленными золотыми зубами наклонился к ней. В его дыхании чувствовалось дешевое красное вино. — Что ты видишь? Скажи герру фюреру. За длинным столом, заваленным картами, сидел человек, которого весь мир называл чудовищем. А Ева видела только больную спину, трясущиеся руки и синие тени под глазами. Он жевал разноцветные драже — одну за другой, — и его собака, овчарка, дремала у ног, свернувшись клубком. — Я вижу… — голос Евы дрогнул. Она закрыла глаза, и мир перед ней расслоился, как старая простыня. — Красную реку. Много железа. И… вас, герр фюрер, стоящим у окна, из которого не видно солнца. Гитлер не сводил с неё глаз. Генералы переглянулись. Кто-то нервно засмеялся. — Какое окно? — спросил он тихо, почти ласково. — То, что выходит во двор. Там… — Ева сглотнула, чувствуя, как ледяные мурашки ползут по спине. — Там вы , там вы, зас-стрелились. Но не сейчас. Сначала всё сгорит. Берлин сгорит. Тишина стала вязкой. Эсэсовец с золотыми зубами побледнел и схватил девочку за плечо, но фюрер поднял дрожащую руку. — Оставь, Генрих. Дети всегда говорят правду. Или то, что считают правдой. Он встал, подошёл к ней. Ева чувствовала запах лекарств, пота и странного сладковатого дыма. Она не боялась. Странно, но она не боялась. Потому что видела дальше — видела, как через два года этот человек превратится в пепел, а её саму… Ева вздрогнула. — Что ещё? — прошептал фюрер, садясь на корточки, чтобы сравняться с ней ростом. — Я вижу детей, — сказала Ева, и её глаза наполнились слезами, но она не дала им пролиться. — Много детей за колючей проволокой. Они смотрят на дым. Они знают, что не выйдут. И вы тоже это знаете. На мгновение лицо Гитлера дрогнуло. Он отвернулся, достал платок и высморкался. Потом махнул рукой. — Уведите её. Накормите. Завтра я спрошу про наступление в Арденнах. Когда дверь за Евой закрылась, генералы заговорили одновременно, но он не слушал. Он смотрел на карту Восточного фронта, на красные стрелы, которые уже неумолимо ползли на запад. И думал об одиннадцатилетней девочке, чьё пророчество звучало как приговор. А Ева в холодной комнате для прислуги жевала чёрствый хлеб, макая его в жидкий суп. И тихо, чтобы не услышали часовые, напевала колыбельную, которую когда-то пела ей мама. Мама, которую расстреляли в ту самую ночь, когда у Евы открылся дар. Дар, превративший её в вещь для штаба. В живой барометр смерти. Она знала, что никогда не доживёт до победы. Она знала, что её расстреляют, когда линии фронта рухнут, чтобы она не досталась красным. Но сегодня, лёжа на жёсткой койке и глядя на трещину в потолке, она позволила себе одно-единственное желание: пусть тот, кто победит, будет добрее. Пусть у него не дрожат руки и от него не пахнет смертью. За стеной завыла сирена воздушной тревоги. Ева закрыла глаза и снова увидела — огонь, руины, и над всем этим — одно-единственное чистое небо, которого она уже никогда не увидит вживую. Ночью Еве часто снилось одно и то же: бесконечное поле, усеянное осколками зеркал. В каждом осколке — не её отражение, а чужое лицо. Солдат, старуха с узлом, ребёнок, сжимающий плюшевого мишку. Она шла по этому полю босиком, и стекла не резали ноги. Они пели. Фюрер в очередной раз потребовал показать «будущее наступления». Ева закрыла глаза, но вместо карт и танков увидела стену. Кирпичную, мокрую от дождя стену, а на ней — свою собственную тень. Но тень шевелилась сама по себе, отдельно от девочки. И в тени горели золотые нити, тянущиеся к небу. — Что ты видишь? — раздражённо спросил Гитлер. — Ничего, — впервые солгала Ева. — Только туман. Она открыла глаза и посмотрела на свои ладони. Обычные детские ладони, грязные, с обкусанными ногтями. Но внутри, под кожей, пульсировал слабый свет. Она зажала руки в кулаки, и свет погас. В ту ночь она не спала. Сидела на подоконнике в коридоре, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и вдруг услышала шаркающие шаги. Старый Давид — еврейский слуга, которого держали в штабе как чистильщика обуви и молчаливого свидетеля чужих побед. Ему было под семьдесят, он хромал на левую ногу и никогда не поднимал глаз. Ева часто с ним разговаривала. Таскала ему еду, если получится. Они обсуждали многое, но когда речь зашла про странный дар девочки, Давид сказал. — Девочка, — прошептал он, останавливаясь рядом. — Что ты сегодня видела?– Она вздрогнула. Давид улыбнулся одними морщинами. — Я знаю этот взгляд. У моей внучки был такой. Перед тем, как… Он не договорил. Помолчал, потом спросил: — Ты чувствуешь нити? Золотые. Они идут от тебя к другим людям. К живым и к мёртвым. Ева медленно кивнула. — Что это? — шёпотом спросила она. Давид оглянулся. В коридоре никого не было, только часовой на другом конце, спиной к ним, курил и смотрел во тьму. — В старых книгах это называют Провидением, — сказал старик. — Но на самом деле это магия. Самая редкая. Дар видеть нити судьбы. И — иногда — переплетать их заново. — Магия не существует, — машинально сказала Ева, потому что так говорил учитель в той школе, где она училась до войны. — А война существует? — хмыкнул Давид. — Голод? Смерть? Ты видела мёртвых, девочка. Ты видишь их так же ясно, как живых. Разве это не магия? Она молчала. А старик опустился на корточки, раздался хруст. Давид заговорил тише: — В мире есть места, где таких, как ты, учат. Не бояться. Не лгать. Понимать, что видят глаза и что чувствует кровь. Школы магии. Их немного. Одна — в Лондоне. Говорят, целый вокзал, а за стеной — другой мир. — Лондон? — переспросила Ева. — Но там враги. Фюрер говорит… — Фюрер говорит много чего, — перебил Давид. — А я говорю тебе: если ты останешься здесь, через год тебя расстреляют. Я видел таких, как ты. Сначала ими пользуются, потом боятся, потом уничтожают. Ты для них не человек. Ты прибор. Слова упали тяжело, как камни. Ева посмотрела в окно. За колючей проволокой, под низкими облаками, спал зимний лес. Снег. Тишина. – Расскажи мне про Хогвартс и магию все, что знаешь, – прозвучал твердый женский голос.

***

Каждое лето болезненные воспоминания оживали в голове. У Евы была цель - попасть в Хогвартс. Прежде всего она желала освободиться от оков, Ева была уверена, хуже фюрера никого нет, так любые перемены будут к лучшему. Но по сути, выбравшись оттуда, да и попав в Хогвартс, Ева лишь сменила хозяина. Треска огня было уже не слышно. Ночь застилала пространство. Профессор тоже спал. А Ева должна была отправиться во Францию. К своему "спасителю". Но пока ей было хорошо, остальное ее не тревожило. Июнь 1943 был самым спокойным, ведь он проходил на юго-западе магической Британии. В Годриковой впвдине. А в соседней комнате спал человек, от которого тянулось с десяток золотых нитей.