А что мертвые говорят?

1942 Дождь. Прекрасный дождь. Мертвые его очень любили. Они были особенно разговорчивыми именно в такую погоду. Бестелесные выходили во двор и сидели там до тех пор, пока небо не смоет до конца их грешные мысли и не оплачет их пропавшие души. Мертвые были слепы, но всегда возвращались к ней, на свет ее золотых нитей. Ева не до конца понимала, как это работает. Она знала, что свет от нитей практически ослепляющий, его очень легко было увидеть в сумерках. Но ведь мертвым нечем видеть, они же слепы. На вопрос о том, как умершие видят ее свет, Геллерт лишь усмехнулся. – Конечно, они не видят его, Ева. Они его чувствуют. Поначалу, Еве было страшно. Каждый день она слышала в своей голове голоса умерших людей. Но Гриндевальд объяснил ей, что Ева —некромант, она может видеть духов и даже общаться с ними. Но некроманты обычно призывают умерших , сами по себе души безвольные, они не могут залезть к магу в голову просто так. На этот вопрос Геллерт не ответил, он лишь хмурился и злился. Но толку от его эмоций не было, а между тем, Их становилось больше, они устраивали беспорядки в её голове, говорили, не затыкаясь. И когда Гриндевальд застал Еву, плачущую на коленях, и с кровавыми соплями из носа, он принял меры. Весь июнь они тренировали окклюменцию. Геллерт научил прятать духов в чулан и вызывать их, когда ей понадобятся их знания. Несмотря на то, что души приносили ей дичайший дискомфорт, Ева получала доступ ко всем их знаниям, но умершие в ее голове постоянно разговаривали, поэтому она их запирала, так что сказать, что это было только во вред, нельзя. Гриндевальд пообещал ей узнать, что за раздел некромантии она, не имея понятия, практикует.

***

В Нурменгарде было прохладно в этот день. Крепость хранила в себе низкие температуры. Дождь лишь усугублял ситуацию. Настал день «X». Ева намеревалась выпросить дозволения учиться. Впрочем, она была уверена, что наставник позволит ей это, ведь она стремилась изучать, а он всегда поощрал любознательность. – Нет. – Да почему же ? – девочка старалась скрыть обиду в голосе, но по лицу Геллерта стало понятно, что у нее ничего не вышло. Тоном, не сулящим ничего хорошего, Гриндевальд прошипел: –Тебе напомнить кто ты, и на каких условиях тут находишься? – Но мужчина смягчился, увидев вселенскую печаль в зеленых глазах девчонки. – Ева, ты знаешь, что в Хогвартсе опасно, тебя могут раскрыть, а за тобой и меня. Мы не готовы к сражению, понимаешь ? Разноцветный раздражённый взгляд столкнулся с отчаявшимися и прелестными в своей грусти зелеными глазами. Девочка сокровенно желала попасть в Хогвартс, ей почти одиннадцать, а письма нет. – Почему ты не хочешь учиться в Дурмстранге? – Со вздохом спросил мужчина. Заикаясь от обиды и волнения, Ева сказала: –Мой, мой знакомый рассказывал про Хогвартс, я хочу туда, именно туда. Прошу, герр Гриндевальд, я сделаю все, что угодно, – совсем уж по-детски законючила Ева. – Я научусь всему, о чем Вы говорили, сделаю все! Геллерт задумался на несколько минут. После обвел ее хитрым взглядом. Нити внутри Евы зашевелились. –Ты готова сделать все, о чем я попрошу? Ты уверена? Ева сузила глаза до маленьких щелочек. Она чувствовала подвох, но желание отправится в школу-пансионат пересиливало здравый смысл. –Да.

***

В большом зале для совещаний горели все лампы, но свет почему-то не разгонял тьму по углам. Ева сразу это почувствовала: воздух стал плотным, как вода. И пахло не йодоформом и табаком, а чем-то чужим — озоном после грозы и старой кровью. Гитлер сидел не во главе стола, как обычно, а сбоку. И он был… напряжён. Ева никогда не видела его таким. Плечи расправлены, подбородок вздёрнут, руки заложены за спину — не дрожат. Он смотрел на человека, стоявшего у камина. Человек повернулся медленно, словно нехотя. Ева замерла. Он был красив той пугающей, неправильной красотой, которая бывает у старых кукол в заброшенных домах. Белые волосы, бледная кожа, разноцветные глаза. Один— почти без цвета, второй- насыщенный карий. И улыбка. Тонкая, как лезвие бритвы. — Это та самая девочка? — спросил он. Голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Ева почувствовала, как золотые нити внутри неё дёрнулись и… спрятались. Сжались в тугой комок страха. Нити никогда так не делали. — Да, мой господин, — Гитлер вытянулся по струнке. Фюрер Германии, человек, перед которым дрожали генералы, сейчас стоял навытяжку, как солдат перед фельдмаршалом. — Ева. Провидческий дар. Необученная, но сырая сила впечатляет. — Провидица, — усмехнулся беловолосый. Не весело. Скорее с брезгливым любопытством. — Дитя, подойди. Ноги понесли Еву вперёд сами. Она не могла сопротивляться. Пальцы онемели, сердце колотилось где-то в горле, но она шла, пока не оказалась в двух шагах от незнакомца. Он наклонился. Холод пахнул в лицо — не уличный, а какой-то внутренний, могильный. — Посмотри на меня, — приказал он. Она подняла глаза. Светлые зрачки смотрели сквозь неё, куда-то в затылок, в прошлое, в будущее — одновременно. — Что ты видишь, провидица? Ева хотела соврать, как в прошлый раз. Но губы не слушались. Рот открылся сам, и чужой, не её голос прошептал: — Пленника в собственном доме. Змею без глаз. И много-много мёртвых людей у Ваших ног. Тишина стала абсолютной. Даже дрова в камине перестали трещать. Незнакомец медленно выпрямился. Усмешка исчезла. На её месте появилось что-то новое — смесь удивления и опасного интереса. — Забавно, — сказал он, обращаясь уже не к Еве, а к Гитлеру. — Никто не смел называть меня змеёй в лицо. Даже в пророчестве. Гитлер побледнел так, что слился с мундиром. — Мой господин, она просто ребёнок, она не понимает… — Замолчи. Одно слово — и фюрер замолчал, как выключенный. Беловолосый снова посмотрел на Еву. Теперь в его взгляде было что-то хищное, изучающее. — Ева, — повторил он её имя, растягивая гласные, пробуя на вкус. — Ты видишь больше, чем должна. И ты жива до сих пор. Это само по себе чудо. Или проклятие. Он коснулся её щеки кончиками пальцев. Пальцы были ледяными, нечеловечески холодными. Но вместо боли Ева почувствовала странное тепло — изнутри. Её золотые нити вдруг вспыхнули, словно защищаясь. Незнакомец отдёрнул руку. На мгновение на его лице мелькнуло нечто, похожее на изумление. — У неё щит, — сказал он, уже не усмехаясь. — Примитивный, неосознанный. Но живой. — Кто научил тебя ставить щиты? Девочка чуть сдавленным голосом ответила: — Я не понимаю, о чем Вы. Он повернулся к Гитлеру, и голос его стал ледяным: — Не трогайте её. Не пытайте. Не учите. Она нужна мне. — Но, господин Гриндевальд… — Я сказал. Человек по имени Геллерт Гриндевальд в последний раз посмотрел на Еву. И на мгновение — только на мгновение! — она увидела за его белыми глазами бездну. Тёмную, бесконечную, пахнущую пеплом и величием. А потом он шагнул в камин — прямо в огонь. Пламя лизнуло его плащ, вспыхнуло зелёным — и погасло. Вместе с ним. Гитлер рухнул в кресло, вытирая пот со лба. Он смотрел на Еву так, будто видел впервые. — Иди, — прошептал он. — Иди и никому не рассказывай об этом человеке. Никогда. Ева вышла в коридор на ватных ногах. Сердце билось где-то в горле, а на щеке всё ещё горел ледяной след от пальцев. Золотые нити внутри неё дрожали, как натянутые струны. Она не знала, кто этот Гриндевальд. Но поняла одно: теперь она в его списке. И это страшнее, чем все фюреры мира вместе взятые.

***

Она проснулась от того, что воздух в каморке стал чужим. Не холоднее и не теплее — тягучим, как расплавленное стекло. Будто сама тишина вошла в комнату, приняв облик. Ева открыла глаза. В изножье кровати стоял он. Белые волосы падали на плечи, кожаный плащ почти сливался с тенями. Левый глаз — мутно-белый, страшный. Правый — тёмно-карий, живой, цепкий. Взгляд его был одержимым. Геллерт Гриндевальд. Она узнала его не по описаниям — она его увидела. Золотые нити внутри неё взвились, зазвенели, как натянутые струны. Они не прятались, как в прошлую встречу. Они... предупреждали. — Не кричишь, — сказал он тихо. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой, без намёка на акцент, но с той особенной интонацией, которая заставляет кровь стынуть в жилах. — Бесполезно, — ответила Ева, не сводя с него глаз. — Вы пришли не за этим. Гриндевальд чуть склонил голову. Белый глаз блеснул в темноте. Правый, карий, оставался неподвижным, прожигающим. — Ты действительно особенная. Я редко ошибаюсь в людях. В детях — тем более. Он шагнул ближе, и Ева почувствовала странный запах — старый пергамент, озон после грозы и что-то ещё, от чего хотелось закрыть глаза и спрятаться под одеяло. Но она не отвела взгляда. — Фюрер подписал твой перевод, — Гриндевальд говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Ты поедешь со мной. — Зачем я Вам? — Ты провидица, Ева. Настоящая. Такие, как ты, рождаются раз в сто лет. Последняя сгорела на костре в Салеме, потому что не умела защищаться. Я научу тебя. — Чему? Он наклонился чуть ниже, и разноцветные глаза оказались напротив её лица. — Тёмным искусствам. Защите. Контролю над даром. Ты перестанешь быть игрушкой в руках солдат. Ты станешь... ученицей. Ева молчала. Нити внутри неё пели тревожную песню, но в этой песне не было ужаса. Было ожидание. Будто они давно ждали именно этого момента. — А если я откажусь? Гриндевальд выпрямился. Усмехнулся — тонко, без радости. — Тогда я сотру тебе память и оставлю здесь. Через полгода, когда фронт посыпется, твои же расстреляют тебя, чтобы ты не досталась красным. Выбор, как видишь, прост. Он помолчал, и вдруг в его голосе проскользнуло что-то почти человеческое: — Я не враг тебе, девочка. Я — единственный, кто может дать тебе силу. Не для того, чтобы убивать. А для того, чтобы выжить. Ева посмотрела на свои руки. На золотые нити, пульсирующие под кожей. — Пока что я не знаю, кто вы. Вы — не просто тёмный маг. Вы — тот, кто проиграет дуэль через два года. Тишина стала абсолютной. Гриндевальд не двинулся с места. Но Ева почувствовала — мир вокруг сжался, воздух стал тяжелее, и на мгновение ей показалось, что она стоит на дне океана. — Что ты сказала? — спросил он тихо. — Вы проиграете, — повторила Ева, и слёзы выступили на глазах, но она не заплакала. — Не умрёте. Но проиграете. Тому, кого любите. И будете сидеть в тюрьме очень долго. А я... я буду далеко. Гриндевальд смотрел на неё долго. Очень долго. Белый глаз ничего не выражал, но карий... в карим горело что-то, похожее на боль. И на ярость. И на странное, невозможное уважение. — Одевайся, — сказал он наконец, и голос его снова стал спокойным. — Нас ждёт поезд. Нам есть что обсудить по дороге в Нурменгард. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Плащ качнулся, и на мгновение Еве показалось, что за его спиной — не коридор бетонного бункера, а бесконечный зал с высокими окнами, где на мраморных плитах танцуют тени. Она осталась одна. Золотые нити внутри наконец успокоились. И Ева поняла: она только что сказала будущему Тёмному Лорду, что он проиграет. И он не убил её. — Странный, — прошептала она, натягивая чулки. — Очень странный волшебник. За окном выл февральский ветер. А где-то там, на западе, в замке, который Ева ещё увидит в своих снах, маг с кудрявыми, рыжими волосами вдруг поднял голову от книги и прошептал: — Геллерт... что ты задумал на этот раз? Но ответа не было. Только тишина. Только снег. Только война, которая всё меняла. И девочка, чья нить судьбы только начала переплетаться с нитью самого опасного волшебника столетия.