А что мертвые говорят?

Ева постепенно привыкала к новой жизни. Уроки, библиотека, редкие прогулки по замку в одиночестве — чтобы послушать мёртвых, разобрать голоса, понять, какой из шепотов важен, а какой — просто эхо давно ушедшей боли. Амелия была рядом почти всегда, но не лезла в душу. За это Ева ценила её особенно сильно. Нарцисс и Сигнус оказались именно такими, какими их описала подруга. Они как бы друг друга дополняли. С ними можно было развеяться и ни о чем не думать. Ребята постоянно шутили и подкалывали друг друга. Одним словом - гармония. Вместе они составляли странную, но удивительно гармоничную четвёрку. Ева — молчаливая, сереброволосая, вечно слушающая что-то невидимое. Амелия — шумная, веснушчатая, готовая лезть в любую авантюру. Нарцисс — душой компании, генератор идей и бесконечных шуток. Сигнус — комментатор, наблюдатель, тот, кто подмечал абсурд в любой ситуации и превращал его в повод для иронии. Они собирались в Выручай-комнате — том самом месте, которое Ева открыла для Амелии, а Амелия — для остальных. Дверь появлялась на восьмом этаже, напротив гобелена с Варнавой Взрюченным, стоило только трижды пройти мимо и подумать о том, что нужно. Ева обычно представляла уютную гостиную с камином, мягкими креслами и видом на горы — тот самый уют, которого у неё никогда не было в детстве. Они сидели в Выручай-комнате после ужина. Амелия разливала чай, Сигнус с видом великого эксперта изучал трещину на потолке, а Нарцисс листал «Ежедневный пророк» — без особого интереса, скорее по привычке. — Ой, ребята, — сказал он вдруг, откладывая газету. — У моей троюродной тётки день рождения на следующей неделе. Мать прислала сову, напоминает, что надо отправить подарок. А то прошлый раз забыл — она до сих пор обижена. — Тётки — они такие, — философски заметил Сигнус, не отрывая взгляда от потолка. — Моя двоюродная бабка Друэлла требует подарок за три месяца. Говорит, чтобы не забывали, кто в семье главный. — А кстати, — Нарцисс повернулся к друзьям, его зелёные глаза блеснули любопытством. — А когда у вас дни рождения? Мы вроде всё о школе говорим, а о таком важном — молчим. Амелия первой отозвалась, в её голосе слышалась привычная лёгкость. — Я в июле. Двадцать третьего числа. Лето, жара, все разъезжаются — никто не помнит, кроме деда. Он всегда печёт пирог с черникой. И не важно, что я уже в Хогвартсе — пирог пришлёт совой. Остывший, но вкусный. Сигнус хмыкнул. — А я в марте. Девятого. Рыбы. Представляете? Я, Сигнус Блэк, — рыбы. Мать говорит, это объясняет мой переменчивый характер. — Твой характер объясняется тем, что тебя перекормили сладким в детстве, — парировал Нарцисс. — Неправда, — обиженно сказал Сигнус. — Меня перекормили не сладким, а высокомерием. Блэки, знаешь ли, фамильная черта. Амелия засмеялась, и её веснушки заплясали на щеках. — А ты, Нарцисс? Когда у тебя? — Десятого декабря. Стрелец. Мать говорит, что это подходящий знак для Брауна — меткий, гордый, не сдаётся. — И упрямый, — добавил Сигнус. — Главное, что ты упрямый. Я бы даже сказал — ослиный. — Сиг, не начинай. Все посмотрели на Еву. Она сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги, и молчала. Свечи отражались в её светлых глазах, делая их почти прозрачными. — Ева? — осторожно спросила Амелия. — А у тебя когда? Ева помедлила с ответом. Она не любила этот вопрос. День рождения напоминал о том, что ей больше некого ждать с подарками. О том, что мать и отец — всего лишь размытые тени в памяти. О том, что бабушка, которую она видела во сне, умерла задолго до её рождения. — Тридцатого октября, вы верите в гороскопы ? Серьезно?— сказала она, глядя в огонь. — А что тут такого? Мама говорит, что меня специально зачали в определённое время, по лунному календарю, чтобы все совпало. Ты разве не веришь? Тебе нужно подарить книгу про прорицания.— Возмущённо возразил Нарцисс. — Что? — Амелия подалась вперёд, чуть не опрокинув чашку. — То есть… через две недели? — Через десять дней, — уточнил Сигнус задумчиво. — Ты скорпион? — Не знаю, — ответила Ева. — Я никогда не интересовалась знаками. — Ты должна была сказать раньше! — воскликнула Амелия, в её голосе звучала искренняя обида. — Мы бы подготовились! — Я не люблю день рождения, — ответила Ева. — Это просто дата. — Неправда, — твёрдо сказал Нарцисс. — Это день, когда ты появилась на свет. И мы будем его отмечать. Не хочешь шума — сделаем по-тихому. Здесь, в Выручай-комнате. — Мы уже поняли, что ты не любишь внимание, — добавил Сигнус. — Но хотя бы пирог разреши принести? — И подарки, — добавила Амелия. — Не отказывайся. Это важно. Для нас. Ева посмотрела на них — на Амелию с её веснушками и горящими глазами, на Нарцисса с его мягкой, но непреклонной улыбкой, на Сигнуса, который старательно изображал безразличие, но по голубым глазам было видно — он тоже ждёт её согласия. — Хорошо, — сказала она. — Но без фанфар. — Договорились, — кивнул Нарцисс. Амелия просияла. Сигнус одобрительно кивнул. Ева снова посмотрела в огонь. Десять дней. Ровно через десять дней ей исполнится двенадцать. Странное число. Не круглое, не юбилейное. Просто — ещё один год, прожитый в мире, который пытался её уничтожить.

***

Трансфигурация была её любимым предметом с первых дней. Что-то в том, чтобы превращать одно в другое, менять форму, перекраивать реальность по своему желанию — это отзывалось в ней глубоко, на уровне магии, которую она не могла объяснить. Профессор Альбус Дамблдор вёл этот предмет так, как никто другой — не по учебнику, не по шаблону, а с какой-то лёгкой, почти небрежной виртуозностью. Он превращал стол в фламинго, а фламинго — обратно в стол, даже не взмахнув палочкой. Он превращал чашки в хрустальных бабочек, которые порхали под потолком класса, рассыпая радужные блики. В целом Ева чувствовала себя комфортно на его уроках, но его взгляд... Иногда, когда он смотрел на неё поверх своих очков-половинок, ей казалось, что он видит больше, чем положено. Это напрягало. После одного из занятий он попросил её задержаться. — Ева, — сказал он, когда класс опустел. — Я не могу не заметить ваши успехи. Для первокурсницы вы демонстрируете невероятный уровень владения трансфигурацией. Кто вас учил до поступления в Хогвартс? Она замешкалась. Сказать правду? Невозможно. Солгать? Дамблдор — не просто легиллимент, он был одним из величайших магов столетия. Он почувствует ложь. — Я много практиковалась сама, — ответила она уклончиво. — И у меня был… наставник. Но он не был профессиональным учителем. Это была правда — Гриндевальд не был профессиональным учителем. И он действительно дал ей основы магии — в тех условиях, в которых она оказалась. Но не трансфигурации. Трансфигурации она училась здесь, в Хогвартсе, и её способности объяснялись лишь природным даром. Дамблдор посмотрел на неё поверх очков. В его глазах не было подозрения. Только грусть — глубокая, древняя, как стены самого Хогвартса. — У вас явно есть талант в этой области. Вы очень упорная, это дорогого стоит. Ева, смутившись, опустила глаза в пол. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь, — сказал Дамблдор, — вы знаете, где мой кабинет. Не только с учёбой. С любым вопросом. Он не добавил «даже с таким, о котором вы не можете говорить». Но Ева услышала это в его голосе. Она часто стала оставаться после уроков. Сначала — на несколько минут. Потом — на полчаса. Они говорили о трансфигурации, о магии вообще, о книгах — Дамблдор разрешал ей брать тома из своей личной библиотеки, которые не выдавали в школьной. Иногда он рассказывал о драконах, которых видел в молодости, о трёхглавой собаке, которую пришлось усыпить после того, как она съела чей-то котёл, о своём фениксе Фоуксе, который жил у него в кабинете и иногда поёт такие песни, что слёзы текут сами собой. — Фениксы, — говорил Дамблдор, — удивительные создания. Они способны возрождаться из пепла. И они верны до конца. Фоукс пришёл ко мне в трудный час и остался. Ева чувствовала, что Дамблдор не просто так говорит с ней. Что она напоминает ему о ком-то. О ком-то, кого он потерял. О ком-то, кого не может забыть. Она не знала, что этот кто-то — Гриндевальд. Их портрет — молодой Альбус и молодой Геллерт, такие красивые, такие юные, такие полные надежд — висел в глубине кабинета Дамблдора. Ева видела его однажды, когда брала книгу с дальней полки. Два мальчика, немного старше Сигнуса или Нарцисса сейчас, смотрели с выцветшей фотографии — один с длинной рыжей шевелюрой и блестящими глазами, другой с белокурыми волосами и той самой усмешкой, которую Ева помнила так хорошо. Она не спросила, кто это. Догадалась сама. Дамблдор невольно выделял её среди других учеников. Не открыто — давал чуть больше внимания на занятиях, задерживал после уроков, иногда подсовывал книги из личной библиотеки. «Для общего развития», — говорил он. Ева знала, что это несправедливо по отношению к другим. Но ей было всё равно. Она впервые чувствовала, что кто-то — взрослый, мудрый, сильный — относится к ней не как к инструменту, не как к обузе, а как к человеку. — Ты напоминаешь мне меня самого в юности, — сказал он однажды, забыв про формальное «вы». — Тот же свет в глазах. Та же боль. Та же жажда справедливости. — А была жажда справедливости? — спросила Ева. — Была, — кивнул Дамблдор, и его взгляд на секунду задержался на портрете в глубине кабинета. — И где-то она осталась. Просто спряталась глубоко. Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. И в этой улыбке было что-то отцовское — такое, чего Ева никогда не знала, но всегда хотела. — Ты стала чаще улыбаться, — сказала она однажды в Выручай-комнате. — И не тем холодным взглядом, которым обычно смотришь на людей, а по-настоящему. Признавайся, у тебя кто-то появился? Ева посмотрела на нее как на полную дуру. — Да брось, я же просто предположила. Сама подумай: ты часто пропадаешь, начала улыбаться, а не скалиться и стала уделять много времени трансфигурации. Он гриффиндорец? — Игриво спросила подруга. Ева страдальческе закатила глаза. — Нет Амалия, просто мне интересна трансфигурация. Профессор Дамблдор жто заметил и стал мне помогать познать этот предмет лучше.— Ева потерла переносицу.— Он хороший профессор. — Так ты на него запала? Серьёзно? Он же старый.— Амелия смешно сморщина веснушчатый нос. Ева снова посмотрела на нее как неразумного ребенка и пошла быстрым шагом, опережая подругу. — Ева, ну я пошутила, стой!

***

Том Реддл наблюдал. Он делал это со свойственным ему изяществом — незаметно, почти невидимо, сливаясь с тенями коридоров и высотой сводов Большого зала. На пятом курсе, староста, образцовый ученик, любимец профессоров — никто не заподозрил бы его в том, что он следит за первокурсницей с серебряными волосами. Кроме Евы. Она чувствовала его взгляд. И не только потому, что мёртвые шептали предупреждения «Осторожно, девочка, этот видит то, что скрыто». Просто внутри неё что-то замирало, когда Том смотрел в её сторону. Не страх — оценка. Как будто её взвешивали на невидимых весах, решая — полезна или опасна. Они никогда не разговаривали. Реддл был слишком далеко, на пятом курсе, в другой социальной вселенной. Но иногда, в коридоре, он кидал на неё короткий взгляд — и Ева знала, что он не просто смотрит. Он изучает. — Ты заметила, как Реддл на тебя смотрит? — спросил однажды Сигнус. — Не то чтобы пялится, но… пристально. — Да, — ответила Ева. — Это странно, — заметил Нарцисс. — Он ни на кого так не смотрит. Обычно все на него смотрят. — Может, он думает, что я такая же, как они, — сказала Ева. — Они? Кто они? — Фашисты. — Но Ева, откуда ему о них знать? Он же явно чистокровный.— Спросил Сигнус. Друзья переглянулись, но спорить не стали. Они уже знали — с Евой лучше не спорить, когда она говорит таким тоном. Вальпургиевы рыцари — элита Слизерина, приближённые к Реддлу — начали замечать интерес своего лидера к странной первокурснице. И, как это часто бывает среди тех, кто хочет выслужиться, решили «проявить инициативу». Подлянки были мелкими, но неприятными. В середине октября у Евы пропала палочка. Она нашла её через три часа в женском туалете на третьем этаже — заткнутой в дырявую трубу. Палочка была цела, но чувство унижения осталось. — Кто мог это сделать?— сказал Сигнус. —Может Розье и Мальсибер. Они считают, что тебе не место на Слизерине, раз ты не чистокровная и не из их круга. — Какая глупость, — пожала плечами Ева. — Розье ещё сказал, что ты «подозрительно похожа на шпионку», — добавил Сигнус. — Шпионку кого? Гриндевальда? — Не уточнял. В другой раз её учебники оказались залиты чернилами. Не все — только те, что были связаны с трансфигурацией. Очевидный намёк на её близость к Дамблдору — или просто совпадение, Ева не знала. Она не жаловалась. Не плакала. Не просила защиты у профессоров. Она просто убирала последствия — молча, методично, с холодным спокойствием, которое пугало наблюдавших. — Ты бы могла на них пожаловаться, — сказала Амелия. — Зачем? — ответила Ева. — Они мелкие. Не стоят моего времени. — А ты не боишься, что они будут лезть всё больше? — Пусть лезут. Я научусь защищаться. Она уже умела. Но об этом друзья не знали. И не должны были узнать. Однажды, после очередной подлянки — порванная мантия, найденная в мусорном баке — Ева шла по коридору и столкнулась лицом к лицу с Томом Реддлом. — Мисс Ева, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Я слышал, у вас проблемы с некоторыми учениками. — Нет проблем, мистер Реддл, — ответила она. — Я могу вмешаться. Сказать им, чтобы держались подальше. — Зачем вам это? Он улыбнулся. Улыбка была красивой — и холодной, как лёд. — Я же староста, жто моя обязанность. Я не терплю беспорядка на моем факультете. В его голосе не было угрозы. Только обещание. И Ева поняла — он знает. Или догадывается. Или просто чувствует, что она не такая, как все. Паранойя захватила ее полностью. Пора прекращать подозревать всех. Сначала Дамблдор, теперь Реддл. Да, он есть в ее будущем, но это вовсе не значит, что он знает о ней все. — Я сама разберусь, — сказала она. — Спасибо за предложение. Реддл кивнул и ушёл. А Ева осталась стоять в коридоре, чувствуя, как золотые нити внутри дрожат — не от страха, от предчувствия. Этот мальчик станет проблемой. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но когда-нибудь. Ей точно надо начать пить какие-нибудь успокоительные.

***

Самайн — кельтский праздник окончания полевых работ и уборки урожая. Знаменовал завершение одного сельскохозяйственного года и начало следующего. Кельты верили, что в этот день истончается грань между миром живых и миром загробным, сверхъестественное выходит наружу. Согласно ирландским мифам, Айне — богиня лета и начала светлых времён — уступает место владычице тьмы и холодов Калех и богу загробного мира Кернунну. На самом деле это почти так. На кануне Самайна, примерно за неделю, мертвые сходят с ума. Голова нещадно болела, ведь приходилось постоянно контролировать армию. Но нет-нет, а наровит какой-нибудь Герпий выйти из строя и начать петь Шотландскую песню. Именно поэтому Ева не ждала своего дня рождения с упоением, скорее с опаской. Кениг родилась тридцатого октября, почти в Хэллоуин. День рождения начался для Евы не с подарков — с голосов. Она проснулась рано, около шести утра, когда спальню Слизерина ещё заливал мягкий зелёный свет из-под воды. Другие девочки спали. Амелия — на соседней кровати, свернувшись калачиком, натянув одеяло до самых веснушек. Ева лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и морщилась от боли. Немало времени прошло с тех пор, как она разгребала беспорядки в голове, и наконец, предалась раздумиям. Тридцатое октября 1942 года. Ей исполнилось двенадцать. Ровно год назад она даже не знала, что такое Хогвартс. Не знала, что такое магия — настоящая, школьная, с уроками и домашними заданиями. Не знала, что такое друзья. В прошлом году в этот день она была в "Волчьем логове". Естественно ни о каких подарках речи не шло. Главным подарком для нее была булочка на завтрак и спокойствие. А сейчас — двенадцать лет. Хогвартс. Друзья. Дамблдор, который смотрит на неё так, будто она что-то значит. Она не ждала подарков. Не ждала праздника. Единственное, чего она хотела — чтобы этот день прошёл спокойно, без голосов мёртвых, без напоминаний о том, что она не такая, как все. Но судьба, как всегда, распорядилась иначе. Когда она спустилась в гостиную, Амелия уже ждала её — с большим свёртком в руках и сияющими глазами. — С днём рождения! — выпалила она, прежде чем Ева успела сказать «доброе утро». — Амелия, я же просила… — Я знаю, что ты просила. Но я не послушалась. Открывай. Свёрток был мягким, тёплым — как объятия. Ева развернула его и увидела шарф. Не новый, не магазинный. Связанный вручную — неровными стежками, кое-где сбитыми петлями, но тёплый, домашний, пахнущий чем-то сладким — корицей, что ли. — Я вязала весь месяц, — призналась Амелия, краснея. — Дед учил. Ну, он говорит, что каждая уважающая себя ведьма должна уметь вязать. Я умею только шарфы. И то кривые. Ева сжала шарф в руках. Горло перехватило — не от боли, от чего-то другого. От счастья. — Спасибо, — сказала она тихо. — Это… лучший подарок. — Врёшь, — сказала Амелия, улыбаясь. — Но приятно. На завтраке их ждал сюрприз. Когда Ева села за слизеринский стол, рядом с её тарелкой лежала книга. Старая, в кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке: «Тайны провидцев: от Сивиллы до наших дней». И записка мелким, аккуратным почерком. «Ты не одна, даже когда кажется, что одна. С днём рождения. Нарцисс». Ева перечитала записку дважды. «Ты не одна». Эти три слова значили больше, чем все книги мира. — Это он у букиниста нашёл, — сообщил Сигнус, плюхаясь на скамью напротив. — Обыскал всю Косую Аллею. Говорит, что ты должна знать свои корни. Я не понял, о чём он, но он был так доволен, что я решил не спорить. Сигнус загадочно улыбнулся и полез в карман мантии. Достал маленькую коробочку — деревянную, искусно вырезанную, с узором из змей и виноградных лоз. — Открой. Ева открыла. Внутри лежал амулет — серебряная змея, свернувшаяся кольцом, с изумрудными глазами. — Это Блэк-фамильное, — сказал Сигнус. — Но не украденное, не бойся. Моя мать дала разрешение. Сказала: «Если уж Слизерин выбрал эту девочку, пусть носит змею». — Но я не могу… это слишком дорого… — Можешь, — перебил Сигнус. — И будешь. Я так хочу. И Нарцисс так хочет. И Амелия. Если откажешься — обидимся все трое. Ева взяла амулет в руки. Серебро было тёплым, будто живым. Змея смотрела на неё изумрудными глазами, и ей показалось, что она… одобряет. — Спасибо, — сказала она. — Я буду носить. — Лучше не снимай, — посоветовал Сигнус. — Это сильный амулет. От сглаза и от дураков. Амелия хмыкнула и покосилась на Сигнуса. Тот сделал вид, что не заметил. Вечером, когда занятия закончились, друзья собрались в Выручай-комнате. Амелия притащила пирог — настоящий, с кремом, который эльфы испекли по её особой просьбе. Нарцисс принёс тыквенный сок — свежевыжатый, с корицей. Сигнус — свечи, которые горели золотым, а не обычным светом. — Это мамины, — пояснил он. — Она их для особых случаев зажигает. Я спёр одну на время. — Ты спёр свечу у матери? — ужаснулся Нарцисс. — Я одолжил, — поправил Сигнус. — Потом верну. Она даже не заметит. Они сидели вчетвером, ели пирог, пили сок, и Ева чувствовала себя как никогда хорошо. После пирога Амелия достала ещё один свёрток — маленький, плоский. — Это от профессора Дамблдора, — сказала она, протягивая Еве. — Он попросил меня передать. Сказал, что хотел вручить лично, но не хотел привлекать внимания. Ева развернула свёрток. Внутри оказалась фотография — старая, чёрно-белая, с зазубренными краями. На ней была женщина с длинными вьющимися волосами и глазами хамелеонами. На обороте была надпись «Вишневская Е. В. Париж, 1903 год. Она была моей подругой. Она была сильной. Как и вы, Ева. А.Д.» Её бабушка. Молодая. Живая. Ей там было лет семнадцать — высокая, худая, с тонкими пальцами, которые на фотографии ещё не были чёрными. Только на кончиках — лёгкая тень, предвестник того, что придёт позже. Ева прижала фотографию к груди. Золотые нити внутри запели — тихо, светло, благодарно. — Дамблдор знал твою бабушку? — изумился Нарцисс. — Похоже, что да, — сказала Ева. — Я не знала… — В мире магии всё связано, — философски заметил Сигнус. — Особенно если у тебя необычный дар. Ева не стала уточнять, что он имеет в виду. Не стала говорить, что её дар — не просто необычный, а пугающий. Что она видит мёртвых. Что иногда они говорят с ней так громко, что она не слышит живых. Но об этом — молчок. Ни слова. Даже друзьям. Они сидели ещё долго, говорили о пустяках — о профессорах, о предстоящем Хэллоуине, о том, кто кого боится в Запретном лесу. Амелия уснула на плече у Евы, Нарцисс задремал в кресле, подложив под голову мантию. Блэк тихо перелистывал книгу, которую Ева отложила в сторону. — Знаешь, — сказал он, когда остальные уснули. — Я рад, что мы встретились. Ты… другая, Ева. Не как все. — Это плохо? — Это хорошо, — он улыбнулся. — Мир слишком серый без таких, как ты. — Слишком серый? — переспросила Ева. — Как мои волосы? Сигнус проигнорировал ее попытку пошутить. — Война, знаешь ли. Даже в магическом мире. Все боятся. Все смотрят в сторону. А ты — нет. Ты идёшь вперёд, даже когда страшно. Ева промолчала. Потому что не могла сказать правду — ей всегда страшно. Просто она научилась не показывать. — С днём рождения, Ева, — сказал Сиг. — Пусть этот год будет лучше всех предыдущих. — Спасибо, — ответила она.

***

На следующее утро, когда Ева вышла из спальни, в гостиной Слизерина у камина её ждало письмо. Не хогвартское — с совиной почтой. Другое. Конверт из тяжёлой чёрной бумаги, запечатанный сургучом с оттиском — треугольник с кругом, разделённым напополам. Ева узнала этот символ. Гриндевальд показывал его ей однажды, небрежно, будто невзначай. «Моя метка. Скоро её будет знать весь мир». Она огляделась. В гостиной было несколько человек — старшекурсники читали газеты, первокурсники возились с домашним заданием. Никто не смотрел в её сторону. Она взяла конверт, спрятала в карман мантии и вышла в коридор. Потом — в пустой класс на третьем этаже, где мёртвые шептали тихо, понимая, что им лучше замолчать. Письмо было коротким. Всего несколько строк, написанных чёрными чернилами, которые, казалось, впивались в пергамент. «С днём рождения, Ева. Тебе двенадцать. Ты стала старше. И сильнее. Я знаю, что ты в Хогвартсе. Знаю, что ты учишься. Знаю, что у тебя появились друзья. Это хорошо. Друзья делают нас сильнее — или слабее. Выбор за тобой. Я не могу приехать. Не могу написать чаще. Но знай — я слежу. Я всегда рядом. Твой подарок ждёт тебя в Выручай-комнате. Я попросил кое-кого передать. Не бойся. Это не опасно. Просто — напоминание о том, кто ты есть на самом деле. Береги себя. Ты нужна мне. И не только мне. Г.Г.» Ева перечитала письмо трижды. Потом сожгла его взглядом — не магией, а просто силой воли. Она умела это делать — сжигать плохие воспоминания, опасные улики, всё, что могло выдать её настоящую сущность. Она пошла в Выручай-комнату. Место появилось сразу — стоило только пройти три раза мимо гобелена с Варнавой Взрюченным и подумать о комнате, где можно побыть одной. Ева вошла и замерла. Посреди комнаты, на столе, стояла шкатулка. Чёрное дерево, инкрустированное серебром. На крышке — змея, свернувшаяся кольцом, как на амулете Сигнуса, но другая. Живая. Настоящая. Ева открыла шкатулку. Внутри лежал кинжал. Небольшой, изящный, с рукоятью из слоновой кости и лезвием, на котором при свете выступали странные руны. Ева не знала этого языка, но чувствовала — он древний. И мощный. Рядом с кинжалом — пергамент. Тот же почерк. «Этот кинжал режет не плоть. Он режет память. Не бойся — не твою. Чужую. Если кто-то попытается прочитать твои мысли, украсть твои воспоминания — один порез, и они исчезнут навсегда. Пользуйся с осторожностью. И никогда не храни его в спальне — найдут. С днём рождения, Ева. Г.» Ева взяла кинжал в руки. Он был лёгким — почти невесомым. И тёплым, как живой. Она не знала, радоваться или бояться. Подарок от Гриндевальда — это не подарок. Это напоминание. Цепь на шее, которую нельзя снять. Но, чёрт возьми, кинжал был красивым. Она спрятала его в карман — в тот же, где лежал амулет Сигнуса. Серебро и кость соприкоснулись, и Еве показалось, что мир на секунду изменился. Стал острее. Ярче. Опаснее. Она вышла из Выручай-комнаты и пошла на завтрак. Амелия ждала её с чашкой горячего шоколада. — Ты куда-то пропадала, — сказала она. — Пыталась найти тихое место, — ответила Ева. — Голоса сегодня громкие. Амелия не стала уточнять. Она привыкла. Привыкла к тому, что Ева иногда исчезает. Привыкла к тому, что она не говорит, куда и зачем. Привыкла к тому, что её подруга — странная. Ева сделала глоток шоколада и улыбнулась. Своим. Для себя. Альбус смотрел на эту девочку и сожалел. «Что ты наделала, Ева Васильевна? — подумал Дамблдор. — Зачем ты связалась с ним? И почему твоя внучка теперь платит за твои ошибки?» Фоукс тихо запел на своей жердочке, и боль в груди старого волшебника на мгновение утихла. Он знал ответ. Потому что сам связался с Гриндевальдом когда-то. Потому что сам платил за свои ошибки каждый день.

***

Замок в Самайн был великолепен. Повсюду были украшения. И Кёниг могла бы этим по-настоящему насладиться, если бы ни гребаные мертвецы в бошке. Она провалялась весь день в лазарете. Утром она смогла их успокоить, но вечером они стали совсем бесконтрольными. Ева вернулась в спальню для девочек за пять минут до отбоя и сразу вырубилась. — Открой глаза, внучка. Ева вздрогнула. Голос был низким, спокойным, с лёгкой хрипотцой — и таким родным, что сердце сжалось. Она никогда не слышала его раньше. Но узнала. Как узнают мелодию, которую пели в колыбели, хотя не могут вспомнить слов. Она открыла глаза. И увидела. Комната исчезла. Вместо неё — бесконечное поле, залитое лунным светом. Трава серебрилась под ногами, а вдалеке, у края земли, стояла девушка. Шестнадцать лет. Не больше. Высокая, худая, с той же тонкой фигурой, что и у Евы — та же порода, та же кость. Волосы цвета осеннего дуба, кудрявые, спадают до лопаток. Глаза странные — не карие, не зелёные, а хамелеонные: хэйзел, меняющие оттенок в зависимости от света. Кожа с золотым отливом, будто её коснулось вечное лето. И руки. Ева заметила их сразу — длинные пальцы, изящные, но кончики… кончики были чёрными. Не грязными — прожжёнными. Будто сама тьма въелась в кожу, пропитала её, стала частью плоти. Чёрные пальцы на молодом теле — страшно и красиво одновременно. Это была девушка с фотографии. Бабушка. Девушка улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что Ева заплакала, сама не заметив как. — Не плачь, — сказала девушка, шагнув ближе. — У нас мало времени. Я пришла не для того, чтобы тебя расстраивать. — Бабушка? — прошептала Ева, не веря своим глазам. — Ева Васильевна, — кивнула та. — Ты названа в мою честь. И ты очень похожа на неё, знаешь? — На кого? — На свою маму. — Бабушка протянула руку и коснулась щеки Евы — ладонь была тёплой, живой, хотя Ева знала: перед ней мёртвая. Чёрные пальцы нежно, почти бережно легли на бледную кожу. — У неё были такие же глаза, как у тебя. Та же боль. Та же сила. И та же способность любить тех, кто этого не заслуживает. А вот внешность… — она склонила голову, разглядывая серебряные волосы внучки, — внешность ты взяла откуда-то ещё. У нас в роду седых не было. Ты особенная даже среди нас. — Вы так молоды, — выдохнула Ева. — Я прихожу такой, какой запомнила себя, — ответила бабушка. — Мне было шестнадцать, когда я поняла, кто я есть. Когда надела кольцо в первый раз. Когда чёрная магия впервые коснулась моих пальцев и не отпустила уже никогда. Она подняла руки, показывая чёрные кончики. — Это плата за силу, Ева. Каждое тёмное заклинание оставляет след. Я не жалею. Но ты пока не готова к такой цене. Ева хотела спросить о родителях, которых не помнила, о том, почему её мать не научила её ничему, о Гриндевальде и Дамблдоре — но бабушка поднесла палец к губам. — Не сейчас. Вопросов будет много, ответов — мало. Слушай. Она села на траву, жестом приглашая Еву сесть рядом. Ева опустилась на колени, чувствуя, как серебристая трава щекочет ладони. — Твой дар, — сказала бабушка. — Он не только от меня. Он от древней крови. От тех, кто жил в лесах задолго до того, как люди построили первые дома. Ты видишь будущее. Ты слышишь мёртвых. Но ты используешь только малую часть того, на что способна. — Гриндевальд учил меня… — начала Ева. — Гриндевальд научил тебя не сходить с ума, — перебила бабушка. — Он дал тебе щит. Он научил терпеть боль и не бояться голосов. Это много. Но этого недостаточно. Твоя сила спит, Ева. Она дремлет в твоей крови, как зверь в зимней спячке. Его можно разбудить. И тогда ты перестанешь просто видеть будущее — ты начнёшь его менять. Ева молчала, переваривая услышанное. — Твоя мать, — продолжила бабушка, и в голосе её промелькнула горечь, — твоя мать была слабой. Не потому, что у неё не было дара. Он был — сильный, яркий, может быть, даже сильнее моего. Но она испугалась. Она встретила твоего отца, Карла, и решила, что тихая жизнь без магии лучше, чем вечная битва с голосами в голове. Она забила на свой дар. Заперла его в сундук и выбросила ключ. — Она умерла, — тихо сказала Ева. — Да. Не от магии — от бомбы. Как и твой отец. Обычная война, обычная смерть. Ничего героического. Ничего магического. Просто — конец. Бабушка помолчала, глядя куда-то вдаль, сквозь серебристое поле. — А я умерла от старости, — сказала она. — Через три года после того, как твоя мать вышла замуж. Я видела её выбор. Я пыталась её переубедить. Но она не слушала. Она хотела быть нормальной. А нормальные, Ева, умирают первыми. Но я приняла ее выбор. Она повернулась к внучке, и её глаза-хамелеоны потемнели, стали цвета болотной тины. — Ты не должна повторить её ошибку. Ты должна стать сильнее. Настолько сильной, чтобы никто — ни фюрер, ни Гриндевальд, ни кто-либо ещё — не мог тобой командовать. — Как? — прошептала Ева. — Ты должна поехать в Россию. Туда, где леса стоят стеной, а тропинки сами заводят путников в чащобу. Где избы стоят на курьих ногах, а печи сами рассказывают сказки. Ева замерла. — Избы на курьих ногах? — переспросила она. — Но это же… легенды. — Всё, во что верят, становится правдой, — ответила бабушка. — Особенно магия. Особенно старая магия. Та, что помнит, как мир создавался. Она взяла руки Евы в свои. Чёрные пальцы сомкнулись вокруг бледных, и от них исходил слабый золотистый свет — такой же, как нити внутри самой Евы. — У меня была подруга, — сказала бабушка. — Мы познакомились, когда мне было семнадцать, а ей — уже за тысячу. Она живёт в лесу, в самой глухой его части. Её не любят местные, потому что боятся. А она не любит гостей, потому что устала от людской глупости. Но для меня — она открыла дверь. И для тебя откроет. — Как её зовут? — спросила Ева. Бабушка улыбнулась — и в этой улыбке было что-то древнее, мудрое, чуть насмешливое. — Имя ей не нужно. Когда доберёшься до леса — иди на звук. На треск веток. На запах пирогов и дыма. Она сама тебя найдёт. Или не найдёт — если ты ей не понравишься. Но ты понравишься. Ты моя внучка. И потом, — бабушка хитро прищурилась, — Ты кое-что умеешь. Ей будет любопытно. — А если я не найду её? — спросила Ева. — Если не смогу уехать? Гриндевальд… — Гриндевальд — не твоя судьба, — перебила бабушка, и голос её стал твёрже. — Он твой учитель. Твой союзник. Может быть, даже что-то большее, когда ты вырастешь. Но он не даст тебе того, что даст она. Она усилит твой дар. Разбудит зверя в твоей крови. А Гриндевальд… он просто поможет тебе выжить. Но выжить — это не значит жить. Она отпустила руки Евы и поднялась. Трава под ней не примялась — будто она была тенью, сном. — Мне пора, — сказала бабушка. — Мёртвым нельзя долго задерживаться у живых. Я и так перешагнула черту, потому что люблю тебя, Ева. Потому что не успела при жизни. Потому что ты — моя кровь. Моя гордость. Моя надежда. — Я не хочу, чтобы вы уходили, — прошептала Ева, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. — Я только что вас нашла. — Ты найдёшь меня снова, — бабушка наклонилась и поцеловала её в лоб. Губы были тёплыми, как летнее утро. Чёрные пальцы на секунду задержались на её щеке. — Я всегда с тобой. В твоей крови. В твоём даре. В каждом сне, где тебе тепло. Она начала отдаляться — не уходя, а растворяясь, как утренний туман. Ева вскочила, протянула руки, но бабушка уже таяла, превращаясь в золотую пыль. — Бабушка! — крикнула Ева. — Как мне найти её? Подругу? Хотя бы направление! Голос донёсся уже издалека, тихий, как шелест листьев: — Иди на северо-восток. За Урал. В леса, где берёзы плачут смолой. Спроси у старой ивы у развилки трёх дорог. Она покажет путь. А та, кого ты ищешь, живёт в избушке, которая сама ходит. Не бойся. Она любит пироги и честные вопросы. И не ест детей. Уже давно. Последние слова прозвучали с лёгким смешком — и бабушка исчезла. Ева осталась одна на серебристом поле. Потом поле растаяло, и она снова лежала в своей кровати под зелёным балдахином. За окном всё так же падал снег. На подушке блестела одинокая золотая нить — не от её палочки, не от её дара. От бабушки. Ева сжала её в кулаке и прошептала в темноту: — Я найду. Я обещаю. А где-то далеко, за Уралом, в лесу, где берёзы плачут смолой, старая избушка на курьих ногах вдруг вздрогнула и повернулась к востоку. Хозяйка, сидевшая на печи, открыла один глаз — жёлтый, как у филина — и усмехнулась беззубым ртом. — Гости будут, — прошамкала она в пустоту. — Девчонка. Белокурая. Интереснааая. Кровь помню. Та ещё была ведьма. Печь согласно загудела. А за окном, среди вековых сосен, завыл ветер — то ли волк, то ли сама старая магия чуяла приближение новой истории.