А что мертвые говорят?

— ... А потом Нарцисс ему говорит: «А мамаша твоя тоже зельями пользовалась во время твоего зачатия?» Эй, Ева, ты меня вообще слушаешь? Кёниг не слушала. За весь этот день, она вообще ничего не слушала. Причиной ее головной боли, по причине которой она и не присутствовала сегодня на занятиях, а провалялась в больничном крыле, стал заносчивый мальчишка с пятого курса Слизерина, по совместительству их староста. Во время их короткого диалога, в течение которого (Том, кажется?) пытался ей угрожать. Но дело было не в этом. Ева не боялась его угроз, она боялась того, чем он станет.

***

Третье октября 1942 года выдалось на удивление спокойным. В Хогвартсе, который всегда жил по своим законам, военное время ощущалось лишь в редких письмах из дома да в тревожных шёпотах старшекурсников, чьи родители работали в Министерстве. Но для первокурсников замок оставался сказкой — тёплой, надёжной, вечной. Ева Кёниг вписалась в эту сказку так естественно, будто родилась в ней. За первый месяц учёбы она не получила ни одной оценки ниже «Превосходно». Профессор Дамблдор на трансфигурации хвалил её редко, но метко — одного его кивка хватало, чтобы Ева почувствовала: она на правильном пути. Слизнорт на зельях уже реже ставил ей в пример Реддла, а профессор Вилкост на Защите от тёмных искусств после ряда, удачно выполненных заклинаний лишь хмыкнул и сказал: «В Хогвартсе есть дуэльный клуб, мисс Кёниг. Обычно первокурсников не берут, но у вас явно есть потенциал, приходите в понедельник, если не растеряете его». Она не растеряла. Она впитывала знания как губка, но без лишней суеты. Не лезла вперёд, не хвасталась, не задирала нос перед однокурсниками. Помогала тем, кто отставал. Тихая, спокойная, с зелёными глазами — яркими, как молодая листва, и с одной странной деталью, которую замечали все, но никто не решался спросить: её волосы. Не крашеные, не выбеленные — настоящие, серебряные, как иней на утренней траве. Они делала Еву похожей на человека, который буйствовал в Европе и вводил в ужас одним своим именем. Слизеринцы уже привыкли к ней. Поговаривали, что она из приюта, что её фамилия выдуманная, что она вообще неизвестно кто. Но это только добавляло ей ореола загадочности. Она была восходящей звездой. И звёзды, как известно, привлекают внимание не только добрых людей. В подземельях Слизерина, в гостиной с видом на Чёрное озеро, у камина, где пламя отбрасывало зелёные блики на мраморные стены, сидел Том Реддл. Тёмные волосы зачёсаны назад, скулы остры, глаза тёмные, глубокие, без единого проблеска тепла. Он читал углублённое зельеварение. От занятия его отвлек эмоциональный диалог. Эйвери и Лестрейндж, богатенькие аристократы, палец о палец не ударившие, чтобы быть достойными из положения. Том их презирал, но они были полезны. Парни перешёптывались о чём-то своём, пока Том перелистывал страницу за страницей, делая вид, что погружён в текст. — Эта первокурсница, — сказал вдруг Эйвери, не обращаясь ни к кому конкретно. — Ну, та, с которой Слизнорт носится как с писаной торбой. — Кёниг, — подхватил Лестрейндж. — Говорят, Дамблдор ей лично помогал на первой трансфигурации. И она справилась с первой попытки. — С первой попытки? — Эйвери присвистнул. — Это даже Реддлу не удавалось. — И ещё, — добавил Лестрейндж, понижая голос, — у неё седые волос. С рождения, говорят. Она так похожа на Г... Ну сам понял. Том медленно закрыл книгу. Не хлопнул, не бросил на стол — закрыл аккуратно, пальцами, которые никогда не дрожали. И поднял глаза. — Мне не приходилось, — сказал он тихим, ровным голосом, — демонстрировать свои способности на таком примитивном материале, как спичка и иголка. В гостиной повисла тишина. Эйвери и Лестрейндж переглянулись и синхронно опустили взгляды. Они знали этот тон. Том не повышал голос, не угрожал, не кричал. Он просто говорил — и от этого становилось холоднее, чем от воды Чёрного озера. — Кёниг, — повторил Том, пробуя имя на вкус. — Немецкая фамилия. В год войны. Из приюта. Без прошлого. — Он наклонил голову, и тени от камина заиграли на его лице, делая его похожим на античную маску — прекрасную и пустую. — И при этом лучшая на курсе. Седые волосы. — Он усмехнулся одними уголками губ. — Звучит как проклятие или как дар. Что из этого, интересно, правда? — Она просто везучая, — буркнул Лестрейндж. Том посмотрел на него долгим взглядом, от которого Лестрейндж съёжился, будто его ударили. — Везучих не бывает, — сказал Том. — Бывают те, кто умеет использовать обстоятельства. И те, кто не умеет. — Он встал, поправил мантию, на которой ещё не было значка старосты — но он уже знал, что он будет. Он всегда знал. — Покажите мне её. — Что? — не понял Эйвери. — Завтра, после обеда, она идёт в библиотеку. Я хочу посмотреть на неё. Лично. Эйвери и Лестрейндж снова переглянулись, но спорить не посмели. На следующий день, в четыре часа пополудни, Ева сидела в библиотеке мадам Пинс за дальним столом, уткнувшись в «Расширенный курс трансфигурации». Она читала книгу для третьего курса — не из тщеславия, а потому, что учебник первого она уже выучила наизусть. Рядом лежала стопка пергамента с аккуратно выведенными формулами. Огонь свечи отражался в её зелёных глазах, делая их похожими на два изумруда, в глубине которых тлело что-то древнее. Она не заметила, как в библиотеку вошли трое. Как мадам Пинс подняла голову, узнала Реддла и не сказала ни слова. Видимо, мальчик как-то ее разжалобил, раз такая вредная и ворчливая особа позволяла такое поведение. Как Том подошёл к её столу и остановился в трёх шагах, не ближе — слишком умён, чтобы вторгаться в личное пространство без приглашения. — Книга для третьего курса, — сказал он. Голос был мягким, почти бархатным, но в нём чувствовался холодок, как от сквозняка в склепе. — Амбициозно для первокурсницы. Ева подняла голову. Её зелёные глаза встретились с его чёрными. Она не вздрогнула, не отвела взгляд, не покраснела. Посмотрела спокойно — так смотрят на того, кто ещё не заслужил ни страха, ни восхищения. Седая прядь упала на лоб, и в свете свечей засияла, как расплавленное серебро. — Мне нравится читать вперёд, — сказала она просто. — Это помогает не скучать на уроках. Том приподнял бровь. Это было едва заметное движение. Затем улыбнулся и протянул руку. — Том Реддл, — представился он, хотя она не спрашивала. — Староста. Пятый курс. — Я знаю, кто ты, — ответила Ева. — О тебе говорят. — И что же говорят? — Что ты — лучший ученик Хогвартса за последние сто лет. — Она чуть склонила голову набок, изучая его. Седая прядь соскользнула ещё ниже, почти закрыв глаз. Ева откинула её движением, которое показалось Тому небрежным, но на самом деле было точным, выверенным. — И что тебе не стоит доверять. Этого Ева, конечно, не слышала. В Хогвартсе все отзывались о нем исключительно положительно. Обходительный, красивый мальчик, умный не по годам, амбициозный. Но Ева видела его насквозь, буквально. Нити были почти живыми. Вовсе не горели , лишь отдавали желтым оттенком, даже не шевелились. Это было хуже чем у Гриндевальда, это было хуже, чем у Дамблдора. Любопытство перекрыло инстинкты самосохранения. Оно же и спровоцировало желание заглянуть в будущее, но для этого ей нужно было еще раз, хотя бы немного задеть его. Ей нужен был физический контакт. Позади Тома Эйвери и Лестрейндж замерли. Никто — никто! — не говорил Тому Реддлу таких вещей в лицо. По крайней мере, те, кто после этого мог ещё говорить. Но Том улыбнулся. Это была не добрая улыбка, не тёплая — скорее, та, которой хищник дарит добыче перед тем, как начать игру. — Острый язычок, — сказал он. — Это похвально. Но советую, не делать поспешных выводов. Вера в сплетни - неудовлетворительный результат работы вашего мозга. Он взял со стола её перо — простое, без украшений — и покрутил в длинных бледных пальцах. «То, что нужно.» — Подумала ева. Том потрогал перо. Её перо. — Вы говорите по-немецки, мисс Кёниг? — спросил он вдруг. — Судя по фамилии. — Говорю, — ответила Ева. — Но это не значит, что я согласна с тем, что происходит там сейчас. Том вернул перо на место. Наклонился чуть ближе — так, чтобы она почувствовала его дыхание: холодное, без запаха, как у змеи. Его чёрные глаза впились в её зелёные, изучая, сканируя, раздевая душу на части. А потом его взгляд скользнул выше, задержался на седой пряди. — Седые волосы, — сказал он тихо, почти мурлыча. — В одиннадцать лет. Это не бывает просто так. — Он помолчал. — Что с вами случилось, мисс Кёниг? Или что вы сделали? — Ничего, — ответила Ева ровно. — Я просто родилась такой. — Никто не рождается с сединой, — сказал Том. — Это метка. Я знаю, о чём говорю. Он выпрямился и, не прощаясь, вышел из библиотеки. Эйвери и Лестрейндж потянулись за ним, бросив на Еву короткие, почти сочувственные взгляды — они уже знали, что Том не забывает тех, кто его заинтриговал. И не прощает тех, кто говорит правду. Ева осталась сидеть. Она смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как по спине ползёт холод — не от сквозняка, а от того, что только что коснулось её взглядом. Она не знала, кто такой Том Реддл на самом деле. Но её интуиция, которая никогда не подводила, шептала одно слово: «Опасность». Она провела пальцами по седой голове. Ее волосы были белыми с самого рождения, Ева это знала наверняка. Девочка страшно комплексовала по этому поводу, дети ее дразнили, а взрослые смотрели с такой жалостью, что хотелось блевать. Мама, конечно, пыталась объяснить дочери, что ее изюминка, особенность, которой больше ни у кого нет, но это слабо помогало. И только после «Волчьего логова» Ева перестала стыдиться своей особенности. Не потому что приняла себя. Нет. Просто потому что времени на комплексы не осталось. Это была далеко не самая большая проблема в её жизни. И Кёниг просто о ней забыла. На время. Но вот она в школе, и все началось по новой. «И чего они пристали к моим волосам? Разве в магическом мире это так уж необычно?» Она посмотрела на перо, которое Том вертел в пальцах. Ей нужно настроиться, чтобы посмотреть его будущее. Но не здесь, не в библиотеке. Ева закинула вещи и перо в сумку и двинулась к выходу.

***

Змея безобразных размеров, шепот в трубах. Вспышка. Младенец, бездыханная женщина на полу. Вспышка. Длинный стол, люди в масках. Вспышка. Красивый, высокий молодой человек с красными глазами. Вспышка. Высокий трон, на нем до боли знакомая девушка: зеленые глаза, белые волосы по грудь. Но во взгляде гремучая смесь одержимости, веселья и злобы. Вспышка. Парень направляет на девушку палочку. Вспышка. Уродливое существо без носа. Оно убивает людей, трупы гниющей дорожкой покрывают землю. Вспышка. Ева быстро дышала. Ее грудь беспокойно поднималась и опускалась. В голове пульсировало. Она слишком много посмотрела, слишком много сил потратила. Но волновало отнюдь не это. В голове была лишь одна мысль: «Я должна изменить свою судьбу.»

***

— Ева-а-а-а, ты меня слышишь? — Амелия уже десять секунд щёлкала пальцами перед ее лицом. — Да что с тобой творится? Ты сама не своя. Тебе разве не стало лучше? — Все хорошо, Амелия, просто задумалась. Ты что-то говорила про Нарцисса? — Да я уже все рассказала. Попало ему знатно, конечно. Ты бы видела лицо Слизнорта, он та-а-ак покраснел, его прям распидо... — Кхэ-кхэм. – Сзади раздался кашель. Упомянутый ранее профессор смотрел на Амелию со злобой и возмущением. На пухлом лице этого показушно приветливого человека, эмоции, совсем ему несвойственные, смотрелись крайне забавно. Ева держалась как могла, она даже укоризненно посмотрела на подругу, но один маленький смешок все же скользнул по ее губам. — Да как вы можете! Юные леди! Как вам не стыдно? Минус десять баллов за неуважение к преподавателю с каждой. И минус пять баллов за употребление нецензурной лексики в стенах школы с вас, мисс Дункан! Видно было, что профессор хотел сказать что-то еще, но тихий смешок со спины его прервал. Привычный спокойный голос сказал: — Это просто дети, Гораций. Не обижайтесь на них. Я уверен, они Вас уважают.— Дамблдор подмигнул нам, уволя в сторону профессора зельеварения. Как только спины профессоров скрылись за поворотом, девочки засмеялись.

***

— Ты уверена, Амелия? Ева сидела на подоконнике в одной из северных башен, свесив ноги вниз. За окном серебрилось Чёрное озеро, а над ним — низкое октябрьское небо, серое и тяжёлое, готовое вот-вот разразиться дождём. Она чувствовала себя хорошо — голова больше не болела, и мадам Помфри наконец выпустила её из лазарета с напутствием «не переутомляться». Как будто это было возможно — не переутомляться, когда увидела свое будущее в чужой судьбе. — Да, Ева, — Амелия стояла напротив, прислонившись к каменной стене. Её кудрявые волосы сегодня были особенно непослушными — выбивались из пучка и падали на лицо. Она сдувала их снова и снова, но они не слушались. — Они мои друзья. И я хочу, чтобы они были и твоими друзьями тоже. — Когда ты успела с ними сблизиться?— спросила Ева. — Пока ты лежала в лазарете, — пожала плечами Амелия. — И этого хватило, чтобы понять, что они нормальные ребята. — А по твоим рассказам так не скажешь. — Напомнила историю про Слизнорта Кёниг. — Ты сделала неверные выводы. Они ве-се-лы-е. С ними круто. Тебе понравится, вот увидишь. Ева промолчала. Она не любила новых людей. Слишком много секретов приходилось прятать, слишком много масок надевать. С Амелией было легко — та не задавала лишних вопросов, принимала её молчание, не лезла в душу. Но двое незнакомых парней? Это уже сложнее. — Расскажи о них, — попросила Ева. Амелия оживилась. Глаза её загорелись, веснушки будто заплясали на щеках. — Нарцисс — это такой… солнечный, что ли. Весёлый, дружелюбный, остроумный. Он всё время шутит, но не противно, а смешно. И он умеет слушать. По-настоящему. Не просто кивает, а слышит. Мы с ним проговорили часа два, и я не заметила, как время прошло. — А Сигнус? — Сигнус — другой. Саркастичный. Но не злой. Знаешь, когда человек говорит колкости, но в них нет яда? Он такой. Он подкалывает Нарцисса каждые пять минут, и они вечно спорят, но при этом — видно, что они друг за друга горой. Их семьи дружат, они с детства дружат, Блэки и Браун. — Блэки, — повторила Ева. — Ты говорила, что твой отец… — Да, — Амелия перебила, но без раздражения. — Сигнус — мой кузен. По отцовской линии. Мы это выяснили случайно, когда я сказала свою фамилию. Он не знал обо мне. Его мать — одна из систер Блэк. А мой отец — Ликорис Блэк, его дядя. Получается, мы родня. Но он не смотрит на меня свысока из-за того, что я… ну, не совсем законная. Наоборот — Сигнус сказал: «Какая разница, кто твой отец? Главное, кто ты». И Нарцисс кивнул. Ева задумалась. Блэки. Старая чистокровная семья, известная своей гордостью и консервативными взглядами. И этот парень — принимает полукровку без вопросов? Принимает её саму — Еву, про которую никто ничего не знает? — Ладно, — сказала она. — Давай встретимся. — Правда? — Амелия просияла. — Но не здесь, — Ева спрыгнула с подоконника. — Я знаю одно место. Там никто не помешает. И если они окажутся… не теми, за кого себя выдают, я смогу уйти незаметно. — Они не нормальные, — уверенно сказала Амелия. — Но хорошо. Где? — На восьмом этаже. Напротив гобелена с Варнавой Взрюченным. Ты знаешь этого дурачка? Ну, который пытается научить троллей танцевать? Амелия кивнула. — Иди туда. Я скажу им. Во сколько? — В шесть. И передай, пусть никому ничего не говорят. Место — секретное. — Я поняла, — Амелия уже бежала к двери. — В шесть! Не опаздывай! Она вылетела из башни, оставив Еву одну. — Не опаздывай, — повторила Ева тихо. — Будто я когда-нибудь опаздываю.

***

В шесть часов вечера Ева стояла на восьмом этаже, перед гобеленом с Варнавой Взрюченным. Дурачок на гобелене как раз пытался объяснить трём троллям, что танцевать вальс нужно не ногами, а головами. Тролли выглядели озадаченными. Ева прошла мимо гобелена три раза, думая: «Мне нужно место, где никто не подслушает. Где можно поговорить спокойно. Где мы будем в безопасности». На третий раз на стене появилась дверь. Тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой. Она открыла её и вошла. Внутри оказалась гостиная — точь-в-точь как дома, в Нурменгарде, только меньше и уютнее. Камин, в котором уже горел огонь. Три кресла, кровать и диван. Стол с чайником и чашками. И окно — огромное, во всю стену, с видом на горы, хотя на восьмом этаже никаких гор быть не могло. — Удобно, — сказала Ева вслух. Она села в кресло у камина и стала ждать. Шаги за дверью раздались минут через пять. Голоса — два, потом Амелин, самый звонкий. — Сюда? — спросил один, низкий. — Сюда, — ответила Амелия. Дверь открылась, и в комнату вошли трое. Впереди — Амелия, сияющая, с выбившимися кудряшками. За ней — блондин с зелёными глазами, как у самой Евы. Но его взгляд — яркий, живой, будто весенняя трава, отличался от ее слишком значительно, делая оттенок визуально более светлым, чем у Кёниг. Он улыбался. Широко, открыто, дружелюбно. В этой улыбке не было ничего притворного — только искреннее любопытство и желание понравиться. За ним — брюнет с кудрявыми волосами и голубыми глазами. Тоже улыбался, но иначе — с лёгкой насмешкой, будто всё вокруг было забавным спектаклем, а он — единственным зрителем, который понимает шутку. — Нарцисс, — представился блондин, подходя к Еве и протягивая руку. — Браун. Но можно просто Нарцисс. Я не люблю официальности. — А я люблю, — сказал брюнет, падая в кресло. — Сигнус. Блэк. Только не называйте меня Сигом. Терпеть не могу. — Он врёт, — улыбнулся Нарцисс. — Его все называют Сигом. Он просто притворяется. — Не притворяюсь, — возразил Сигнус, закатывая голубые глаза. — Я страдаю. Ева пожала руку Нарциссу. Ладонь у него была тёплая, рукопожатие крепкое — как у взрослого, не как у ребёнка. — Ева, — сказала она. — Просто Ева. — Знаем, — кивнул Нарцисс, садясь в кресло напротив. — Амелия рассказала. Ну, не всё. Только что ты учишься лучше всех и что с тобой интересно. — А ещё что у тебя седые волосы, — добавил Сигнус. — Это я и сам вижу. Выглядит эффектно. Ты специально покрасила? — Сиг, — предостерегающе сказал Нарцисс. — Что? Я вежливо спросил. — Нет, — ответила Ева. — Не специально. Они такие с рождения. — Повезло, — заключил Сигнус. — Мне бы такие. А то мои — вечно путаются, и никто не принимает всерьёз. — Тебя не принимают всерьёз из-за твоего характера, а не из-за волос, — заметил Нарцисс, но без злости. Скорее — с привычной, отточенной годами нежности. — Это тоже, — согласился Сигнус. Амелия села на диван, скрестив ноги по-турецки. — Ну как? — спросила она, глядя на Еву. — Я же говорила, они нормальные. — Я ещё не решила, — ответила Ева, но в голосе её не было холода. Скорее — осторожность. — Но место я выбрала правильно. Никто не подслушает. — И что это за место? — спросил Сигнус, оглядывая комнату. — Я такого в Хогвартсе не видел. — Выручай-комната, — сказала Ева. — Появляется, когда нужно. И даёт то, что просишь. — Надо запомнить, — кивнул Сигнус. — Пригодится. — Пригодится, — согласился Нарцисс. — Но только если нас сюда будут звать. Он посмотрел на Еву. Его зелёные глаза были серьёзны, но в уголках губ пряталась улыбка. — Ну что, Ева? — спросил он. — Возьмёшь нас в компанию? — Вы уже в компании, — ответила Ева. — В компании Амелии. А я — сама по себе. — Неправда, — сказала Амелия. — Ты с нами. Просто привыкаешь. Ева помолчала. Посмотрела на Нарцисса — открытого, дружелюбного, улыбчивого. На Сигнуса — саркастичного, с притаившейся хитринкой в голубых глазах, которые смотрели внимательно и чуть насмешливо. На Амелию — верную, нетерпеливую, солнечную. — Ладно, — сказала она. — Давайте чай пить. — Это согласие? — уточнил Сигнус. — Это перемирие, — ответила Ева. — А дальше посмотрим. Нарцисс рассмеялся — звонко, по-мальчишески, совсем не так, как подобает чистокровному наследнику. — Перемирие — это начало дружбы, — сказал он. — Я читал в учебниках по истории магии. — Ты читал учебники по истории магии? — притворно ужаснулся Сигнус. — Добровольно? — Иногда это полезно. — Иногда — это никогда. Они заспорили — легко, беззлобно, перебивая друг друга. Амелия влезла в их разговор, подливая масла в огонь. А Ева сидела в кресле у камина, сжимая в руках тёплую чашку, и чувствовала, как золотые нити внутри пульсируют — спокойно, ровно, без тревоги. Может быть, Амелия была права. Может быть, эти двое действительно стоили того. По крайней мере, сейчас она не вспоминала о пророчестве, о Гриндевальде, об армии в собственной голове. Еве просто было хорошо. У нее есть друзья.

***

Они проговорили так добрые 2 часа, пока Ева деликатно не намекнула, что вообще-то уже поздно, а ей еще конспект по чарам делать. Мальчики без лишних вопросов попрощались и ушли. А Амелия и Ева остались одни в Выручай-комнате. Ева стояла у окна — вернее, у того места, где должно было быть окно: Выручай-комната создала иллюзию закатного неба над горами, хотя снаружи уже давно была тьма. — Ева, куды ты периодически улетаешь? Откуда ты вообще? Расскажи мне. Но если не хочешь, то я пойму. Ева молчала. Её зелёные глаза смотрели на вымышленные горы. — Что ты хочешь знать? — Хрипло сказала Кёниг. — Все, что ты захочешь мне сказать. Ева чувствовала, как правда жжёт изнутри. Как каждое слово, которое она собиралась сказать, было правдой — но не всей. Часть правды придётся похоронить так глубоко, чтобы никто никогда не нашёл. Даже Амелия. Даже под страхом смерти. «Ты не можешь, — шептал внутренний голос голосом Гриндевальда. — Никто не должен знать. Никогда». — Ты знаешь, что я из приюта, — начала Ева тихо. Слова давались ей с трудом, как будто она перекатывала во рту битое стекло. — Но это не вся правда. Амелия отложила лакричную палочку и посмотрела на подругу внимательно. — Моя мать умерла шесть месяцев назад, — сказала Ева. — В июне. Перед тем как я приехала в Хогвартс. — Ева... — Амелия подалась вперёд. — Ты не говорила... — Не могла, — перебила Ева. Голос её дрогнул, но она сжала кулаки и продолжила. — Не могла. И до сих пор не могу. Но я хочу. Хоть кому-то. «Хоть кому-то, кто не продаст меня Гриндевальду. Хоть кому-то, кто не будет мной манипулировать. Хоть кому-то, кто просто обнимет и не спросит, почему у меня седые волосы в одиннадцать лет». Она глубоко вздохнула. Седая прядь упала на лоб. Ева машинально убрала её — этот жест она повторяла сотни раз, но сейчас он был другим. Сейчас он был как молитва. — Мою мать звали Саша, — сказала Ева. — Саша Кёниг. Она родилась в Смоленске, в десятых. Потом уехала в Германию. Там встретила моего отца. — Твоего отца? — Карл Кёниг, — сказала Ева, и впервые за долгое время её голос стал твёрже. — Немец. Механик. На заводе работал. Добрый. Он играл на губной гармошке. Но я плохо его помню. Из обоих. — Он тоже умер? Ева кивнула. Её зелёные глаза блестели, — она так и не выплакала все свои слёзы в июне, на той проклятой границе. — Он пропал без вести под Сталинградом, — сказала Ева. — В сорок первом. Мама получила извещение, когда я была маленькая. Но она не верила. Она говорила: «Он жив, Ева. Я чувствую». — Ева помолчала. — А потом, в этом году, в марте, пришло другое письмо. Официальное. Он умер. Вернее, пропал без вести. Под Сталинградом. — Ева... — Подожди, — сказала Ева. — Это не всё. Самое страшное случилось после. Она отошла от окна и села на пол, прислонившись спиной к стене. Амелия сползла с сундука и села рядом. — После смерти отца мама решила, что мы должны уехать. Из Германии. Из этой проклятой страны, где её травили, где её называли русской свиньёй, где ей пришили жёлтую звезду. Она хотела в Швейцарию. Нейтральная земля. Безопасно. — Вы пытались перейти границу? — Да, — сказала Ева. — В июне. Мы шли ночью. Мама держала меня за руку. У неё был узелок с едой и фотография отца — единственная, где он смеётся. — Ева закрыла глаза. — Мы почти дошли. Я видела огни. Швейцарские огни. И вдруг... Она замолчала. Седая прядь упала на лицо, и Ева не убрала её. — Немецкий патруль. Пограничники. Их было двое. Они выскочили из темноты, как крысы. Фонари. Крики. Амелия взяла Еву за руку. Ева не отняла. — Они сразу поняли, кто мы. Мама — русская. Жёлтая звезда на пальто, хотя она её срезала. У меня — немецкая фамилия, но какая разница, если ты идёшь с русской? Они вырвали меня у мамы. Она кричала. Она цеплялась за меня. Один из них ударил её прикладом. Она упала и затихла. — Она... — Она была без сознания, — сказала Ева. — Я не знала, жива ли она. Я кричала. Я звала её. Но она не отвечала. — А эти двое? — Переключились на меня, — голос Евы стал чужим, металлическим. — Один схватил меня за руки. Другой начал расстёгивать ремень. Я кричала. Я звала маму. Я звала папу. Никто не пришёл. Она подняла руку. Посмотрела на свои пальцы — тонкие, белые, почти прозрачные в свете свечей. — А потом внутри меня что-то... сломалось. Или проснулось. Я не знаю. — Ева сжала кулак. — Я помню только вспышку. Белую. Ослепительную. И грохот, от которого заложило уши. А потом — бульканье. — Они... — прошептала Амелия. — Они погибли, — сказала Ева ровно. — Оба. Я не знаю как. Не знаю, что я сделала. Я очнулась на земле. Всё тело болело, будто меня переехала телега. Я не могла пошевелиться. Но я видела их. Они лежали в двух шагах. И не дышали. — Ева... — Я подползла к маме, — сказала Ева, и голос её дрогнул. — Она лежала лицом вниз. Я перевернула её. Она была тёплая. Ещё тёплая. Но не открывала глаза. Я звала её. «Мама. Мамочка. Проснись». Она не просыпалась. Ева замолчала. Свечи тихо потрескивали. За вымышленным окном светили звезды. — А потом меня вырубило, — сказала она едва слышно. — Я просто провалилась в темноту. Прямо рядом с ней. Я думала — всё. Я умру. Мы умрём вместе. «А очнулась я у Гитлера, — подумала Ева, но вслух не сказала. — Меня нашли. Притащили. Думали, я оружие. Провидица. А потом появился Гриндевальд. И забрал меня. Сказал: «Ты будешь полезна мне». И теперь я здесь. И не могу никому сказать. Даже тебе». Амелия плакала. Молча, беззвучно, слёзы текли по её веснушчатым щекам. — А она? — прошептала Амелия. — Твоя мама? — Я не знаю, что с ней стало, — сказала Ева, и это было правдой. — Я потеряла сознание. Когда очнулась — её уже не было. Мне сказали... — Она запнулась, подбирая слова. — Мне сказали, что она не выжила. — Её убили? — Я не видела, — сказала Ева. — Может быть, она умерла от удара. Может быть, её добили после. Я не знаю. Я только знаю, что она не проснулась. И я никогда больше её не увижу. «А тот, кто меня спас — или поработил — не разрешает говорить о себе. Никому. Никогда. Под страхом смерти». Амелия обняла её — крепко, по-девчоночьи, как обнимают только в одиннадцать лет, когда смерть кажется чем-то далёким, но вдруг оказывается в трёх шагах. — Как ты выжила? — прошептала Амелия. Ева замерла. Вот оно. Вопрос, на который нельзя ответить правдиво. Вопрос, который требует новой лжи. — Меня нашли, — сказала она осторожно. — Швейцарские пограничники. Услышали взрыв. Нашли меня. Я сидела на земле и не могла говорить. Они отвезли меня в приют. «Ложь. Чистая ложь. Но другая правда убьёт нас обеих». — А твои волосы... — Амелия коснулась седой пряди. — Нет, волосы были седыми с самого рождения. Мама говорила, что я особенная, поэтому и волосы необычные. Она замолчала. Ей хотелось выть от того, как много приходится скрывать. Как много правды застревает в горле, потому что один человек — один! — запретил ей быть честной. — Ты никому не расскажешь? — спросила Ева. — Клянусь, — сказала Амелия. — Пока я жива. Ева кивнула. Она знала, что Амелия не предаст. Но знала и другое: её прошлое — как тот магический взрыв на границе. Оно не останется скрытым вечно. Рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда... Она не додумала. Слишком страшно было представлять, что будет тогда. Что сделает Гриндевальд. Что сделает Дамблдор. Что сделают те, кто узнает, что она была у Гитлера. Что её воспитал тёмный волшебник. Седая прядь упала на глаза. Ева убрала её и посмотрела на вымышленное небо. Ей показалось, что за стеклом, в отражении, она увидела маму — Сашу, с её тёплыми руками и русской улыбкой. «Я справлюсь, мама, — подумала Ева. — Обещаю. Даже если для этого придётся врать всем, кого я люблю». Но внутри, глубоко-глубоко, она знала: ложь — это не защита. Это клетка. И она строит её своими руками. Каждый день. Каждое слово. Каждое «я из приюта». Она закрыла глаза и загадала желание, которое не могла произнести вслух: «Пусть однажды я смогу сказать правду. Всю. Без остатка. И не потерять никого, кто мне дорог». Свечи догорели. Выручай-комната погрузилась в полумрак. Амелия спала, положив голову на плечо Евы. А Ева сидела с открытыми глазами, смотрела в темноту и думала о том, что правда, которую она скрывает, тяжелее любой лжи, которую она произносит. Но выбора у неё не было. Никогда не было.