Фальшивый парень для свадьбы бывшего

Они вышли из универмага с двумя огромными пакетами. Чан нёс оба — Минхо даже не предлагал помочь. Омега просто сел в машину, откинулся на сиденье и выдохнул. Чан остался снаружи — загружал пакеты в багажник. Минхо смотрел на его спину через боковое зеркало и чувствовал, как внутри всё ещё гудит. Пальцы помнили запястья Чана. Губы — его ответный поцелуй. И тот рык — низкий, почти звериный, от которого у самого Минхо внутри всё перевернулось. Зачем он это сделал? Он закрыл глаза и прокрутил сцену заново. Омеги липли к Чану. Смотрели на Минхо как на мусор. Усмехались. Обсуждали его отсутствие запаха, его одежду, его никчёмность. Они говорили о нём так, будто его не было рядом. Будто он — пустое место, которое можно топтать. И Минхо… сорвался. Не потому, что хотел защитить Чана. Чан и сам бы справился. А лишь потому, что не вынес, когда при нём решают, кто он для этого альфы. Когда его стирают в ноль, даже не спрашивая. Он захотел доказать — сначала им, потом себе — что он имеет право стоять рядом. Что он не «друг», не «фанат», не «водитель». Что он тот, кто может заявить: этот альфа — его. Даже если это неправда. Даже если это просто игра. Но почему Чан ответил? Он мог вырваться. Мог оттолкнуть. Мог рассмеяться. А он зарычал — и прикусил его губу. Как будто ждал этого. Как будто хотел. Минхо открыл глаза. Чан всё ещё возился с пакетами. «Зачем я это сделал? — снова спросил он себя. — Выбесить их? Да. Доказать, что я не пустое место? Тоже да. А ещё…» Он не договорил. Потому что ответ был слишком простым и слишком страшным одновременно. Ему просто хотелось поцеловать Чана. Не ради игры. Не ради спектакля. А потому что… потому что Чан был рядом. Потому что он вступился за него перед Гильдоном. Потому что он злой, неудобный, бесячий, но — другой. Не такой, как все. И Минхо, вопреки здравому смыслу, начал к нему привыкать. — Идиот, — прошептал он себе под нос. — Ты всё испортишь. Он потёр лицо руками, пытаясь стереть эти мысли и ощущения. Водительская дверь открылась. Чан сел за руль. — Ты чего? — спросил он, глядя на Минхо. — Ничего. Просто устал, — ответил омега, отводя взгляд. Чан не поверил, но спрашивать не стал. Только завёл двигатель и выехал с парковки. Некоторое время в машине стояла тишина и легкое напряжение. Непонятно откуда взявшееся у обоих. Минхо смотрел в окно. Чан — на дорогу. — Мы великолепно справились сегодня, — сказал Чан первым. Голос был ровным, но каким-то чужим — слишком гладким, будто он читал заученный текст. — Я считаю, мы отлично смотримся вместе и почти готовы. Минхо не повернул головы, но краем глаза заметил, как пальцы Чана сжали руль сильнее, чем требовалось. — Не все так считают. И готовы к чему? — спросил он. — К свадьбе. К роли. К тому, чтобы убедить Джисона, что мы пара. — Чан помолчал. Слишком долго. — Ты был убедителен. Очень. — Ты тоже. — Спасибо. Чан произнес это ровно, но Минхо уловил — голос сел на полтона ниже, чем обычно. Альфа старался говорить спокойно, но его плечи были напряжены, а челюсть сжата. Снова молчание. Минхо чувствовал запах Чана в замкнутом пространстве машины — резкий, тревожный. Что-то напрягало альфу. Но Чан сидел прямо, смотрел на дорогу и улыбался краешками губ — натянуто, будто доказывал самому себе, что всё в порядке или играл роль на конференции. — Минхо, — Чан заговорил снова. Голос изменился — стал тише, неувереннее. Как будто каждое слово давалось ему через силу. — Они правы. — Кто? — Минхо знал ответ, но всё равно спросил. — Эти две омеги. И Гильдон. — Чан сжал челюсть, желваки заходили ходуном. Он явно не хотел это говорить. Но не мог не сказать. Потому что молчать было бы хуже. — Не в том, как они это сказали. Не в том, что они тебя… унижали. А в том, что по сути они правы. Минхо молчал. Внутри всё сжалось — не от обиды, а от понимания. — Ты не пахнешь, — продолжил Чан, глядя прямо на дорогу. Голос стал глухим, будто он выдавливал из себя каждое слово. — Ни собой. Ни мной. Если мы пара, которая восемь месяцев вместе, мы должны были… — он запнулся, сглотнул. — Мы должны были пахнуть друг другом. Это база. А ты… Он не договорил. И Минхо был благодарен за это. — У меня есть запах, — сказал Минхо тихо, без вызова. — Просто он слабый. — Я знаю. Я чувствую его, когда мы близко, — Чан наконец повернул голову. Посмотрел на Минхо. Карие глаза были серьёзными, почти мрачными. — Но моего на тебе нет. Совсем. А это значит, что любой альфа… любой, кто знает, кто спаа...был с омегой поймёт: у тебя никого не было последние… сколько? Два года? Минхо отвернулся к окну. За стеклом проплывал город — чужой, равнодушный. — Два года, — сказал он. — С тех пор как Джисон ушёл к своему жениху. Чан внезапно рыкнул и сжал руль так, что костяшки побелели. — А до этого? — альфе пришлось прочистить горло, скрывая рык за нарочитым кашлем. — Кто-то был? — До этого — Джисон. — Минхо говорил спокойно, но Чан слышал в его голосе усталость. — И Джисон в курсе, что мои спортивные подавляющие убивают запах. Даже когда мы были вместе, я пах слабо. А его запах не оседал на мне надолго. Он привык. Эта была норма. Чан слушал, и с каждой фразой его лицо становилось всё жёстче. Скулы заострились, челюсть сжалась. Он смотрел прямо на дорогу, но взгляд был тяжёлым, почти опасным. В его позе, в напряжённых плечах, в том, как он вцепился в руль, читалось что-то звериное — альфа, которого почему-то задели за живое. — Он привык, — повторил Чан слова Минхо, и в голосе скользнула едкая нотка. — К чему? Что ты, как его омега ходил без его запаха? Незащищенным? Минхо повернул голову. Посмотрел на него. — Ты сейчас о чём? Я прекрасно могу постоять за себя сам. Чан сжал челюсть. Пальцы на руле побелели ещё сильнее. — Я в курсе, что можешь. Но я говорю о том, что у некоторых альф не хватает ни опыта, ни понимания: омегу нельзя оставлять без запаха. Без защиты. Без метки. Это не вопрос статуса. Это вопрос элементарного уважения к тому, кто с тобой, и его безопасности. Это делается для того, чтобы… другие альфы не досаждали. Если альфа не может этого дать — зачем вообще начинать? Минхо молчал. Чан бросил на него короткий взгляд — и снова уставился на дорогу. — Я не знаю, что там у вас было. Не моё дело. Но если ты за два года ни разу не носил на себе его запах… значит, он делал что-то неправильно. И неважно, сколько ему лет. Опыт измеряется не цифрами. И нормальный альфа, если захочет, способен оставить свой след, даже если омега принимает подавители. Вопрос не в таблетках. Вопрос в том, насколько он вообще старался. Минхо усмехнулся — невесело, устало. — Ну и что ты предлагаешь? Чан снова замолчал. Секунду назад он был зол — сжатая челюсть, тяжёлый взгляд, пальцы, вцепившиеся в руль. А потом напряжение схлынуло. Будто он осознал, что перегнул, и альфа внутри, который требовал, рычал и настаивал, вдруг отступил. Чан моргнул, провёл рукой по лицу — и теперь его уши пылали, шея наливалась розовым, а взгляд стал рассеянным, будто он сам не ожидал от себя такой решительности. Он смотрел на дорогу, но видел явно не её. — Нужно, чтобы ты пах мной, — сказал он наконец. Голос сел, стал тише. Ни следа от прежней жёсткости. — Настоящим запахом. Не парфюмом. Не искусственно. Минхо заметил эту смену. Но не подал виду. — Классная идея, но каким образом? Чан проигнорировал сарказм, заговорил быстро, будто боялся, что передумает: — Самый простой способ — альфа контактирует с омегой постоянно. — Он запнулся. — Не обязательно заниматься сексом. — Потом, чуть твёрже: — Запах альфы обычно всегда переходит на его стаю. Минхо смотрел на его красные уши, на пылающую шею, на сжатые челюсти. — То есть ты предлагаешь мне создать с тобой стаю? И находиться с тобой постоянно? Может, мне ещё гнездо соорудить у тебя на кровати и тебя в него позвать? Мы что в XVIII веке живем? Кончики ушей Чана внезапно покраснели ещё больше. — Нет, ничего такого. Я предлагаю тебе побыть у меня. До свадьбы осталось не так много времени, но этого достаточно, чтобы ты начал пахнуть мной. — Чан сделал паузу. — Потаскаешь мои вещи. И твои подавляющие, это же те самые спортивные для омег, чтобы не мешать на соревнованиях? Может, стоит снизить дозу или отказаться сейчас на время? Минхо не ответил, лишь фыркнул и отвернулся. Они подъехали к его дому. Чан заглушил двигатель, но не открыл дверь. Повернулся к Минхо всем телом. — Я всё же настаиваю, — сказал он уверенно. — Нам надо это сделать. Минхо тяжело выдохнул. — Ничего не выйдет. У меня частичная атрофия желёз. Врачи предупреждали. Чан замер. Секунду он просто смотрел — не мигая, не дыша. А потом в его глазах полыхнуло. Злость — дикая, животная ярость, которую он даже не пытался скрыть. Глаза потемнели, стали почти чёрными. Челюсть сжалась так, что желваки заходили хоудном. — Как давно? — голос сел. — Как давно ты это знаешь? — Около двух лет, — спокойно ответил Минхо. — После травмы, когда начал проверяться, мне повторно подтвердили. До этого просто предупреждали. Поэтому даже не факт, что я смогу иметь детей. Чан сжал руль сильнее. В нём боролись два желания — развернуться и поехать к тому кто это допустил, чтобы высказать ему всё, или остаться здесь и заставить Минхо наконец заняться собой. — Я так понимаю, ты ещё был с ним? — Это не имеет к этому никакого отношения. — Имеет! — Не веди себя как моя пара, Чан, – резко сказал Минхо, на что альфа зло сверкнул глазами, но промолчал. Лишь сцепил зубы и перевёл взгляд вперёд, но напряжение с плеч не ушло. Минхо продолжил, словно не слышал последней реплики: — Джисон не знал. Я хотел сказать ему, но мы расстались. Я снизил приём подавителей с тех пор, как ушёл из спорта. Поэтому появился лёгкий запах, который ты чуешь, когда рядом. Слабый. Неустойчивый. — Чан всё же повернулся обратно к Минхо, словно пытаясь унюхать снова запах омеги. — Но чтобы ты «пропитал» меня, нужно… — Минхо запнулся, щёки едва заметно порозовели, и он солгал, не готовый сказать правду. — Это сложно. Чан кивнул, не отводя взгляда от омеги. — Я понимаю, все о чем ты говоришь. Врачи тоже сказали: отказываться надо полностью. А я не могу. Минхо замер. Глаза его забегали — по приборной панели, по окну, по рукам Чана, только не в глаза. Он сжал пальцы, потом разжал. Вдохнул. Выдохнул. Потому что ответ был страшным. Если он откажется от подавителей, его тело изменится. Вернутся течки. Настоящие, полные, которые он не чувствовал почти десять лет. Появится запах — не слабый, не «почти незаметный», а настоящий, омежий, который нельзя спрятать. И тогда все вокруг увидят: он не боец, не «один из парней». Он омега. Слабая, пахнущая, текущая омега, которую будут жалеть и унижать. Он станет тем, кем всю жизнь боялся стать. — Давай попробуем? — тихо спросил Чан. — Блять, нет. — Голос Минхо сорвался. Он отвернулся к окну, сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я не могу. Не сейчас. Не после всего. Чан смотрел на его профиль. На то, как дрожат пальцы. Как он закусил губу, чтобы не сказать лишнего. — Давай попробуем. Я буду с тобой. Минхо сжал челюсть. Внутри всё кричало «нет». Но в голове проносились картинки одна за другой: Гильдон с его грязной усмешкой, омеги в магазине, скользящие по нему брезгливыми взглядами, пустота на его запястьях, отсутствие запаха. Он уже провалился. Не завтра. Не на свадьбе. А сейчас. В этом разговоре. В том, что боится признать очевидное. Если он не сделает хоть что-то — ничего не изменится. Джисон посмотрит на него и поймёт. Все посмотрят и поймут: он пустое место. Омега без запаха. Ничей. — Хорошо, — выдавил он. Голос сел. — Но без обещаний. — Без обещаний, — повторил Чан. — Стоп, ты правда согласен? Минхо не смотрел на него. Отвернулся к окну и замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного только слова: «течка». — Минхо. — Что?! — рявкнул омега, возвращая взгляд к Чану — и замер. Альфа улыбался. И краснел. Снова. Уши горели, шея наливалась розовым, даже скулы тронул румянец. Минхо смотрел и не мог понять: этот альфа только что давил на него, как бульдозер, требовал, настаивал — а теперь сидел перед ним с видом нашкодившего щенка. И от этого стало странно — тепло, тревожно, но совсем не страшно. — Ты покраснел, — сказал Минхо. — Нет, — слишком быстро ответил Чан. — Уши красные. — Это аллергия. — На что? — На тебя. Минхо усмехнулся. Внутри разливалось что-то тёплое, почти уютное. — Так и поверил, — сказал он. — Завтра в десять. Я буду готов. Заедешь за мной. — Ты правда согласен? На всё? — Да. Чан выдохнул. Кивнул. Явно не ожидая, что омега согласится так легко. — И Минхо? — Что? — Твой собственный запах… ведь мята? Я почувствовал сегодня, когда ты прижался ко мне. Минхо замер. — Раздражает, да? — спросил он тихо. — Вообще там ещё шоколад, но он не способен пробиться отчётливо. Чан посмотрел на него долгим взглядом. Уши горели. Шея пылала. Минхо ждал. Не знал, чего именно — насмешки, безразличия, того, что Чан скажет «да, странная смесь». Вместо этого Чан улыбнулся — смущённо, почти застенчиво. — Ну, некоторые любят шоколад с мятой, — сказал он. — С горчинкой такой. Как ты. Минхо почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не от удивления. От того, что Чан сказал это так просто, будто ему и правда нравится. Без жалости. Без попытки «принять» или «смириться». Просто… нравится. «Странный альфа», — подумал Минхо. Но в ушах у него вдруг стало тепло. Чан отвернулся. Снял блокировку дверей машины. — До завтра. Минхо кивнул, вышел, не оглядываясь. P.S. Не знаю, как часто вы пересиливаете себя ради результата. Я — часто. И без поддержки, честно говоря, не справляюсь. Первая работа, которую я написала год назад после долгого перерыва, была моим выходом из зоны, где я пряталась. И она всё ещё со мной — как напоминание: я могу, если очень захочу. Сейчас, каждый раз, когда я дописываю очередную сцену и отправляю её читателю — внутри становится легче. Хотя мне все еще страшно, но я делаю это и я перестала прятаться. Спасибо, что читаете. Спасибо, что остаётесь. Это очень сильно дорого.