Фальшивый парень для свадьбы бывшего

Сегодняшняя ночь была действительно тяжелой для Минхо. Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и прокручивал в голове события прошедшего дня. Снова и снова. Как омеги в магазине смотрели на него как на мусор. Как они обсуждали его запах, его одежду, его никчемность. Как он сорвался. Как поцеловал Чана. Как Чан ответил — рыкнул и прикусил его губу. Как Чан сказал «давай попробуем». Минхо перевернулся на бок, сжал подушку. Внутри всё кипело — от стыда, от злости, от страха. И от какого-то глупого, отчаянного тепла, которое он не просил и не хотел. Он пытался убедить себя, что это всё ради свадьбы. Ради того, чтобы не ударить лицом в грязь перед Джисоном. Но где-то глубоко, там, куда он боялся заглядывать, он знал правду. Он делал это ради Чана. Потому что Чан стал единственным, кто заставил его почувствовать себя живым. От этой мысли становилось только хуже. Минхо закрыл глаза, но сон не шёл. Только тишина. Только пустота. И голос внутри, который шептал: «А вдруг получится?» Он не знал, бояться этого или надеяться. Он хотел доказать себе, что не сломлен. Что его не уничтожили. Что он живёт дальше — не хуже, а может, и лучше. Что он не жалкий омега без запаха, который заслужил, чтобы его бросили. Но на деле… на деле он считал иначе. Он считал себя жалким. Считал, что все эти люди вокруг правы. Что он — пустое место. Что его бросили, потому что он того заслужил. Что он ничего не стоит. Никому не нужен. Что это всё можно было прекратить. Что его существование ничего не значит. Он привык к этой мысли. Она стала его кожей. Он просыпался с ней, засыпал, ходил на собеседования, получал отказы, бил грушу в спортзале. И внутри, где-то под рёбрами, грызла уверенность: «Они правы. Ты никто. Ты никому не нужен. Ты даже не пахнешь». Каждый раз, возвращаясь в свою пустую квартиру, он чувствовал одиночество. Оно оседало на плечах, въедалось в кожу, становилось фоном, на котором он существовал. Иногда ему казалось: если он перестанет дышать — никто не заметит. Если он исчезнет — никто не вспомнит. Мир не рухнет. Люди не заплачут. Просто станет на одного человека меньше. И всё. Он перестал бороться. Потому что понял: бесполезно. Всё равно ничего не изменится. Работа? Её не будет. Будущее? Его нет. Есть только серая полоса — без просвета, без конца, без надежды. В голове крутилась мысль — тихая, будничная, страшная своей обыденностью: «Зачем продолжать? Можешь не стараться. Всё равно ничего не выйдет». Он не спорил. Он принимал. Потому что спорить было не с кем. И незачем. И Минхо смотрел в потолок, чувствуя, как внутри разрывается что-то, что он так долго прятал. Страх. Надежду. Желание жить. И ненависть к этому желанию. Он не хотел верить. Он боялся верить. Потому что если Чан прав — значит, он сам выбрал эту яму. Сам поставил на себе крест. Сам перестал дышать, когда мог попробовать ещё раз. Тогда все эти два года его страданий были… чем? Ошибкой? Выбором? Его собственной виной? Минхо не знал. И боялся узнать. Сейчас Чан просто протянул руку. А Минхо… Минхо ухватился за неё. Он не знал, к чему приведёт эта попытка. Не знал, получится ли у них. Не знал, не окажется ли Чан таким же, как Джисон — уйдёт, когда станет сложно. Но впервые за долгое время он сделал шаг не по инерции. Из-за Чана, который вывернул его наизнанку. Заставил чувствовать. Заставил шевелиться. И где-то глубоко, там, где, казалось, давно ничего не осталось, вдруг — какого-то хрена — подавала признаки его омежья сущность. Она не должна была. Она была мёртвой. Задавленной таблетками. Усыплённой годами спорта и железной воли. Но она шевелилась. Потягивалась, как зверь после долгой спячки. И внутри разливалось что-то тёплое, почти мурлыкающее. «Он нас видит, — шептало оно откуда-то изнутри, голосом, которого Минхо никогда раньше не слышал. — Настоящих. Давай ему поверим». Минхо ненавидел этот голос. Ненавидел то, как легко омега внутри него отзывалась на Чана. Ненавидел, что не мог это контролировать. Он ненавидел и себя, и свою омегу. Но ничего не мог с этим сделать. Как он до такого докатился? Где его железная выдержка и хвалёная логика? Она разбилась за эти дни, оставляя лишь фасад на лице, который держался всё хуже. И всё потому, что Чан поступал ровно наоборот. Не так, как все. Не так, как ждал Минхо. Впервые за долгое время. Заставляя Минхо вести себя как щенок, которому впервые погладили живот. И Минхо цеплялся за это, как утопающий за соломинку. Два года он тонул в одиночестве и пустоте. А этот странный альфа протянул руку. — В десять, — напомнил он себе. — Всё ради того, чтобы не опозориться на свадьбе. Он повторял это снова и снова. Потому что если начать думать — придётся признать то, что он не хотел признавать — Чёрт, — прошептал он, снова переворачиваясь. — Чёрт, чёрт, чёрт

***

Минхо стоял у порога собственной квартиры, сжимая лямку рюкзака так, что костяшки побелели. Голос разума твердил: «Выйти. Сесть в машину. Поехать». Это были простые действия. Он делал их тысячи раз. Но сейчас каждое движение давалось через силу. Потому что этот шаг был не просто выходом из квартиры. Это был шаг из привычного одиночества в другую жизнь. Он перешагнул порог. Альфа уже ждал внизу, когда Минхо вышел. — Это всё? — Чан поднял бровь, глядя на рюкзак. — А что ещё нужно? — Не знаю. Халат. Зубная щётка. — Зубная щётка у меня. Халат твой возьму. Чан открыл рот, потом закрыл. Посмотрел на Минхо долгим взглядом. — Ты собираешься ходить в моём халате? — Ты сам сказал: нужно, чтобы я пах тобой. Твоя одежда пахнет тобой. Логично. Чан покраснел, как вчера. Снова. Шея, уши — всё пошло пятнами. — Да ты прав, — повторил он. — Садись в машину. Машина въехала в подземный паркинг элитного жилого комплекса. Минхо смотрел на ровные ряды дорогих автомобилей, на идеально чистый асфальт, на охранника у шлагбаума, который кивнул Чану, даже не проверив пропуск. «Свой», — понял Минхо. И впервые за долгое время остро почувствовал, насколько он здесь чужой. Они поднялись на лифте. Чан открыл дверь — и Минхо замер на пороге. Квартира была огромной. Не просто большой — другой. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на город, который отсюда казался красивым, а не чужим. Белые стены, светлый паркет, дорогая мебель. Всё дышало порядком и деньгами. Минхо прошёлся по комнатам, чувствуя себя неуклюжим, громким, чужим. Гостиная с панорамными окнами. Кухня-студия с белыми столешницами и островом посредине. Везде — запах Чана. Сильный, древесный, тёплый. Он обволакивал, проникал в лёгкие, заставлял омежью сущность внутри довольно потягиваться. Минхо ненавидел это чувство. — Твоя комната — гостевая, — сказал Чан, показывая на дверь в конце коридора. — Там кровать, шкаф, своя ванная. Минхо кивнул, не оборачиваясь. Сделал несколько шагов по коридору, остановился у двери, но не открыл. — Всё нормально? — спросил Чан. — Да, — ответил Минхо. — Просто… привыкаю. Он толкнул дверь и зашёл внутрь, оставив Чана в коридоре одного. — Устраивайся, — сказал Чан из коридора. — У меня тренировка через час, так что ты будешь сам по себе до вечера. Можешь заказать доставку. — Я готовить буду, — ответил Минхо. Голос его звучал глухо — то ли из-за расстояния, то ли потому, что он сам не до конца верил в то, что говорил. Готовить. В чужой кухне. Для чужого альфы. Звучало почти как насмешка над самим собой. Чан за дверью помолчал. — Хорошо, — сказал он наконец. — Продукты в холодильнике. Острое не ем. — Будешь есть, что приготовлю, — отрезал Минхо. — Ну эй, — ответил Чан, и в голосе послышалась лёгкая детская обида. — Пожалуйста. — Иди на свою тренировку. Чан хотел что-то добавить, но передумал. Только усмехнулся — и через секунду входная дверь хлопнула. Минхо остался один в чужой квартире. Тишина давила. Чужие стены, чужой запах, чужая жизнь, в которую он только что впустил себя. Гостевая комната оказалась светлой, чистой, безликой. Как номер в хорошем отеле — всё есть, но ничего твоего. Минхо разобрал рюкзак, но вещи развешивать не стал. Так и оставил их на стуле, будто не решаясь занять чужое пространство. А потом его ноги сами понесли в спальню Чана. Он не знал, зачем идёт. Знал только, что омега внутри, которая до этого притихла, вдруг снова зашевелилась. Требовательно. Настойчиво. Дверь в спальню была приоткрыта. Минхо толкнул её, вошёл. Комната пахла Чаном — сильно, густо, до головокружения. Большая кровать с серым постельным бельём, тумбочка с часами, открытый шкаф. Минхо подошёл к шкафу. Долго смотрел на ряды футболок, свитеров, рубашек. Всё аккуратное, дорогое, чужое. Потом выбрал чёрную худи — самую простую, хлопковую, без принтов. Снял свою футболку и надел ее. Ткань пахла так, что у Минхо закружилась голова. Запах ударил в голову, заставил на секунду закрыть глаза. Древесный феромон альфы обволок его целиком, проник в лёгкие, в кожу, в каждый сантиметр тела. Омега внутри довольно мурлыкала, сворачиваясь клубком. Минхо стоял посреди чужой спальни в чужой одежде и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, которое он привык бояться. Другое. Какое-то… уютное. — Это ради дела, — сказал он себе вслух, пытаясь прийти в себя и успокоить радостную омегу внутри. — Только ради дела. Мне нужен его запах на мне. Но при этом сам не двинулся с места. Просто стоял, втягивая запах, и не мог заставить себя уйти. Чан вернулся через восемь часов. Из кухни пахло так, что у него потекли слюни. Минхо стоял у плиты в чёрной толстовке и свободных домашних шортах — которые, если присмотреться, были ему велики. Слишком широкие в талии. — Это мое худи, — сказал Чан, застыв в дверях кухни. — Твоё, — согласился Минхо, не оборачиваясь. — И шорты твои. Я взял из шкафа. — Ты взял мои вещи без спроса? — Ты сам сказал: мне нужен твой запах. Твои вещи пахнут тобой. Так быстрее запах перейдёт. — Минхо помешал ложкой в кастрюле. — Мы обсуждали ещё утром. Есть будешь? Чан стоял и смотрел на него. На свою одежду на Минхо. На то, как омега двигается у плиты, как поправляет волосы, как облизывает ложку. — Так будешь? — повторил вопрос Минхо. — Буду, — сказал он хрипло. — Сейчас. Пойду переоденусь. Он ушёл в спальню и закрыл дверь. Прислонился лбом к стене. — Твою мать, — прошептал альфа. — Это всего лишь одежда. Но сердце колотилось как бешеное. Ужин давно закончился. Они сидели в гостиной — Чан на диване, Минхо в кресле напротив. Телевизор работал, но никто не смотрел. Тишина была неловкой, тяжёлой, будто между ними что-то зависло в воздухе, но ни один не решался это тронуть. Минхо первым не выдержал. — Второй день без подавляющих, — пробормотал он. — Удивительно, но уже воняет. — Не воняет, — Чан повернул голову в его сторону. — Пахнет тобой. Наконец-то. — Слушай, — начал Минхо, чеканя каждое слово. — Если мы это делаем — делай нормально. Я о том, как ты будешь меня метить. Без нежностей. Без этих… — он дёрнул плечом, подбирая слово, — без этих взглядов. Я хочу, чтобы это подействовало, и всё. Договорились? Чан не ответил сразу. Посмотрел на него долгим взглядом — слишком долгим, как показалось Минхо. В карих глазах мелькнуло что-то, чему Минхо не хотел давать имя. — Ты уверен? — спросил Чан, и голос его звучал странно — не насмешливо, не вызывающе, а… мягко, что ли. — А то, — фыркнул Минхо. — Я не был бы тут, если бы был не уверен. — Ты здесь, потому что другого выхода нет, — спокойно заметил Чан. — Это не одно и то же. Минхо дёрнулся, будто от пощёчины. — Какая тебе разница? — огрызнулся он. — Делай, что должен. И не лезь в мою голову. Чан медленно кивнул. Встал. Шагнул ближе — вплотную. Теперь их разделяли сантиметры. Минхо вдруг осознал, что не знает, куда деть руки. Сжал их в кулаки. Потом разжал. Потом снова сжал. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя не отводить взгляд. Чан смотрел на него. Не двигался. Ждал. «Прекрати, — сказал Минхо себе. — Ты ведёшь себя как подросток. Он просто оставит свой запах на тебе. Ничего личного». Чан поднял руку и провёл пальцами по своей шее, активируя железы. Запах ударил резче — густой, древесный, дымный. Минхо втянул носом воздух — и тут же пожалел об этом. Голова слегка закружилась, а внутри, где-то глубоко, дёрнулось что-то тёплое и липкое. «Не смей, — приказал он себе. — Не смей реагировать так. Мы же отлично держались». — Не двигайся, — тихо сказал Чан. — Я и не собирался, — буркнул Минхо, но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. Чан наклонился и медленно провёл носом по его шее — от ключицы до мочки уха. Минхо замер. Казалось, каждое нервное окончание в его теле сейчас выписано яркой неоновой краской. Дыхание сбилось, но он быстро взял себя в руки. — Долго ещё? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал скучающе. Получилось скорее сдавленно. — Я только начал. Терпи, — ответил Чан. — Я терплю, — огрызнулся Минхо. — Ты мог бы предупредить, что будет так… Он не закончил. Потому что не знал, как назвать то, что чувствовал. «Так… приятно? Так… правильно? Так… как будто я всегда этого ждал?» Нет. Этого он не мог сказать даже себе. — Так что? — Чан отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Минхо покраснел. — Ничего, — отрезал он, отводя взгляд. — Заткнись и продолжай. Чан усмехнулся уголком губ, но ничего не сказал. — И вообще, — добавил Минхо, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией, — не смотри на меня так. — Как? — тихо спросил Чан. — Как будто я… — Минхо запнулся, сглотнул. — Как будто я не фальшивка. Чан молчал долгую секунду. Потом сказал: — А ты фальшивка? Минхо открыл рот. Закрыл. Отвернулся. — Просто делай свою работу, — выдавил он. — У нас нет времени на эти разговоры. Чан кивнул. Но когда снова наклонился к его шее, Минхо заметил, что уши альфы тоже красные. «Идиот, — подумал Минхо. — Мы оба идиоты». Но руки Чана были тёплыми. И пахло от него так, что хотелось закрыть глаза и просто стоять. Никуда не бежать. Не сопротивляться. Минхо не закрыл глаза. Он упрямо смотрел в стену и делал вид, что ему всё равно. Но внутри — там, где он сам себе боялся признаваться — было тепло. Чан внезапно выпрямился, посмотрел Минхо в глаза и сказал: — Я хочу оставить метку губами. Кусать не буду. Но я должен сделать это на шее. Это поможет феромонам задержаться дольше. Обычный контакт кожей даёт эффект, но он выветривается быстрее. Минхо почувствовал, как внутри всё сжалось. И — против воли — из горла вырвался тихий, сдавленный звук. Он закусил губу, но поздно — Чан уже слышал. — Я… — начал Минхо, сбивчиво, чувствуя, как краснеют уши. — Достаточно. Чан нахмурился, в его глазах было спокойствие и лёгкое удивление. — Недостаточно, — парировал альфа. — Для того чтобы запах держался несколько часов и осел постоянно, одного лёгкого касания недостаточно. Ты сам хотел, чтобы это подействовало быстрее. Слабая метка — самый быстрый способ. — Мне кажется, достаточно, — сказал Минхо, глядя ему в глаза, стараясь, чтобы голос не дрожал. Чан усмехнулся. — Не согласен. Давай я напомню, зачем мы это делаем. О том, что это тебе нужно, чтобы твой бывший поверил. Он говорил спокойно, почти лекторским тоном, но при этом не отстранялся — стоял так же близко. — И у нас есть дополнительная сложность, — продолжил Чан, аккуратно обходя тему, которую не хотел называть вслух. — Из-за долгого приёма подавляющих твои собственные железы атрофированы, а рецепторы — почти спят. Им нужен более сильный стимул, чтобы проснуться. Поэтому я считаю, что мне нужно поставить на тебе временную метку. Это запустит реакцию быстрее. Минхо сжал челюсть, но не перебил. А затем медленно кивнул. Внутри — странная смесь: страх потерять контроль и почти детское любопытство — а что дальше? А как это — пахнуть им хотя бы несколько часов? А как это — быть его? — Ладно, — выдавил Минхо, пока разум не начал выдавать дополнительные мысли. — Но быстро. Чан кивнул и снова наклонился. На этот раз — к левому уху, потом ниже, к ямочке на шее, потом к вороту худи, которую Минхо так и не снял. Чан отдёрнул край ткани и провёл языком по открывшейся ключице. Минхо не выдержал. Из горла вырвался тихий, сдавленный звук — не стон, не всхлип, что-то среднее. Он тут же зажал рот ладонью, но поздно — Чан уже всё слышал. — Не зажимайся, — сказал Чан, не отрываясь от его шеи. — Это естественная реакция. Значит, метка сработает. — Заткнись, — прошептал Минхо сквозь пальцы. Но тело не слушалось. Каждый новый след, оставленный языком Чана, отзывался жаром внизу живота. Минхо чувствовал, как всё становится влажным. И ненавидел себя за это. И не мог ничего с собой сделать. Чан отстранился. Окинул взглядом свою работу — шея и ключицы Минхо блестели, пахли им, древесным и дымным, и этот запах уже начинал оседать. Пусть и временно. — Готово, — сказал он. — Временная метка. Держаться будет пару часов, думаю. Минхо молчал. Стоял, не двигаясь, боясь, что если сделает шаг — ноги подкосятся. Дышал тяжело, прерывисто. — Ты как? — спросил Чан. — Нормально, — выдавил Минхо, глядя куда-то в стену. — Всё нормально. Но уши у него горели, а голос дрожал. И Чан это видел. И не сказал ни слова. Но внутри всё пело. — И вообще, я спать. И Минхо, не дожидаясь ответа, ретировался к себе в комнату. Оставляя альфу улыбаться всему его поведению. P.S. Ребята, простите за стекло в начале. Но мне кажется, это лучше даст понять все поступки Минхо дальше. Ах, но я разбавила всё это в конце. Я надеюсь, что все останутся довольными.