Пентименто / Pentimento

      «Меньше месяца, Тэхён, я скоро вернусь к вам. Всё получится, я уверен. Спасибо тебе… Ты даже не представляешь, что именно ты для меня делаешь».       За неделю произошло много всего: и то, чего омега никак не ожидал, и то, от чего было безумно горько, и даже то, что не могло не радовать.       Чонгук стал выходить на связь, постоянно писал и узнавал о самочувствии Тэхёна, но отказывался показываться лично. Чон Чихо всё ещё находился в следственном изоляторе, хотя вскоре, по задумке Юнги, Чимина, Намджуна, Тэхёна и самого Чонгука, его должны были выпустить. План разработали буквально на коленке после того, как родители омеги отказались хоть как-то участвовать в процессе. Тэхён, впрочем, иного и не ждал, прекрасно понимая, как отец печётся о своей репутации в политических кругах и «высшем» обществе. Противно было лишь от того, что, узнав о беременности и личности отца будущего ребёнка, вместо поздравлений омегу только обругали последними словами. Вычёркивание из семейного реестра казалось после такого вполне оправданным действием, но родные просто замолчали. В очередной раз. Любви в семье никогда не было, а звания полезного инструмента, помогающего добиться целей, Тэхён так и не удостоился.       Больше всего омегу приятно удивил Намджун. Тот хоть и не отвечал сутки, явно проводя выходной в приятной обстановке, к проблеме отнёсся с пониманием. Ни разу не уподобился родителям Тэхёна, не крикнул и не отчитал — только хмурился больше обычного, а потом просто пообещал, что поможет чем сможет, косо поглядывая на живот капитана и вздыхая. Альфа действительно был замечательным, и, возможно, если бы омеге когда-то хватило ума ответить ему «да», проблем в семейной жизни не возникло бы вовсе. Но подобные мысли посещали Тэхёна лишь до его внезапного положения, сейчас же интересовал только отец ребёнка, ведь ответов на свои вопросы омега так и не получил.       Картина, конечно, вырисовывалась вполне чёткая: Чонгук тоже происходил из высших социальных слоёв, наверняка учился в каком-нибудь помпезном университете Сеула и имел достаточно средств на отрисовку всего, чего желала душа. У него было три брата и добрый, милый отец, к которому Тэхён теперь бегал ежедневно. Капитан готовил сам или покупал в ближайшем кафе различные блюда, и вовсе не из желания задобрить будущего свёкра — просто Чихо ему очень нравился как человек. Это был добродушный, порой юморной мужчина, сохранивший юношеский шарм. По ощущениям, Чонгук лишь частично пошёл в него, переняв лишь половину этой светлой натуры, потому что вторая его часть была не по годам сообразительной и жёсткой. Чихо же казался куда проще и легче; было даже странно, как он умудрился сколотить миллиарды с таким отношением к жизни.       В ночь перед реализацией плана Тэхёну стало очень плохо. Скорее всего, сказались нервы и мучительное ожидание: получится ли вообще хоть что-то из запланированного. Намджун, Чимин и Юнги уехали на встречу с «Осуждённым» без него. Два полицейских, один из которых возглавлял участок, отправились помогать оппозиционеру. Тэхён никогда не жил в реальности, где ближний, даже имея совершенно иной взгляд на вещи, помогает просто так, ничего не получая взамен. Либо омега был им настолько важен (хотя не хотелось тешить чувство собственной значимости), либо они являлись истинными альтруистами, но благодарность Тэхёна не знала границ.       Идея была проста. Когда эта мысль возникла возле изолятора, озарив его в одно мгновение, омега даже на секунду счёл себя гением. Пентименто. Чонгук часто упоминал этот термин, рассказывая о своём уличном творчестве: то, что зримо одним, незримо для других — так ведь выходило? В таком случае, следовало обмануть всех дважды. Сначала убедить, что отец Чонгука вовсе не «Осуждённый» (хотя это и являлось отчасти правдой), а затем — что всё увиденное полицией не более чем бред сивой кобылы. Якобы, альфа в среднем возрасте решил вспомнить молодость и нарисовать то, что засело в голове, прямо поверх мурала неизвестного Judged. Выходило, что Чон Чихо — чуть ли не «санитар» города, решивший перекрыть антиполитическую картину своей выходкой. Лучше уж нежности с омегой мечты (тут Тэхён в мыслях не скупился), чем то, что вызывает отторжение у властителей мира сего.       Опасения вызывало лишь то, что ради этой затеи Чонгуку пришлось трудиться целую неделю. Он совершенно забросил учёбу и привычную жизнь, выбираясь на всю ночь к оцепленному Намджуном муралу. Там он, слой за слоем, воссоздавал на месте предложения оппозиционную картину, а поверх неё — вновь то, что позже пришлось бы стереть растворителем, дабы доказать: господин Чон вовсе не виноват.       Рискованным было и то, что улица оказалась на редкость людной. Альфа выбрал это место, чтобы Тэхён, по всей видимости, прочувствовал весь размах его души и масштаб самого призыва «Давай поженимся», но кто же знал, что всё так обернётся? Что придётся вновь и вновь маскировать то, что уже стало безумно дорого сердцу. Омега предпочёл бы просто оставить всё как есть, ведь не существовало ничего важнее Чонгука, который, после завершения этого безумия, просто вернулся бы к ним. К Тэхёну и малышу, который бушевал совсем не по-детски, из-за чего омегу снова сутками выворачивало наизнанку.       — Ну что там? Чимин! — омега рыкнул в трубку, потому что копошение и адская медлительность на той стороне динамика невероятно драконили. — Блять, ты можешь просто сказать: получилось или нет?       — Вроде да... — неоднозначно шепнул сержант. — Я всё надеялся его увидеть, но стоило нам отойти от оцепления чуть дальше, он тут же скрывался. Мы же ему помогаем, откуда столько недоверия?       — Сам задаюсь этим вопросом, но пусть лучше так, чем никак. Видимо, привычка одиночки въелась слишком глубоко. Если всё готово, когда начинаем?       — Намджун предлагает сделать это через три дня, чтобы краска окончательно схватилась. Если она будет слишком свежей, у экспертов возникнут лишние вопросы, а нам нужно, чтобы всё выглядело как «недавняя работа». Ты говорил, что он дорисовывать бегает постоянно? Можешь написать, чтобы пока завязывал с этим и воздержался? А лучше вообще пусть отойдёт от стрит-арта до конца операции. Не хочу утрировать, но мы все сейчас ходим по краю.       — Конечно, сейчас напишу ему.       Тэхён отключил вызов и несколько секунд просто смотрел на тёмный экран, чувствуя, как внутри всё сжимается от не самого доброго предчувствия. Пальцы быстро набрали сообщение, короткое и ёмкое, в стиле самого Чонгука: «Никакой краски на три дня. Пожалуйста, просто вернись домой целым. Ты молодец».       И альфа действительно постарался. Когда через три дня Тэхён приехал на место вместе с экспертной группой, он остолбенел, глядя на тот самый мурал, который Чонгук посвятил ему. Поразительно, но картина казалась абсолютно прежней: один в один, каждая деталь на своём месте. Дотошно выведенные линии, мягкие изгибы фланелевой пижамы — не было ни единого, даже минимального расхождения с тем, что запечатлела фотография в телефоне. Создавалось полное ощущение, что за эту неделю никаких перемен и не произошло.       Омега почувствовал, как по телу прошла нервная дрожь. Начинался самый опасный этап — проверка показаний, которые теперь кардинально отличались от первоначальных. Те, первые слова, сказанные Чихо в порыве откровения, Намджун уже незаметно уничтожил, заменив их новой, наспех придуманной легендой. Оставалось лишь надеяться, что пентименто Чонгука сработает.       Тэхён видел это впервые, хотя запах растворителя преследовал его не единожды. Он наблюдал, как в мгновение ока стираются со стены его собственные очертания, как цвета не смазываются, а исчезают, обнажая нечто совершенно иное. Когда химикаты съели верхний слой, под нежным признанием проступило зрелище настолько чудовищное, что недавняя романтическая сцена показалась почти кощунственной заплатой.       На оголённом бетоне развернулся зал заседаний Национального собрания, превращённый Чонгуком в скотобойню правосудия. Полукруг депутатских кресел напоминал трибуну для палачей: в дорогих костюмах, с гладкими лицами без глаз и ртов, сидели фигуры, у которых вместо рук торчали тяжёлые штемпели. В самом центре возвышалась огромная красная кнопка с лаконичной надписью «одобрено». Один из безликих уже давил на неё, и в ту же секунду с потолка опускался пресс в форме судейского молотка. Только бил он не по кафедре, а по согнутым человеческим спинам. Под прессом, плечом к плечу, на коленях стояли люди: студенты, рабочие, матери с младенцами, омеги в ошейниках с бирками, журналисты с заклеенными ртами и полицейские, которым вырезали языки, чтобы те не вздумали сказать лишнего. После каждого удара их тела не разлетались в кровь — Чонгук придумал нечто хуже. Они сплющивались, становились плоскими, будто вырезанными из бумаги, и выезжали по конвейеру одинаковыми серыми силуэтами с номером статьи, выжженным на лбу. Из живых людей штамповали удобные системе фигуры.       Над всей композицией нависала изуродованная Фемида. Повязка на её глазах была сорвана, но сами глазницы оказались набиты свёрнутыми купюрами. В одной чаше весов лежал толстый том законов, в другой — отрезанный человеческий язык. Перевешивала, конечно же, не плоть. Из уголков каменного рта богини стекала чёрная краска, похожая на нефть или загустевшую кровь, а у её ног валялись обручальные кольца, полицейские жетоны, студенческие билеты и детские пустышки — всё, что республика сначала обещала защищать, а потом с готовностью перемалывала.       Самое дикое Чонгук оставил внизу. Из-под кресел законодателей тянулись длинные, жирные кабели, похожие на кишки, и уходили прямо в раскрытые рты бетонных собак в полицейских касках. Те жадно рвали человеческую плоть, будто кормились не мясом, а этой, на всё согласной, покорностью. По самому нижнему краю стены тянулась окровавленная надпись: «Приговор вынесен до заседания». И в углу, как плевок в лицо всему порядку, застыла знакомая подпись: Judged. Она не стёрлась вместе с верхним слоем, оставшись на том же месте, — якобы Чон Чихо решил перекрыть столь вызывающий выпад своим сердечным признанием молодому омеге. Омеге, который стоял, раскрыв рот, и думал, что это уже перебор.       Комиссия расхаживала с умным видом, рассматривая детали под разными углами. Главный эксперт кивнул, показывая «окей» Намджуну.       Всё… Получилось? Даже не верилось, что такая простая идея могла спасти отца Чонгука. На всё была неделя, и они справились. Улыбка сама собой появилась на лице, но её тут же стёр глава участка, шикнув на омегу, чтобы тот перестал так очевидно себя выдавать. Сделав невозмутимое, ничего не выражающее и отупевшее лицо, Тэхён просто стал наглаживать живот, мысленно приговаривая, что всё лучшее только впереди, и надеялся, что нерадивый альфа всё же вернётся домой.       Ха… Ха… Блять.       Слов не находилось. После всего этого безумия Чонгук прислал короткое сообщение: нужно было довести дела до конца. Он уверял, что остался последний рывок, прежде чем они наконец окажутся рядом, но Тэхён уже плохо верил в любые «вместе». Слишком зыбким казалось это завтра. Зато чувствовалось, как Чонгук благодарен: уведомления только успевали приходить. «Спасибо, Тэхён!», «Я так тебе благодарен!», «Что бы я без тебя делал?» — альфа так и сыпал восклицаниями. Собственно... Ответ на последний вопрос напрашивался сам собой: делал бы ровно то же самое, что и сейчас, раз находился без Тэхёна.       Единственным итогом стал сам Чихо. Омега забрал его из изолятора, и тот, вопреки ожиданиям, охотно шёл на контакт. Будущий свёкор отвечал почти на всё, кроме того, что касалось сына. Стоило речи зайти о Чонгуке, как этот лис тут же сдавал в сторону, отделываясь туманными фразами. Он твердил, что парню надобно объясниться самому, и предрекал Тэхёну уйму сюрпризов. Словно того, что уже произошло, было недостаточно. Омега лишь молча молился, чтобы лимит неожиданностей поскорее исчерпался, и отчаянно пытался зацепиться за веру в то, что у них с Чонгуком всё же выстроится хоть какое-то будущее.       Зато Тэхён купил календарь и завёл красный маркер — не ручка, но уже что-то; прошлая ситуация подсказала, что пишущие предметы в доме всё же необходимы. Отметив дату, когда Чонгук обещал показаться, он стал жить свою жизнь. Точнее — их жизнь, потому что в перерывах между работой теперь появились обязательные посещения всех врачей на буквы «Г», «О», «В», «Н» и прочие литеры из перечня: следовало провериться, так как врачами упоминалось, что уровень сахара, кажется, высоковат. Тэхён закатывал глаза и шёл, потому что... Ну а как иначе? Он планировал стать хорошим и достойным родителем, но начал сдавать позиции, как только после очередной диспансеризации ему сообщили, что всё, в общем и в целом, неплохо, но через две недельки нужно явиться на повторный приём. Издевательство какое-то.       — Я что-то перехотел становиться папой, глядя на тебя. Только подумаю, что всё свободное время буду изучать какие-то там анализы, а потом бегать от кабинета ЭКГ до сдачи баночек, бррр... — Чимин неожиданно отхлебнул из кружки чай, сидя напротив. — Осталось всего ничего, а на тебе лица нет.       — Знал бы я раньше, во что это выльется, — Тэхён устало откинулся на спинку стула. — Ну появится он, допустим. А дальше что? Три новых мурала на стратегических объектах и вот эти презенты? — Он с раздражением ткнул пальцем в сторону стопки открыток и коробок с пирожными, от одного вида которых начинало жутко мутить. — Лучше бы улун принёс, честное слово, возникло бы хоть какое-то ощущение, что он рядом. Я так соскучился, Чимин... Ты не представляешь. Он мне снится каждую ночь, так ярко, что я чувствую запах, а потом просыпаюсь, и — хоп... Ничего. Два дня! Даю ему ровно сорок восемь часов, и если этот чёртов Чонгук не материализуется на пороге, я официально становлюсь папой-одиночкой! Всё! Решено!       — Зачем так радикально? — Чимин сочувственно прищурился. — Ты бы лучше энергию в мирное русло направил. Нам сегодня надо решить, что делать со сворой стажёров, которые притопают в управу. Намджун сказал, в наш отдел нужно минимум двоих забрать на поруки.       — Да нахрен нам кто-то нужен? Пусть уголовка забирает себе всех, у них с этим госуд... — Тэхён себя чуток приструнил. — Много дел у них, да.       — Вот и я так Намджуну твердил, а он упёрся. Настаивает, чтобы ты себе двоих «пригрел» и обучил, чтобы потом со спокойной совестью в декрет уходил. Замены-то нет, а я ведь тоже скоро туда же... за тобой следом.       Омега на секунду завис, переваривая услышанное.       — Не понял? Ты о чём сейчас?       — О том, что моё нытьё про «перехотел» — это просто нервное, — Чимин вдруг смущённо улыбнулся и отставил чашку. — У нас с Юнги получилось. Спустя год попыток, представляешь? Так что рожать, судя по всему, будем плюс-минус рядышком.       — Ты сейчас... Ты только что вот так, завуалированно, сообщил, что забеременел?! — Тэхён подскочил со стула так резко, что тот едва не перевернулся. Он в два шага преодолел расстояние до друга и сжал его плечи в тисках, отчего сержант едва не выплюнул из желудка чай. — А-а-а-а, Чимин-а! — заорал Тэхён на весь кабинет, забыв про депрессию. — Поздравляю! Боже, какой срок?       — Срок совсем крошечный. Я сначала тест сделал, потом кровь сдал для верности, так что... Помнишь, я отпрашивался на пару дней? Ну и во-о-о-о-от. Как-то получилось, Юнги ещё таким внимательным стал, — похлопав глазами, Чимин расплылся совсем в глуповатой, но нежной улыбке. — Теперь вот гадаю, как ему об этом сообщить.       — Он ещё не знает? Ты серьёзно? Я что, первый?       — Ну а кому мне ещё рассказывать? Тебе хоть прямо это преподнести можно: мол, залёт, капитан. А у нас с ним был год разговоров по вечерам о том, как всё сложно, но мы будем бороться и держаться вместе. Теперь надо как-то подготовиться... Хотя утром язык так и чесался после его: «Ты стал таким вредным», сказануть, что теперь вредным я буду ещё очень и очень долго.       — Чимин, я правда так рад, — гормоны творили с Тэхёном невообразимое: он снова расплакался, шмыгая носом и в который раз сжимая в объятиях своего лучшего сержанта. — Ты такой молодец.       — Да, я парень старательный, — усмехнулся Пак, мягко отстраняя его от себя. — Но ты мне так и не ответил: что мы будем делать с новичками?       — Да блин... — Омега закатил глаза и вернулся к столу за ключами. — Ладно, пошли к Намджуну, — он подхватил телефон, на экране которого высветились два новых уведомления. — Знаешь, что пишет?       — Спрашивает, не желаешь ли ты малиновых тарталеток?       — Нет. Велит, чтобы я сегодня не нервничал и берёг Ти-Джея, а то, что он сам мне эти нервы делает — это так, мелочи жизни, видимо. И вообще, я кофе хочу, — резко переключился Тэхён. — Из автомата. И пять ложек сахара.       — Принести? — Чимин уже замер в дверях, с любопытством разглядывая задумчивого друга. — Слушай, а почему Ти-Джей?       — Т — Тэхён, Джей — от «Judged». Ну или от Чонгука, не знаю, не уточнял. По поводу кофе... Нет, сам пойду, — Тэхён отложил телефон обратно на стол и, сморщив нос, направился к выходу.       Меньше всего омеге сейчас хотелось возиться с новенькими: все мысли занимал обратный отсчёт до заветного «через два дня». Их пара и без того получалась странной, а семья вырисовывалась ещё причудливее. Когда-то Чимин в шутку упоминал подпольную свадьбу, и теперь это совсем не выглядело анекдотом — скорее, единственным рабочим планом. Осматривая издалека внушительную толпу практикантов, прибывших в подразделение, Тэхён вымученно и тихо простонал. На кой чёрт они ему сдались? Тут голова раскалывалась от попыток понять, как жить дальше с «приходящим» мужем, который то возникал на пороге, то снова исчезал.       Автомат не поскупился на сдачу и даже не выплюнул тысячу вон, следом раздался мерный гул наполняющегося стаканчика размера XXL. Тэхён решил разбавить ударную дозу сахара кипятком, прекрасно осознавая: он сделает лишь пару глотков. Дальше, как обычно, аттракцион «успей добежать до туалета» был бы объявлен открытым.       Намджун сочувственно глянул в его сторону, пока весь управляющий состав этого полицейского закутка собирался для оглашения распределения. Даже огромные, полные мольбы, глаза Тэхёна не помогли: альфа лишь едва заметно покачал головой, устанавливая негласное правило — кто в декрет не собирается, тот и прав. Возразить было нечего, ведь отделу нужно было как-то функционировать до его возвращения. Чимин лишь потихоньку посмеивался над этими переглядками, пристраиваясь рядом с другом.       — Доброго дня, господа практиканты, — Намджун прокашлялся, мгновенно приструнив гул в коридоре. — Это ваш последний рубеж перед тем, как вы официально наденете жетоны. Сейчас выйдет распределитель и огласит списки по отделам. Сразу проясню: ваши приоритеты учитывались, но решающим фактором стало наличие вакантных мест. Если кто-то из вас не увидел себя в желаемом списке, не ищите здесь теорий заговора. Мы опирались на штатное расписание и даты подачи заявок — кто успел раньше, тот и занял позицию.       — Он отвратительно серьёзный, — Тэхён фыркнул, наблюдая, как у альфы грудь выгибается колесом от собственной важности. — Знали бы они, что у него дома целая коллекция плюшевых медведей. «Нет, это не то, что ты подумал, они просто нравились мне когда-то давно, а теперь выкинуть жалко», — передразнил он друга под негромкий смех Чимина. — Все взрослые на самом деле просто чуть подросшие дети, да? Кстати, о детях... — Омега икнул, тут же поглаживая живот. — Ти-Джею кофе явно не зашёл.       — А он ему хоть когда-то заходил? Я вообще поражаюсь, как у тебя голова работает. Если не прокатило пятьдесят раз, то на пятьдесят первый вдруг случится чудо?       — Именно так, — Тэхён скривился, чувствуя, как к горлу подступает знакомая горечь. — Отойду в туалет, разберись тут сам с этой толпой, ладно? Прости. Надеюсь, тебя так накрывать не будет, а то есть риск, что отдел придётся закрыть на карантин.       — Стажёры справятся, — усмехнулся Чимин, мягко подталкивая его в нужном направлении.       Тэхён лениво побрёл в сторону уборной — места, которое за последние недели успело стать почти родным. У него, в целом, никто не спрашивал, чего он хочет; организм просто диктовал свои правила. Внутри никого не обнаружилось, но и тошнота внезапно отступила. Омега склонился над раковиной, судорожно выдыхая и пытаясь унять дрожь в коленях. Он открыл кран, подставил ладони под холодную струю и тут же плеснул водой в лицо. Стало и правда легче.       — Я же просил тебя пить меньше кофе.       Показалось, что послышалось — галлюцинация от недосыпа и гормонов. Он снова провёл мокрыми руками по лицу и медленно поднял взгляд на зеркало. Около кабинок стоял молодой альфа. Знакомый. Причем, знакомый настолько, что в груди всё болезненно сковало.       До встречи оставалось ещё целых два дня, но...       За его спиной отражался образцовый выпускник академии. Чёрная полицейская фуражка, низко надвинутая на лоб, скрывала привычный беспорядок волос, которых теперь даже не было толком видно. Форма сидела на нём идеально, подчёркивая мощный перевёрнутый треугольник плеч. Приталенный китель без нашивок, застёгнутый на все пуговицы.       Чонгук обещал, что через месяц станет проще.       — Ты... — боялся даже обернуться, потому что отражение могло просто-напросто врать.       — Чон Чонгук, прибыл в ваш отдел по распределению, капитан Ким, — альфа чуть прищурился, и в глубине его чёрных глаз вспыхнуло веселье. — Очень рад личному знакомству.       — Как так... Как же так... — у омеги ноги сдали. Они подкосились так резко, что Тэхёна повело вниз, пока тёплые ладони не сошлись на его талии. Чонгук аккуратно приподнял его, удерживая и глядя прямо в глаза через зеркало. — Да быть того не может…       — Прости, доставил тебе проблем. Надо было дождаться выпуска. Знал, что ты будешь в шоке, но так было во многом проще. Я должен был сюда попасть. Если бы комиссия в академии узнала, что у меня тайная связь с омегой из действующего отдела, да ещё с капитаном, который ведёт дело Judged, меня бы даже до распределения не допустили. А если бы ты психанул, решив меня сдать, у них на руках оказался бы идеальный набор. Я не мог так рисковать, Тэхён… Конечно, под конец я уже понимал, что ты бы никогда так не сделал, да и с отцом ты помог… Спасибо тебе, я очень благодарен.       — Да ты шутишь... Я всё это время гадал, все эти долбанные недели, кто ты такой, как прячешься от полицейских, как можешь спокойно уходить... если бы не последний случай. Я... — Тэхён расширил глаза от шока, тяжело дыша. — Поверить не могу. Полиция! Ты и полиция! — Сбавив тон, омега обернулся в его руках и тут же коснулся ладонями его щёк. — Я наверняка в коридоре валяюсь без сознания, а это всё сон. Ты же оппозиционер! Да как же…       — Как и ты, — Чонгук мягко перехватил его запястья. — Если хочешь что-то изменить, то...       — Проще всего это сделать изнутри, — шёпотом закончил омега.       — Теперь всё будет хорошо. Всё будет замечательно. У нас всех. — Аккуратно поглаживая его талию, Чонгук наклонился. Фуражка едва задела лоб, когда альфа приник к его губам. Он замер, медленно шевеля ими, чтобы почувствовать того, по кому ужасно соскучился за эти долгие дни, давая омеге привыкнуть, пока того колотило от избытка информации. — Ты выйдешь за меня, Ким Тэхён? — на выдохе прямо в начавший приоткрываться рот.       Глаза в глаза. Казалось, за эти месяцы между ними пролегли пропасти недосказанности. Человек напротив — всё тот же юный альфа, ускользающий фантом, который растворялся, стоило лишь на мгновение моргнуть. Непоседливый ребёнок, не сулящий ни грамма стабильности, но чувства к нему… Необъятные. Его запах воплощал свободу, и в этом была какая-то неизбежность. Как не сдаться, когда из тебя вынимают душу, требуя веры без страховки? И Тэхён шёл на этот зов, хотя не имел за пазухой ни стойкости, ни твёрдого упования — ничего, что удержало бы их в хрупких границах «мы», не дав окончательно разлететься по разным углам вселенной.       — Только попробуй теперь исчезнуть хоть раз... Только попробуй, Чонгук. Я найду тебя, где бы ты ни был, а потом сам закопаю! Слышишь?       — Это «да» или «нет»?       — Боже... — Тэхён вымученно простонал, поднимая руки и крепко обнимая его за шею, зарываясь пальцами в тугой хвост под фуражкой. — Да, блин... Гори оно всё синим пламенем. Да!       Омега зажмурился, чувствуя, как напряжение, копившееся неделями, наконец-то выплёскивается наружу коротким нервным смешком. Ему было плевать на логику, на условности и на то, что через пару минут им придётся выйти в коридор и делать вид, что они едва знакомы.       — Оформим всё официально, как только получу допуск, — прошептал альфа, утыкаясь носом в висок Тэхёна. — А пока, капитан, готовьтесь: у вас очень проблемный стажёр.       Тэхён только сильнее прижался к нему, понимая, что его спокойное существование закончилось окончательно. Вместо уютного гнезда его ждала жизнь на пороховой бочке, где муж — оппозиционер, который никогда этого не скрывал. Но, если быть честным, пресная тишина всегда пугала его гораздо больше, поэтому он и выбрал себе в пару Чонгука. Или Чонгук его первым выбрал. А может, всё случилось именно так, как было предрешено.       Странно, но Пентименто работало во всех плоскостях их жизни. Сквозь слой примерного госслужащего наконец-то проступил тот, кем Тэхён являлся на самом деле. Долгие годы он безупречно отыгрывал чужую роль, пока Чонгук не позволил ему заглянуть в свой мир. Всего одна капля чужой свободы — и всё изменилось безвозвратно. Ведь не случись этой встречи, Тэхён так и продолжал бы существовать в рамках навязанного сценария.       Художник, чьи стрит-арты позже поднимут тысячи людей на протесты, приносил отвратительный запах краски и растворителя в дом, оставляя на пороге заляпанный комбинезон. При этом он всё равно оставался потрясающим мужем и отцом.       В свои двадцать два альфа сумел то, на чём десятилетиями обжигались зрелые политики. Чонгук не стал лицом оппозиции, как и обещал ранее Тэхёну, но превратился в её невидимую руку, протянутую единомышленникам. Вместо пустых лозунгов использовал технологии: вшивал в муралы уникальные цифровые метки. Стоило навести телефон на рисунок, как в обход любых блокировок открывались архивы с именами коррупционеров.       Позже в ход пошли записи пыток, данные о подпольных лагерях, творчество соратников и фотографии тех, кого режим уничтожал, пока общество привычно закрывало на это глаза. Чонгук никогда открыто не призывал к восстанию, не пытался спровоцировать кровавую бойню: он просто обнажал правду, которую невозможно было развидеть, как бы ни хотелось проигнорировать её. Пока власти воевали с пигментом на стенах, сведения уже жили в каждом смартфоне страны. Сеть уличного искусства только ширилась, пока Тэхён сидел дома с Ти-Джеем, понимая важность происходящего и поддерживая его всеми силами. Но всякий раз... Всякий раз он содрогался от страха. И как бы служба ни помогала Чонгуку скрывать истинную деятельность за правильной видимостью, риски всё ещё оставались огромными.       Альфа был с ним и в момент рождения их маленького альфы, который второй слог имени всё же взял от имени отца, а не от «Осуждённого». Имя почему-то даже не обсуждалось: как было увековечено в их переписке в те тревожные недели, так и осталось в медицинском свидетельстве о рождении.       — Смотри, Ти-Джей, отец пришёл, — в коридоре в половину третьего ночи Тэхён стоял, прислонившись к стене и качая ребёнка. Он наблюдал, как Чонгук поднимает глаза к потолку и складывает руки впереди, мол, «он тут ни при чём». — Вот папа очень хотел спать, да, мой маленький? — кивнул он малышу, который тянулся ладошками к его лицу. — Но альфа такой бесстыжий, опять унёсся по своим делам. Думал родитель твой, что выспится наконец-то сегодня, но какое там... Сейчас вот услышишь, что в ванной вода зашумит, знай, мой хороший: это отец твой совесть свою смывает вместе с краской.       — Ладно, понял, пока воздержусь... Там просто чуть-чуть оставалось, я не мог не доработать и не показать его, — Чонгук вздохнул, стягивая рабочий шмот и сразу подходя к ним ближе, но наткнулся на вытянутую руку. — А обняться?       — Поросятам место в ванне! — омега даже показательно нос зажал. — Направо, если ты забыл.       — Обижают меня тут все, да? — альфа тоже перешёл на «детский язык», обращаясь к сыну, который смотрел на него глазами Тэхёна, а потом улыбнулся беззубым ртом. — Вот, он со мной согласен!       — Как бы не так! У тебя просто моська очаровательная, я вот на неё в своё время тоже купился. Хватит тут заигрывать с ребёнком, брысь мыться!       Тэхён постоянно возвращался мыслями к тому, первому муралу, у которого они столкнулись. Город менялся, застраивался и перекрашивался, но эта работа осталась на своём месте и спустя несколько лет. Именно здесь когда-то зародилась жизнь Ти-Джея. Как известно, малыш не был запланирован — просто альфа в порыве чувств сплоховал, а потом долго смотрел в глаза, честно и искренне кивая, что больше такой неосторожности не допустит. Стоя под знакомыми сводами, омега практически видел воочию, как прошлое плавно перетекает в настоящее. И когда Чонгук снова притянул его к себе, вбив колено между бёдер и не заботясь о том, что они в общественном месте, Тэхён перестал бороться с воспоминаниями — он просто вновь не смог ему отказать. Альфе, что на двенадцать лет моложе, тому, который жил свою лучшую жизнь.       — Не было ни дня, чтобы я пожалел, — внезапно разоткровенничался альфа, покрывая шею горячими поцелуями и медленно опускаясь всё ниже на корточки. — Я так люблю тебя, что иногда мне кажется — уже патологически...       — Чего не могу сказать о себе, но... — Тэхён прерывисто выдохнул, чувствуя ощутимый кусь прямо сквозь ткань брюк возле ширинки. — Блин, Чонгук!       — А нормально ответить — не судьба? — альфа поднял на него лукавый взгляд.       — Ты и так всё знаешь сам, — омега попытался отстраниться, но пальцы, уже уверенно справляющиеся с его ремнём, не оставили шансов.       — Знаю, но сегодня именно тут хочу это услышать. Место для нас особенное, не находишь? Историческое, я бы сказал, — он расстегнул пуговицу и присосался к чувствительной коже внизу живота. — Давай, Тэхён. Скажи это, или я перейду к более радикальным мерам убеждения.       — Я... — Внезапно из кармана раздался бодрый будильник, заливаясь весёлой детской мелодией. — Ти-Джей! Ти-Джея пора забирать! Всё, сеанс окончен!       Чонгук тут же поднялся, молниеносно вынул у него из кармана смартфон и, даже не глядя на экран, отключил звук. Он навис над Тэхёном, прижимая его спиной к стене и жарко дыша прямо в губы.       — Считай, что уже забрали.       — Ну что за невозможный характер... — Надувшись сдобным пирожком, Тэхён показательно выпятил губы, хотя в глазах уже плясали чертята. — Сын ждёт, он у нас по расписанию живёт, в отличие от некоторых свободных художников!       — Я тоже жду.       Его эти вечные манипуляции собственным запахом и телом доводили, обезоруживали, а потом пропускали через блендер. Чонгук всегда получал всё, что хотел, но и не сказать, что Тэхён был против этого всего.       — Я люблю тебя, — омега наконец сдался и сам поднялся на носки, захватывая губы уже не стажёра, а вполне полноценного сотрудника участка. — Но совесть имей, за сыном нам всё же надо. Чимин нас проклянёт.       — Я договорился с ним на сутки, — Чонгук пресёк любые вопли на этот счёт, просто делая то, что умел лучше всего — целовал так, что все мысли вылетели у Тэхёна из головы.       Впереди их ждало ещё немало того, что вдребезги разбивало представление об обычной, размеренной жизни. Потому что их реальность теперь — фитиль, который альфа заботливо подрезал и поджигал на протяжении долгого времени. Омега вслух ворчал на это лишь для вида, маскируя за жалобами своё восхищение. Ведь каждый раз, когда тревога подступала к горлу, перед глазами возникал он. Его непомерно широкие плечи, этот нелепый, вечно растрёпанный хвостик, из которого выбивались пряди... Его Чонгук. Единственный человек, ради которого стоило позволить всему привычному взлететь на воздух.

***

      Маленькие пальчики с видимым усилием надавили на тугой конец распылителя. Баллончик коротко фыркнул, но выбросил из закромов на школьный кирпич нежно-лимонный цвет. Следом он послушно затих, стоило хватке чуть ослабнуть. Школьник младших классов сосредоточенно нахмурился, поправляя лямку рюкзака, и снова потянулся к кладке. Роста катастрофически не хватало, поэтому приходилось вытягиваться на самых носочках, ведя линию очень и очень трепетно, ведь от её изгиба зависел покой крохотного, но такого решительного сердечка.       На стене проступала не карикатура и не политический призыв. В этом давно не было нужды. Страна, которую когда-то с боем перекраивали родители, больше не пыталась перекусить людям горло. Стены теперь не просили оппозиционных лозунгов или специфических муралов, которые бы скрыто, но в то же время явно показывали, что есть кому бороться. Теперь они терпеливо принимали то, что плескалось у маленького художника на душе, а рисовать Ти-Джею было жизненно необходимо.       Наследственность, как поговаривал папа, — штука коварная. Он частенько застукивал сына за «улучшением» собственной комнаты с раннего возраста. Отец же на подобное творчество маленького альфы гордо молчал — «весь в отца», — что не забывал добавить Тэхён.       Ти-Джей вывел два силуэта. Один — он сам, с вечно взъерошенными волосами, которые вились, поэтому Тэхён постоянно делал ему смешной хвостик на затылке. Второй — Мин Хаён, из параллельного класса. Сын дяди Чимина и дяди Юнги получился узнаваемым: мягкие, сахарные щёчки, глазки-полумесяцы, тёмные растрёпанные волосы и жутко ленивая улыбка. Хаён «задержался» в планах своих родителей всего на пару месяцев позже Ти-Джея, поэтому теперь они делили на двоих не только посиделки родителей, но и школьные перемены.       На рисунке дети сплели ладошки. Ти-Джей вырисовывал пальчики с особой дотошностью: не просто палочки-грабельки, а мягкое, чуть робкое касание, когда оба стесняются, но разомкнуть замок боятся. Лицам он подарил одинаковые, светящиеся изнутри улыбки. У Хаёна вышла капельку шире. Под огромным круглым солнцем возникла голубая лавочка, как по линейке — кривизна была для Ти-Джея оскорблением, его перфекционизм такого не выдерживал. На деревянных голубых досках развалился старый Фундук: пушистое облако с судейской мордой, разнеженное в лучах. Он прищурил свои аквамариновые глазки, подставив усы теплу, и всем видом выражал одобрение: при условии, что с ним поделятся мороженым. Рожок с пломбиром Ти-Джей добавил в самый центр. Один на двоих. Два разноцветных шарика — фисташковый и ягодный, — с которых уже начала сползать аппетитная капелька, нежно подкрашивая хрустящую вафлю. Хаён на стене протягивал лакомство другу.       Малыш отступил на шаг, критически прищурился. Чего-то не хватало. Он вынул из сумки сворованный у отца алый баллончик и над головами нарисованных мальчишек вывел большое, чуть пухлое, но очень уверенное сердечко, а внутри добавил чуть жирнее: «Хаён, ты мне нраишься». С ошибкой, зато честно.       — Эй, ученик, ты что это там творишь? — раздалось от школьного крыльца.       Ти-Джей медленно повернул голову. Дежурному учителю не хватало разве что страшно-красного эмодзи над головой, потому что взгляд припечатывал школьника в надежде, что тот объяснится в содеянном.       Как бы не так.       Первоклассник моргнул. Секундная пауза — и баллончик аккуратно нырнул в боковой кармашек рюкзака. Мальчик закинул сумку на плечо и, не дожидаясь нотаций, припустил в сторону ворот.       Ничего страшного. Дома разберутся.       В конце концов, у него были самые лучшие родители на свете. И пусть они работали в главном полицейском участке Сеула, Ти-Джей знал наверняка: за такие искренние «улики» в их семье не наказывают, а лишь бережно подхватывают на руки и прижимают к себе крепче.       — Чон Ти-Джей! Выходи сейчас же из своей комнаты и поясни, почему меня вызывают с работы прямо в разгар совещания и показывают твои художества на стенах школы? — голос Тэхёна, звонкий и притворно-грозный, разнёсся по коридору, заставляя занавески в гостиной испуганно дрогнуть. — Погоди у меня, негодник, месяц без планшета!       Ну, или почти наверняка.