Марионетка

      Я прижала колени к груди и уперлась в них лбом дрожа на холодном полу. Рука сжалась на горле, грея замёрзшие пальцы. Я провела ногтями с челюсти до ключиц, сжимая воротник. Волосы занавесом упали на лицо, а рот приоткрылся, задерживая дыхание. Я чертовски не хочу, чтобы кто-то видел меня сейчас. Не хочу, чтобы кто-то знал, что происходит внутри меня и от чего мне так хреново каждый раз, когда остаюсь наедине со своей головой.              Комната съедала меня тьмой. Словно во всём мире отрубили свет – ни единого уличного фонаря, который оставил бы свой отсвет на стене. И я не знаю, сколько сижу так – мои ноги давно ледяные.              Я вновь тяну руку, сжимаю чуть сильнее. Боль приходит — маленькая, понятная, контролируемая. В мире, где я не контролирую ничего, это моя власть. Жалкая.              Мысли приходят сами. Я не зову их. Они всегда приходят, когда я одна. Сначала где-то издалека, но после всё настойчивее. Пока не становятся громче. Пока не заполняют собой всё. Пока не заставят меня забыть, где я.              Пять лет. Я была совсем маленькой. Слишком маленькой, чтобы понимать. И чтобы кричать.              Я проснулась от резкого шума. Не криков — крики были позже. Сначала был шум. От агрессивно закрытых дверей, от чего стены дрожали. От с размаху разбитой посуды. От громко спорящих голосов родителей. Воздух стал плотным, тяжёлым, его трудно было вдохнуть. Я лежала в кровати, сжимая край одеяла, и смотрела в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я не знала, что происходит. Я знала только, что это страшно.              Я не хотела вставать. Я хотела зарыться в одеяло, закрыть уши, исчезнуть. Но ноги сами спустились с кровати. Они не слушались меня и несли туда, куда идти я не хотела. Лестница скрипела под каждым шагом. Каждый скрип казался выстрелом. Я держалась за перила обеими руками.              Я остановилась у двери на кухню. Я видела полосу света.              А потом заглянула.              Сначала я увидела маму, что лежала на полу. Глаза были открыты, но они ничего не видели. В них не было ни страха, ни боли, ни жизни. Пустота. Под ней уже растекалась лужа. Такая тёмная, густая и блестела в свете холодильника. Потом я увидела папу. А после и нож в руке.              Он повернулся.              Я помню это движение. Оно было медленным, почти плавным. Он повернулся, и я увидела его лицо. А в глазах не было ничего. Не злости. Не боли. Две чёрные дыры, которые смотрели на меня, и словно не узнавали.              Я хотела закричать. Открыла рот, но воздух не вышел, лишь застрял где-то в груди и душил меня. Я не помню, как ушла. Не помню, как поднялась к себе. Не помню, как закрыла дверь. Помню только, что закопалась в одеяле, обхватив колени. Смотрела на дверь и ждала, что он войдёт.              В доме было тихо. Тишина давила на уши. Я слышала, как бьётся моё сердце. Как стучит кровь в висках. Как скрипит половица в коридоре.              Он не вошёл.              Я просидела так всю ночь. Не плакала. Не звала на помощь. Только смотрела на дверь и молилась, чтобы она не открылась.              Утром пришли полицейские. Маму увезли. Папу повязали. Меня отправили в приют.              Я никому не рассказала. Не потому, что боялась. Потому что не знала, как. Слова застревали в горле. Они были слишком большими и острыми, чтобы их можно было вытолкнуть наружу.              Иногда, по ночам, я всё ещё вижу ту тёмную лужу. И глаза папы.              Я сильнее провожу по шее, с требовательным нажимом. Пальцы двигаются сами, оставляя красные полосы на коже. Я чувствую, как они вздуваются, становятся горячими. В этом нет ничего извращённого. Главное, что меня это отвлекает от психологического пиздеца.              Шум тихнет. Мысли отступают.              Я провожу рукой по шее, касаюсь старых шрамов. Я знаю их на ощупь, как слепой знает шрифт Брайля. Каждый шрам — день, когда шум становился слишком громким.              Я откидываю голову. Чувствую, как горит шея, как утяжелены веки, и как пересохли губы. Обнимаю себя за плечи.              — Я видел, — тогда голос Баджи звучал тише, чем обычно. Он сидел на краю моей кровати, крутя в руках резинку. — Я видел, как мысли… они жрут тебя. И я не хочу этого снова, поэтому... я постараюсь быть рядом. Даже если придётся удерживать твою руку силой, чтобы ты не трогала себя.       На ресницах кучками собираются слёзы. Дрожат, тяжелеют и по итогу скатываются по щеке и шее, заставляя свежие раны щипать.              Пелена приходит без стука. Она не предупреждает меня, не стучится, не просит разрешения. Просто однажды что-то щёлкает — тихо, почти незаметно, как спусковой крючок. И мир перестаёт быть реальным.              Я помню только начало — момент, когда внутри закипает что-то горячее, тёмное, неподвластное. И помню конец — когда стою над кем-то, тяжело дыша, а кулаки сжаты. Между этими двумя точками — пропасть. Чёрная и пугающая. В ней нет времени, и она не контролируется. Я просто исчезаю. А когда возвращаюсь — на руках кровь.              А тело помнит всё. Оно хранит боль, как фотоальбом. Синяки, царапины, шрамы — каждый из них напоминание о том, что я вновь сорвалась.              А потом приходит стыд.              Он накатывает не сразу. Сначала — пустота. Та самая, в которой нет ничего. Ни мыслей, ни чувств, ни боли. Только тишина. И эта тишина — единственное, что даёт мне передохнуть. Но потом — волна. Она захлёстывает меня, как цунами, сбивает с ног, заставляет задыхаться. Стыд за то, что не сдержалась. Стыд за то, что напугала всех. Стыд за то, что не могу, блять, быть нормальной.              Я не говорю об этом вслух. Никогда. Даже с Дракеном, который знает обо мне почти всё. Даже с Баджи, который готов сидеть со мной на полу всю ночь. Даже с Майки, который смотрит на меня так, будто видит насквозь. Я просто молчу. Сжимаю кулаки. Стискиваю зубы. И ненавижу то дерьмо, которое сама вытворяю.       — Ты чудовище, — шепчу себе в пустоту. — Ты как он. Всегда будешь как он.              Голос отца в голове. Руки дрожат.              Под утро, когда чернота за окном начала сереть, я наконец провалилась в сон. Не в тот глубокий, восстанавливающий сон, которого так ждало тело, а в липкую, тревожную дрёму на грани между явью и забытьём. Пальцы расслабились, упали на колени.              Мне снилась мать.              Она стояла посреди пустой комнаты. Светлой, с высокими окнами, сквозь которые лился мягкий, молочный свет. Не было ни мебели, ни теней, ни пыли. Только белые стены, белый пол и она — в белом платье, которого я никогда раньше не видела.              Мама улыбалась. Не той улыбкой, которую я помнила по детским фотографиям — вымученной, уставшей, застывшей. А настоящей. Тёплой. Спокойной. Она подошла ближе и я могла чувствовать тепло, исходящее от неё. Материнские пальцы мягко коснулись моей щеки, поглаживая. Я ответно потёрлась щекой, не отводя от неё глаз. Я видела каждую морщинку, каждый светлый волосок, выбившийся из причёски, каждую трещинку на губах, которые так долго молчали.              — Я люблю тебя, — голос был негромким, но он заполнил всю комнату, отразился от стен, вернулся эхом, обнял меня со всех сторон. Так много слов хотелось сказать, но все встало комом. Я лишь пустила слёзы в её ладонь.              Свет стал ярче. Белые стены превратились в сплошное сияние. Мама начала таять. Не исчезать — растворяться, как сахар в горячем чае. Сначала исчезли контуры её тела, потом лицо, потом улыбка.              Этого было достаточно.