Марионетка

      Руно не помнила, как перебралась с пола на кровать. Не помнила, когда натянула одеяло. Не помнила, как провалилась в сон — без картинок, без звуков, просто яма, из которой она вынырнула только при рождении заката. Свет солнца прямоугольниками ложился на стены и пол, но не грел. Просто напоминал, что день уже подходит к концу, а она так и не встала.       Наконец, Руно поднялась с постели, но голова ныла. И не как после удара, а отвратительнее, тягучее. Боль отдавалась в висках, в затылке, в глазах. Колени подгибались. Она пошатнулась, ухватилась за спинку кровати, потом сделала шаг. Она не включала свет — и так знала, где стены, где дверь. Брела на ощупь, касаясь пальцами шершавых обоев. В ванной пахло сыростью и старым мылом. Провела по стене, щёлкнув, и лампа мигнула раз, другой, а после зажглась ровным белым светом, который ударил по глазам, заставляя зажмуриться. Руно прищурилась и посмотрела в зеркало.       На неё смотрело лицо, которое она не хотела узнавать. Бледное. Не просто белое — серое, как та вода, которой она умывалась утром. Глаза впали, взгляд стал тяжёлым, мутным. Слёзы высохли, оставив на щеках тонкие солёные разводы, которые блестели при свете. Она выглядела так, будто её переехали, а потом забыли вызвать скорую.       Руно опустила взгляд и открыла кран. Вода хлынула, ударила по раковине, разлетелась брызгами. Холодная, почти ледяная. Вода обожгла кожу, заставила пальцы сжаться. Она набрала полные пригоршни и плеснула в лицо. Холод ударил по щекам, лбу, глазам. Она замерла на секунду, чувствуя, как вода стекает по подбородку, капает на футболку, оставляет мокрые пятна. Она опёрлась руками о раковину, опустила голову.       Воспоминание ворвалось резко и неприятно. Сейчас она головой оказалась там, в приюте, где небо давило так же, как и стены внутри.       Я сидела у стены, поджав колени к груди, обхватив их руками. Мне было шесть. Одежда была грязной — форма в пыли, на коленях ссадины, на губе кровь. Только что меня избили. Не сильно, но мерзко. За то, что не была дружелюбной. За то, что посмотрела не так. Повод, вроде, был не важен. И я не понимала, почему выбрали именно меня. Может, потому что никому не жаловалась. Может, потому что некому было за меня заступиться. Я тогда не плакала. И не плакала, когда мальчишки украли мои единственные ботинки. Не плакала, когда упала с качелей и разбила колено. Ни разу.       Я сидела, смотрела в одну точку и ждала, когда это кончится. Воспитатели не вмешивались, им было плевать. Они получали свои деньги, отбывали свои смены и уходили домой, к своим семьям, к своим ужинам, к своим тёплым кроватям. А здесь не было своего дома — здесь выживали. Старшие отбирали у младших еду, младшие прятались по углам, а те, кто был совсем слабым — их переводили в другие корпуса. Просто перекладывали с одного места на другое, как ненужные вещи.       А потом из-за угла вышел он. Пацан, которого все боялись. Который считал себя королём этого серого, вонючего двора. Его звали Сато. Буква С — первая буква фамилии, была вытатуирована на его кулаке шариковой ручкой. Он был старше на два года, выше на голову, шире в плечах. Он никогда не дрался сам — за него все делали его кенты. За ним стояли они — двое таких же, с пустыми глазами и ухмылками, от которых хотелось убежать. Они смотрели на меня так, будто я была куском мяса, с которым можно играться, пока не надоест.       Сато нёс ведро. Обычное, ржавое, с отколотой ручкой, из тех, что стояли в углу уборной. Я не успела встать. Не успела отползти. Он просто подошёл, размахнулся, и вода ударила меня с такой силой, что я откинулась назад и затылком впечаталась в стену. Ледяная. Грязная. Вонючая. Я захлебнулась, закашлялась, попыталась вдохнуть, но вода заливала нос, рот, глаза. Я просто сидела, дрожа, и чувствовала, как вода стекает по волосам, по шее, по спине. А он стоял и смеялся.       — Ты даже ничего сделать не можешь, потому что ты слабая! — его голос звенел, разрывал тишину двора. Он смеялся. Его друзья — тоже. Смех был громким. Он отскакивал от стен, возвращался эхом и бил по ушам. — И мама твоя сдохла, потому что ты слабачка!       И, конкретно с этого места, всё пошло по пизде.       Что-то щёлкнуло. Не громко. Тихо. Будто оборвалась тонкая, натянутая до предела ниточка. Я не поняла сразу, что это было. Просто почувствовала, как внутри что-то оборвалось. И серое небо пропало. Вода на одежде. Их смех и моя боль — исчезли. Я не помнила, как вскочила. Не помнила, как оказалась перед ним. Не помнила, как ударила первый раз. Только чувствовала, как кулак входит во что-то мягкое. Как под костяшками что-то хрустит. И как тёплое разлетается по лицу.       Я била снова и снова. Он упал — но я продолжала. Он закрыл лицо руками — я отбросила их. Он перестал кричать — а я и не заметила. Я просто не видела лица. Мне было спокойно. Не было ни страха, ни боли, ни мыслей. Только я и пустота. Ну и удары. Удары, которые становились всё чаще, сильнее и глубже. Я тогда перестала чувствовать свои руки.       Кто-то схватил меня за плечи, дёрнул к стене и затылок встретился с кирпичами. Боль вспыхнула — и я увидела свет. Мутный, серый, но свет. Потом — лица. Чужие, испуганные. Я заморгала, и в глазах прояснилось.       Тот мальчишка лежал на земле с окровавленным лицом. Не двигался. Вокруг стояли дети — кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то звал воспитателей, но я не слышала их. Я смотрела на свои руки. Они дрожали. Я не помнила, сколько раз ударила. И не помнила, хотела ли вообще остановиться.       В тот день я впервые почувствовала гнев. Настоящий. Тот, который не спрашивает разрешения. Тот, который застилает глаза. Тот, который контролирует тебя без возможности остановиться.       Я опустила голову.       — Я не слабая, — прошептала я.       Меня никто не услышал. Но теперь это правда. Я не была слабой. Я была с ёбнутой головой.       Сейчас она снова была собой. Глаза вновь поднялись на ту девушку напротив, которая устала так, будто тащила на себе все травмы мира. И ей было жаль её. Себя. И если бы сейчас она встретила себя маленькую — она бы обняла её так крепко, как никто никогда этого не делал. И разревелась.       Она улыбнулась своему отражению — грустно, но нежно.       Выйдя из ванной, она прошла по коридору, щёлкая выключателями в комнате, на кухне. Лампы загорались одна за другой, разгоняя темноту. Руно остановилась посреди комнаты, огляделась. Стены, мебель, разбросанные вещи — всё стало обычным, будничным, почти уютным.       Она взяла телефон и откопала плейлист, который собрала вместе с Баджи ещё прошлым летом. Музыка заиграла негромко, но заполнила тишину. Руно не танцевала — просто двигалась в такт, пока шла на кухню. Потянула на себя дверцу холодильника и достала йогурт с верхней полки. Оторвала крышку, взяла ложку, зачерпнула, и, посасывая её, поплелась приводить себя в порядок.       Причесалась, замазала синяки под глазами, надела чистую кофту, джинсы, кеды. Перед выходом впервые за сутки схватила телефон с пропущенными от Кейске. Отписалась: «Проспала. Скоро буду». Последний раз бросила взгляд в зеркало и вышла.       На улице было свежо. Вечер только начинался, воздух ещё хранил дневное тепло, но в нём уже чувствовалась прохлада, которая обещала скорую ночь. Руно не торопилась. Шла, не слушая город, не вглядываясь в лица прохожих. Смотрела по сторонам, но не замечала ничего конкретного. Машины, фонари, витрины — всё мелькало, сливалось в один серый поток.

***

      Я приближалась к лестнице, что вела на площадь храма. Громкий гогот разлился по округе и становился громче с каждым моим шагом. Кто-то смеялся в голос, кто-то спорил, перебивая друг друга, кто-то просто орал что-то нечленораздельное, но явно весёлое. Звуки смешивались, накладывались друг на друга, создавая тот самый хаос, без которого Тосва не была бы собой. Я не ускорялась, не замедлялась — просто шла, слушая, как шум постепенно заполняет всё пространство вокруг, как воздух становится плотнее от чужой энергии. И наконец мне открылся вид на старый добрый коллектив.       Парни группами стояли у своих байков. Кто-то сидел прямо на асфальте, прислонившись к колесу, кто-то развалился на парапете, закинув ногу на ногу. Мотоциклы блестели в свете фонарей, хромированные детали отражали оранжевые блики. Воздух пах бензином, жареным мясом от ближайшей забегаловки и чем-то ещё — тем неуловимым запахом свободы, который всегда витал над Тосвой. Кто-то окрикнул меня по имени, но я не разобрала кто — просто улыбнулась в ответ, махнула рукой и пошла дальше, не останавливаясь.       — Ру, как ты? — руки Баджи клешнями обхватили меня за плечи, согревающе потирая их, будто я замёрзла, хотя на улице было тепло. Он всегда так делал — сначала обнимал, потом задавал вопросы, причём в таком порядке, что ответы были уже не важны. От него пахло жареной курицей и ещё чем-то вкусным, явно съеденным недавно. Я невольно улыбнулась — ну как тут можно было не улыбнуться?       — Как всегда, — ответила я, переведя взгляд на Дракена, который стоял чуть поодаль, прислонившись к стене со скрещенными руками на груди. Смотрел на меня внимательно, изучающе, как всегда, когда я появлялась после долгого отсутствия.       — Спала весь день? — спросил он без осуждения, просто констатируя факт. Я сожалеюще кивнула, хотя на самом деле ни о чём не жалела. Мне нужно было это время. В тишине. Наедине с собой.       — Привет, — я облокотилась о байк Майки, почувствовав под локтем ещё тёплый металл. Он стоял рядом, не двигаясь, смотрел куда-то в сторону. Его рука скользнула к моей, мимолётно сжала пальцы. Он всегда так делал — не говорил лишних слов, не спрашивал, как я, не лез с расспросами. Просто сжимал мою руку в знак приветствия. Или в знак чего-то ещё — я не знала. И не спрашивала.       Баджи что-то бурно рассказывал, раскидывая руками, изображая то ли драку, то ли вчерашний ужин, то ли очередную историю, в которой он, конечно же, был главным героем. Я слушала какое-то время, улыбалась, кивала в нужных местах, но после потеряла цепочку его повествования — слова превратились в шум, такой же привычный, как гул мотора или шелест шин по асфальту. Я отвела взгляд, бросила его на толпу токийских гопников, которые толпились у храмовой лестницы, курили, смеялись, толкали друг друга.       И среди них я заприметила кого-то новенького.       Низкий, почти незаметный в толпе, очкарик. Стёкла очков поблёскивали в свете, скрывая глаза. Осветлённые, уложенные гелем, волосы торчали вверх. Он не смеялся, не спорил, не орал. Он просто стоял в стороне, прислонившись к дереву, и смотрел на толпу. Взгляд был спокойным, почти скучающим.       Я не знала, кто это. Не помнила, чтобы видела его раньше. Но что-то в его позе, в том, как он держался, в этой лёгкой улыбке, которая не касалась глаз, заставило меня внутренне сжаться.       — Кто это? — спросила я, кивнув в его сторону.       Баджи замолчал на полуслове, проследил за моим взглядом.       — А, новенький. Кисаки. Относительно недавно приняли.       Я не ответила. Просто смотрела на него.       Кисаки поймал мой взгляд и чуть наклонил голову, будто здоровался. Вроде, он пытался сделать это дружелюбно, но глаза остались холодными. Я отвела взгляд первой. Не потому, что испугалась. Потому что не хотела, чтобы он думал, будто он меня зацепил.       — Странный тип, — сказала я.       Баджи пожал плечами. Но внутри, где-то глубоко, в том месте, которое всегда чуяло опасность раньше, чем я успевала её осознать, зажглась маленькая красная лампочка.