Марионетка

      После того, что случилось на набережной, прошло несколько дней. Руно не вернулась в свою пустую квартиру, где тётя всё равно почти не появлялась. Она осталась в доме Сано. Эмма заваривала ей кофе каждое утро и не задавала лишних вопросов. Майки не лез с расспросами, но всегда оказывался рядом. Дракен приходил каждый вечер, просто сидел в гостиной и молчал. А Баджи, узнав о случившемся, рвал и метал, но перед Руно старался держать себя в руках — не громко шутил, не лез с объятиями, просто был рядом.       Руно не жаловалась. Она вообще не жаловалась никогда. Но в её взгляде появилось что-то новое — не страх, нет. Настороженность. Она больше не ходила одна по темноте, даже если нужно было в магазин за хлебом. Она не говорила об этом вслух, но Эмма замечала её беспокойство.       — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, — сказала она однажды, когда они сидели на кухне и пили чай. — Тебя никто здесь не прогонит. И дед только рад. — дедушка Сано относился к Руно с теплом, ведь знал её ещё с тех времён, когда внук в тот же день привел её в их дом.       — Я знаю, — ответила Руно, крутя кружку.       Майки плохо спал по ночам. Он думал о том, что могло случиться. О том, что если бы Кисаки не оказался рядом, если бы не позвонил, если бы Майки не ответил на звонок... Он не додумывал эту мысль до конца. Просто сжимал кружку с уже остывшим кофе, сидя на старом диване в гараже Шиничиро.       Он вспоминал Кисаки. Он не прошёл мимо. Он позвал его. И за это Майки был благодарен. Даже если внутри всё сжималось от мысли, что он кому-то обязан. Он не любил быть должным. Но ради Руно он готов был проглотить эту гордость.       Эмма боялась. Не так, как Майки, не так, как Руно. По-другому. Она боялась, что однажды Руно не вернётся. Что очередной звонок в дверь окажется не Баджи, а кем-то с плохими новостями. Она не показывала этого, держалась спокойно, улыбалась, шутила, но внутри всё сжималось каждый раз, когда Руно задерживалась на прогулке дольше обычного.       Она не спрашивала, что именно случилось на набережной. Не потому, что не хотела знать. А потому, что боялась услышать. Боялась, что голос дрогнет, и Руно увидит её страх. А Руно не нужен был её страх. Ей нужна была опора. И Эмма старалась быть этой опорой. Даже когда внутри всё дрожало.       Руно думала о Сато. О том, как он нашёл её. О том, как он узнал, где она живёт, где будет проходить. Она думала, что это просто совпадение. Неприятное, страшное, но совпадение. И это пугало её больше, чем если бы за этим кто-то стоял. Потому что если это просто совпадение, то оно может повториться.       Поэтому она осталась в доме Сано. Не потому, что боялась возвращаться в свою пустую квартиру. А потому, что здесь было не пусто. Здесь пахло уютом. Здесь кто-то дышал рядом.

***

      Руно проснулась в кровати, которая пахла цветами и чем-то сладким — запах Эммы. Здесь она была так часто, что могла найти дорогу к этой комнате с закрытыми глазами. Здесь, в доме, где бывала столько раз, что знала, какая половица скрипит на лестнице. Здесь, где даже стены дышали теплом. Здесь пахло деревом и старыми фотографиями, которые висели в коридоре. Здесь было тихо, но эта тишина не давила — она укутывала, как плед, в который заворачиваешься после долгой зимы.              Дверь открылась бесшумно, и в комнату скользнула Эмма — с собранными волосами в косу на бок, румяными щеками и в фартуке, который был завязан сзади неровным бантом. В руках она несла кружку с кофе, от которого пахло чем-то, от чего хотелось улыбаться, даже не открывая глаз. Может, это был ваниль. А может, сама Эмма пахла так — домашним уютом и заботой, которую не нужно заслуживать. Она села на край кровати, поставила кружку на тумбочку, посмотрела на Руно с улыбкой, которая не спрашивала «как ты?», а говорила «я рада, что ты здесь». В этой улыбке не было жалости, не было любопытства, не было желания залезть в душу. Было только спокойствие и принятие. Руно благодарно кивнула, взяла кружку и сделала глоток. Сладко.              — Я знаю, хочется валяться весь день, — сказала Эмма, и в её голосе не было ни капли осуждения. — Но на кухне есть кое-что вкуснее и более питательное, чем кофе.              Руно улыбнулась, щурясь от яркого света, который пробивался сквозь шторы, и медленно села, чувствуя, как простыня сползает с плеч. На ней была чужая футболка — большая, мягкая, пахнущая стиральным порошком и чем-то домашним. Руно обхватила кружку ладонями, грея замёрзшие пальцы. Она громко отхлебнула кофейную пенку, чувствуя, как тепло растекается по горлу, и наслаждающе помычала, прикрыв глаза. Кофе был именно таким, как она любила — сладким, с корицей, с той самой пенкой, которую Эмма взбивала специально для неё.              — Пойдём, — она поднялась, поправляя фартук. — А то Майки съест всё без нас.              Они спустились вниз. Где-то на кухне звякнула посуда, пахло жареным рисом и яйцами, и этот запах смешивался с утренней свежестью, которая врывалась в открытое окно. За столом уже сидели Майки и Дракен, которые что-то обсуждали вполголоса. Майки, как обычно, облокотился на стол, подперев щеку рукой. Дракен сидел напротив, сжимая кружку с чаем, и молчал, наблюдая, как Эмма расставляет тарелки.              — Здарова, Ру, — сказал Дракен, поднимая голову. — Как спалось?              — Лучше, чем у себя, — потянувшись ответила Руно, садясь за стол, но следующую фразу сказала чуть тише. — У Эммы подушка пахнет цветочками.       Эмма, проходя мимо, ущипнула её за бок.       — Ай!              — Ешь, — строго сказала Эмма и поставила перед ней тарелку с омурайсом.       Майки уже доедал рис, орудуя палочками. Дракен откинулся на спинку стула и сложил руки на груди — поза, которая одновременно говорила и о расслабленности, и о готовности в любую секунду встать и что-то сделать. Эмма поставила чайник на плиту, включила газ и только потом повернулась к ним, опираясь бедром о край столешницы.       — Чем вы сегодня заняты?              — В гараж, — ответил Майки, вытирая рот тыльной стороной ладони. Он даже не повернулся к ней, смотрел в окно, на улицу, где уже вовсю светило солнце. — Байк Дракена требует внимания.              — Усовершенствуем, — коротко добавил Дракен. Он не уточнял, что именно будут усовершенствовать, и Эмма не спрашивала. Вопросы о мотоциклах были бесполезны — она всё равно не понимала в них ничего, кроме того, что они громкие и иногда ломаются. Она кивнула, перевела взгляд на Руно и улыбнулась. Улыбка была мягкой, почти материнской — такой, от которой хотелось улыбаться в ответ.              — Тогда мы будем отдыхать от вас.              Майки фыркнул. Наиграно, громко, с лёгким наклоном головы, будто его только что предали в тыл. Дракен не отреагировал — он вообще редко реагировал, предпочитая наблюдать и молчать. Майки отодвинул стул, поднялся, задев плечом воображаемую стену, и направился к выходу, не оглядываясь. Дверь закрылась за ними, и в доме стало тише. Не потому, что они шумели — просто их присутствие всегда заполняло пространство, даже когда они молчали. Теперь остались только Руно и Эмма, и эта тишина была другой. Мягче.       Эмма убрала со стола тарелки, собирая остатки омурайса в одно блюдце. Руно помогала: протирала столешницу влажной тряпкой, складывала чашки в сушилку, при этом умудрялась комментировать каждое движение Эммы, словно вела кулинарное шоу.       — Ты слишком громко ставишь тарелки, — сказала Руно, когда Эмма с грохотом опустила стопку в раковину.       — Я выражаю эмоции.       — А я выражаю недовольство.       Эмма фыркнула и кинула в неё мокрой губкой. Руно увернулась, губка попала в стену и шлёпнулась на пол. Они уставились на неё, потом друг на друга и заржали. Продолжали болтать о всякой ерунде: о том, что Эмма хочет что-то сделать со своими волосами, чтобы после удивить Дракена. О том, что пора бы переставить цветы на подоконнике, потому что фикус уже упёрся в шторы, а герань, кажется, собралась цвести во второй раз за месяц.              Они уселись в гостиной. Руно плюхнулась на диван, вытянула ноги на журнальный столик, Эмма пнула её по лодыжке, но убирать не заставила. Телевизор не включали — голосов хватало. Болтали о том, какое кино посмотреть вечером: что-то старое и смешное или наоборот — новое и страшное. Руно склонялась к ужастикам. А Эмма сказала, что они все одинаковые.              К вечеру, когда небо уже начало темнеть и за окном зажглись первые фонари, в дверь постучали. Коротко, настойчиво, так стучат только свои — те, кто не боится, что им не откроют. Эмма даже не удивилась.       — Это Баджи, — сказала она, не глядя. — Он всегда так стучит. Как будто мы можем не впустить. — Руно усмехнулась и уже встала с дивана, чтобы идти открывать.              Баджи вошёл без лишнего шума — не хлопнул дверью, не крикнул «здарова» с порога. Взгляд скользнул по кухне, по гостиной, остановился на Руно.              — Эмма, ты ведь не против, если я украду у тебя Ру? — спросил он, даже не здороваясь. Голос был весёлым, наглым, таким, от которого невозможно было отказаться, даже если бы очень хотелось.              — Кради, — махнула рукой Эмма, не оборачиваясь. — Всё равно она уже засиделась.              Руно хотела возразить — открыла рот, но Баджи уже схватил её за руку и потянул к выходу. Не грубо, но настойчиво, как делал всегда. Она вырвала с вешалки свою толстовку на ходу.              — Да подожди ты! — крикнула она, но Баджи не слушал.              Байк взревел под ними, и они сорвались с места, оставив Эмму стоять в дверях с улыбкой. Ветер ударил в лицо, холодный, резкий, но Руно не зажмурилась — наоборот, прищурилась и улыбнулась. Ей нравилось так: быстро, без лишних слов, без вопросов. Баджи вдавил газ, и они поехали на собрание Тосвы.

***

      Площадь у храма была забита. Байки стояли плотными рядами — хромированные глушители блестели в свете уличных фонарей, ручки газа блестели не хуже, на некоторых были накручены цветные ленточки, сувениры от девчонок или просто так, для красоты. Воздух пах бензином и дымом сигарет. Кто-то сидел на асфальте. Кто-то развалился на парапете. Гомон стоял такой, что пришлось бы кричать, чтобы тебя услышали на другом конце площадки. Парни группами стояли у байков, курили, спорили, смеялись — всё как обычно. Было шумно, тесно, немного душно, но именно такая атмосфера и делала их теми, кем они были — не просто бандой, а чем-то большим, чем-то живым и настоящим. Собрание ещё не началось, никто не торопился, все просто отдыхали, наслаждались вечером, свободой и тем, что они здесь, вместе. Дракен стоял у своего байка и о чём-то говорил с Па-Чином. Тот кивал, иногда вставлял короткие фразы, но больше слушал. Баджи уже растворился в толпе — его громкий голос доносился то с одной стороны, то с другой, и невозможно было понять, где он находится на самом деле. Чифую оперся о каменную стену рядом с Кейске, листал телефон и делал вид, что ему всё равно. Все ждали. Чего-то. Может, просто новостей. А может, того, что должно было случиться, но никто не мог предсказать.              Руно присоединилась к своим. Она подошла к компании, где уже стояли Баджи, Чифую и ещё пара знакомых парней. Первый, как только увидел её, тут же начал рассказывать какую-то историю, размахивая руками так, что чуть не сбил с ног проходившего мимо Мицую. Руно слушала, улыбалась, иногда вставляла едкие замечания, от которых Баджи на секунду замирал, а после ржал ещё громче. Они просто трепались ни о чём. Парни дружно смеялись и хлопали друг друга по плечам.              Кто-то из новеньких — она даже не запомнила, как он вообще здесь оказался — подошёл слишком близко, отвлекая её от беседы. Нарушил личное пространство, хотя они все стояли близко, но это уже было вторжение. Он навис над ней, почти касаясь плечом, и широко улыбнулся, выталкивая языком сигаретный дым. Улыбка была пиздец какой наглой. И бросил фразу. Грязную. Меткую. Такую, что все забыли, о чём говорили, и по итогу стояли потерянными глазами, опуская уголки губ.              Руно не запомнила слов — только ощущение, что ей завязали глаза и заставили идти на звук. Что голову пробили и забрали её ясное сознание. Она смотрела на него, а видела уже и не его лицо. Внутри не было злости. Не было ярости. Были только отслеживающие его рот глаза. И пустота. Та самая, липкая, которая накрывает перед тем, как ты теряешь контроль. Парень не знал, что через секунду его рот перестанет улыбаться. Но знал тот, кто стоял в тени дерева и наблюдал. Кисаки. Нити дёргались. Марионетка начинала танец.              Она ударила. Первый удар пришёлся в челюсть — резко, хлёстко, с таким расчётом, чтобы голова мотнулась в сторону, а зубы клацнули друг о друга. Новенький не ожидал. Он даже не успел поднять руки, не успел зажмуриться, не успел испугаться. Просто почувствовал, как что-то твёрдое и быстрое врезалось ему в лицо, и мир перед глазами перевернулся. Он упал на спину, затылок встретился с асфальтом, и по телу прошла глухая, давящая боль. Но осознать её не успел, ведь Руно ударила снова. Она не дала ему времени прийти в себя, не дала ни секунды на то, чтобы понять, что происходит. Второй удар пришёлся в нос — она услышала хруст, почувствовала, как её кулак погружается в мягкую ткань, и кровь брызнула на её пальцы. Третий удар — в висок. Голова парня дёрнулась в сторону, и он попытался закрыться.       Руно наклонилась, схватила его за подбородок. Её пальцы сжали челюсть с такой силой, что он не мог закрыть рот. Он замычал, попытался вырваться, но она держала крепко. Она видела, как его глаза расширились от ужаса, как зрачки сузились, как по лицу потекла кровь из разбитого носа. Она видела всё, но не чувствовала ничего. Ни жалости, ни отвращения, ни даже злости. Только пустоту. И в этой пустоте было только одно желание — сделать ему больно. Так же больно, как когда-то сделали ей.       Она подняла с земли сигарету — недокуренную, ещё тлеющую. Фильтр был мокрым от слюны, на конце виднелся красный уголёк. Она зажала её пальцами и сунула обратно. В рот. Глубоко. Настолько, чтобы уголёк коснулся языка.       — Жри, — сказала она. Голос был ровным, спокойным, будто не она только что разбивала чужое лицо.       Парень закричал. Но звук получился приглушённым, она держала его челюсть, не давая рту закрыться. Сигарета обжигала язык, нёбо, горло. Он дёрнулся, попытался отползти, но она наступила коленом ему на грудь, придавила, не давая двигаться. Она смотрела на него сверху вниз, и её глаза были пустыми. В них не было ненависти. Не было радости. Не было ничего.       Она не слышала, как вокруг зашумели. Как кто-то кричал её имя. Как чьи-то руки хватали её за локти, за запястья, пытались оттащить. Она стряхивала их, как надоедливых мух, даже не поворачивая головы. Ей было всё равно. Она не смотрела на чужие лица. Не видела испуганных глаз своих друзей. Она видела только его. Только его кровь на своих руках. Только его страх. И в этом страхе она находила странное, больное, чёрное успокоение. Потому что сейчас он был тем, кто боялся. Не она. Он. И это было правильно. Это было справедливо. Это было то, чего он заслуживал.       Он хрипел, пытался дышать, но сигарета мешала, дым поднимался из его рта, и глаза слезились. Руно не убирала руку. Она убивала в нём человека, который посмел сказать ей то, о чём после пожалел. Она убивала в нём того, кто думал, что она слабая. Она доказывала себе, что она не жертва. Что она — та, кто бьёт.       Кто-то схватил её за плечи. Сильно. Не так, как другие — те хватали неуверенно, боязливо. Этот отдернул её и держал крепко, уверенно, так, что она не могла дёрнуться. Руно попыталась вырваться, дёрнулась, но хватка только усилилась. Это было знакомо. Она знала эти руки. Майки. Он не пытался кричать, чтобы она остановилась. Просто держал. Она не видела его, лишь тянулась головой к асфальту, где лежал парень. Но Майки перекрыл обзор и уложил лоб на её. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Он зашептал что-то тихое. «Руно. Руно. Руно». Голос был ровным, спокойным и без паники.              Руно выдохнула. Не глубоко, не облегчённо — просто выдохнула. Пелена начала падать, но нехотя, как вода, которая уходит в песок после шторма. Увидела спокойные глаза Майки. Чужие обеспокоенные лица. Потом — его руки, что держали её. Потом — парня на земле. Он повернулся набок, хрипя, пытаясь отдышаться. Кто-то уже склонился над ним. А она даже не помнила, как он выглядел до того, как она начала бить. Не помнила, что он сказал. Майки не отпускал её плечи. Он стоял рядом и ждал. Не говорил ничего. Не спрашивал, зачем она это сделала. Не осуждал. Просто ждал, когда она вернётся.              Она дрожащими глазами вернула взгляд на Майки, бегая от одного зрачка к другому, будто пыталась найти в них ответ на вопрос, который не могла задать. В её глазах была паника, но не та, которая кричит, — а та, что молчит. Она смотрела на него, а видела себя и не узнавала. Почему она не остановилась? И почему никто не остановил её раньше? Она открыла рот, но слова не вышли. Она попыталась снова и снова. И только с третьего раза из горла вырвался хриплый, почти неслышный шёпот:              — Прости...              Он не ответил. Просто убрал руки с её плеч, но остался рядом. Стоял, глядя на неё глазами, в которых не было ни капли осуждения. И это было хуже, чем если бы он накричал на неё. Потому что она не знала, заслужила ли такое спокойствие.              Руно снова глянула на парня, а после резко развернулась, уходя с собрания. Она не хотела видеть лица своих друзей — испуганные, растерянные, осуждающие. Не хотела видеть Дракена, который наверняка уже сжал кулаки. Не хотела видеть Баджи, который наверняка не знал, что сказать. Не хотела видеть Чифую, который наверняка уже всё понял. Она просто шла, не разбирая дороги, пока не оказалась у байка Майки. Села, сложила руки на коленях и просто сидела, поджав губы. Смотрела в одну точку, и покачивалась вперед-назад, пытаясь успокоиться.              Зато в это время улыбался Кисаки. Он наблюдал за происходящим, как режиссёр, который только что закончил самую важную сцену своего спектакля. Внутри он праздновал. Нити начинали работать, и кукла дёргалась под его пальцами. Она сорвалась, как он и планировал. Не сразу, не с первого раза, но сорвалась.              Теперь оставалось только ждать, когда трещина превратится в пропасть и она рухнет окончательно.              Он улыбнулся шире и сделал шаг назад, в тень. Его здесь не было. Его никто не видел. Он был всего лишь наблюдателем. Но в его руках уже были все нити.