Саймон. Пустырь

Саймону снился Пустырь. Тот самый – и не тот. Саймон шел по тропке среди зарослей полыни и лебеды выше человеческого роста, с вкраплениями такой же смачной недотроги, задевая плечами розовые ее цветы-«собачки», вдыхая родной с детства полынный запах. Понимая, что это и есть запах его детства — с ноткой дымка топящихся бань за увитыми плющом заборами частного сектора, который соседствовал с панельками, а сейчас был скрыт ивовым перелеском. Тропка вывела его на неширокий железный мостик с перилами, перекинутый через овраг, со дна которого поднимались уже другие заросли, более сырые и ломкие — названия этих растений Саймон никогда не знал. По дну оврага в берегах полувысохшей грязи намечался ручеек, изобильно приправленный всяким мусором, набросанным людьми и натащенным водой во время дождей, когда поток оживал и оправдывал существование этого мостика. Саймон будто бы вспоминал, что всегда хотел пройти по дну этого овражка, посмотреть, куда он ведет и что там, несмотря даже на эту вязкую грязь и кущи, — просто потому, что там наверняка никто и никогда не ходил. Абсурдное, бессмысленное, давнее желание. Он никогда не видел этого мостика наяву, но словно привычно слышал его гулкие отзвуки под ногами. И ласково касался рукой нагретых перил, в сглаженных зазубринках старой краски. Радовался, что снова попал в это место, по которому, оказывается, скучал.

— Сай-мон, — его тихонько звали и трясли за плечо. Он открыл глаза и сел, не сразу понимая, что сон, а что явь – в полумраке угловато топорщились поломанные декорации, а сам он только что дрых на куче пыльного тряпья, которое, возможно, когда-то в лучшие времена было бархатным занавесом. Над ним склонялся Сашка, подсвеченный косым лучом света из-за полуотворенной ободранной двери.  Оттуда доносился сдержанный говор и смех. — Тренировка закончилась, — негромко, словно бы извиняясь, сказал Сашка. — А, да. Спасибо, — глухо ответил Саймон, пытаясь усилием воли разогнать тяжелую муть усталости в голове. Надеялся, что отдохнет за этот час, но пока только ощущал, что затек от неудобной позы. И сон, полный летнего тепла и запахов, никак не отпускал. Он ушел со сцены и нашел себе этот угол в какой-то кандейке, после того как Тоша подошел к нему почти вплотную и, глядя глаза в глаза, сквозь зубы процедил, так чтоб слышно было только ему: «Приткнись куда-нибудь и поспи. Немедленно». Это «немедленно» сработало лучше всех доводов. Если уж Тоша такое себе позволил, значит, плохи его, Саймона, дела.

А сейчас, видать, Антон послал Сашку отыскать выбывшего из строя. «Раньше бы Макса послал…» — Спасибо, Сашк. Щас приду. Когда тот скрылся за дверью, Саймон сильно растер лицо и уши. Подергал себя за волосы. Сделал несколько энергичных движений руками, разминая спину и плечи. Хорош тренер. Встряхнулся, как пес, и, стараясь не щуриться, вышел на свет. Хорошо, что освещение не было слишком ярким. Эта полузаброшенная сцена кое-как перебивающегося на крохах финансирования районного ДК в аварийном здании, который все никак не могли закрыть, вообще являла собой собирательный образ того, во что превратилась в последние годы культура в этой стране. Культура физическая по сравнению со своей товаркой, можно сказать, процветала. Вот и здесь захватила чужую территорию. *** После того разговора в Заброшке Сашка направился прямо к Максу. Но встретил его раньше, чем рассчитывал: в сумерках тот вывернул на тропу ему навстречу. Сашка сначала принял стойку, потом только узнал, кто это.

— Напугал, — с облегчением выдохнул. – А я к тебе собирался. — Живой? – хрипловато спросил Макс. Он явно мерз, руки держал в карманах, поднятыми плечами прикрывался от ветра. Сашка только сейчас сообразил, почему Макс здесь. Хотел возмутиться. Передумал. Кивнул. Сказал только: — Пошли в тепло скорей. Стремительно темнело. Они вышли к остановке с перевернутой урной и горой примерзших ко льду окурков, оказались в свете одинокого фонаря, стоящего на отшибе, и фар проезжавших мимо машин. Тут Макс снова повернулся к нему и всмотрелся. — Поговорили, — коротко ответил на невысказанный вопрос Сашка. Макс не шевельнулся, только выше поднял плечи. – Есть мысль… Печка в промороженном насквозь щелястом автобусе не работала. Народу под вечер субботы по такой погоде было мало, греть салон некому. Изо рта шел пар. Они прижались друг к другу на продавленном сиденье и молчали всю дорогу, только Макс попинывал переднюю сидушку замерзшими ногами. Сашка залип на окно. Дыхание оседало на стекле красивым узором, редкие фонари снаружи зажигали искры на ледяных гранях.

От остановки до подъезда бежали бегом. Не добежали, с разгона заскочили в ларек, чтобы хапнуть хоть немножко тепла. Продавщица неопределенного возраста, когда-то давно обесцвеченная, с полосой темных отросших волос по пробору и пронзительно-малиновыми облезшими ногтями, отодвинулась с опаской. Сашка, которому было неудобно греться просто так, нашарил в кармане смятую купюру. Взял какой-то рулет. Макс сглотнул. «Еще и голодный», — Сашка промолчал. С рулетом под мышкой, как с билетом на право не выметаться сразу в стылую тьму, он поглядывал на Макса, который невидящими глазами уставился на яркие жестянки на витрине. Сейчас было особенно заметно, что лицо его еще больше похудело и осунулось. Здесь, пока Саймон и никто из пацанов не видел, Макс не накачивался неприступной уверенностью. Слишком энергозатратно. Где-то в недрах ларька шумел чайник. Осталась одна перебежка, и они тоже окажутся на теплой, маленькой, уютной Максовской кухне, где во всем чувствовалась женская рука. Чайник у него блатной, прозрачный. Прикольно смотреть, как булькает вода. — Нате, мужики, — грубовато сказала продавщица. Сашка вздрогнул от неожиданности, покосился на нее – она выставила на прилавок стаканчик с кипятком. Он обалдел. Толкнул рукой Макса. Тот, то ли расслабившись в относительном тепле, то ли глубоко уйдя в свои мысли, не сразу переключился.

— Спасибо… — Сашка нерешительно взял стаканчик. Потом вернул на место, вскрыл и выложил рядом рулет. Почему-то в тон продавщице буркнул: – Угощайтесь вот. Та не стала ломаться. Линейкой распилила рулет на три части. Макс тут же проглотил свою и грел о мягкий стаканчик руки, изредка отпивая. Продавщица вздохнула и наполнила еще один. *** Выпив еще две кружки чаю уже на собственной кухне, выслушав предложение Сашки, Макс думал, сложив тяжелую голову на кулаки и наморщив лоб. Тикали часы. — Ты гений, Сашка, — наконец сказал он как-то грустно, что совсем не вязалось со смыслом слов. Встретив вопросительный взгляд, Макс объяснил: – Хотел бы я придумать это сам. Сашка понимал, почему. Но для него сейчас главным было другое: — Думаешь, получится? Согласится? — Почти уверен.

— Ну так это важнее! Что толку придумать, если… — Неа. Ты придумал. Мама согласится. Я ни при чем. — Дурак. Это же твоя мама. Она согласится, потому что там будешь ты. — Вот именно. У нее просто даже нет выбора. В чем моя заслуга? —  Ну давай скажем, что это ты придумал. Давай! – обрадованно воскликнул Сашка. Но оборвал себя, увидев какое негодующее лицо сделалось у Макса. — Я тебя не понимаю, — Сашка смотрел сердито и беспомощно. — Да не важно. Просто не говори, как это получилось. Скажи – знакомая. Даже врать не надо. Вообще можешь и попросить ее сам. Макс действительно уже давно представил Сашку маме. Мама приняла его приветливо, радовалась, что мальчики дружат, вместе занимаются и, хоть и нечасто, но проводят время дома. Ей так было спокойнее. — Ну уж нет! – Сашка встал, с грохотом отодвинув стул. Смутился. Аккуратно задвинул его на место. Договорил тише: —  Не знаю, зачем ты так. Но я без тебя не буду.

Макс смотрел на него без улыбки. — Хорошо. Я сделаю. Но Саймону про то, что это моя мама, ни слова. Понял? *** Вечером он подошел к матери. Она устало сидела над каким-то бледно распечатанным сценарием, в свете свой любимой лампы, которая сопровождала Макса с детства и являлась неотъемлемой частью его самых первых представлений о жизни. Он, как всегда, погладил теплый, чуть помятый металлический плафон. В межсезонье или когда зимой вырубали отопление, он любил греть на нем руки. Мама подняла голову. — Все хорошо, сына? После того, как он тогда удачно прошмыгнул в свою комнату, а потом увидел расширившиеся глаза матери в зеркале ванной, глядя в которое, подсчитывал свои потери в драке за Сашку, Макс со смешанным чувством грусти и нежности замечал, как мама то и дело ощупывает и оглаживает его тревожным взглядом.

— Да, мам, — он положил вторую руку ей на плечо. Тоже теплое, в мягкой вязанной кофте. И, решаясь, сказал после небольшой заминки: – Ты… могла бы нам помочь? *** Так саймоновские обрели свой приют. И очень вовремя. Выходя с первой тренировки, проведенной на непривычной еще гулкой сцене, они ощутили, как резанул по разгоряченным лицам морозный ветер. — Ну Сашка, — подошел тогда к нему Саймон. – Еще раз спасибо. Не забуду. А Сашка опустил глаза. На душе было хреново из-за Макса. Но еще больше – от мысли, что вместо этой неудобной маленькой сцены у них мог бы быть настоящий просторный спортзал. — Перестань, — тоном приказа ровно произнес Саймон. Сашка кивнул. А после второй тренировки, пока парни собирались, куда-то ненадолго исчез, но потом появился, бледный, напряженный и тонкий, подошел к нему, уже накинувшему куртку, и тихо спросил:

— Саймон, можешь задержаться? Это странно, но Саймон знал, о чем сейчас пойдет речь. И понимал, что Сашка знал, что он знает. По взгляду, который бросил на них Тоша, Саймон понял, что и тот в курсе. Пока Саймон молча стоял в некоторой оторопи, Антон сгреб двух зацепившихся языками пацанов и увлек их к выходу: — Ну все, пора двигать, ребя. За ними потянулись остальные, кто еще не ушел. Их шаги стихли в коридоре. Хлопнула здоровенная тяжелая входная дверь. Саймон не снимал куртку. Молча смотрел на Сашку. Потом обернулся. Во втором ряду полутемного зрительного зала, прямой, сложив руки на груди, неподвижно сидел Макс. Саймон помолчал еще несколько мгновений. Потом сказал ему: — Иди сюда. И мысленно усмехнулся, отметив, как это прозвучало. Как будто ничего еще не решено. Но, может быть, сейчас решится. А может быть и нет.

Обернулся к Сашке. — Я сказал сторожу, что ему можно уйти домой, — тихо, но отчетливо в наступившей тишине проговорил тот. Акустика здесь была хорошая. – До одиннадцати. Сказал, что мы к выступлению готовимся допоздна. Сейчас засов только схожу закрою. — И что? – Саймон понимал, что это слишком. Этот его вопрос. Но уже чувствовал, как в нем просыпается и поднимает голову холодный, пристально глядящий, цепко держащий жертву взглядом змей. И как этому змею нравится видеть Сашкины трепыхания. Беззвучно шевельнувшиеся губы, дрогнувшие ресницы, беззащитное смятение на лице. — Ладно. Иди закрой. Сашка коротко кивнул, и его смело. Тогда Саймон обернулся к Максу. Тот уже стоял в трех шагах, дожидаясь своей очереди. Почти три недели выдержал он на каком-то своем чувстве правоты. Поразительное достижение. Саймон уже начинал надеяться, что теперь так будет всегда. Но вот сейчас смотрел на это упрямое до вызывающего, дерзкое, хмурое существо, ощетинившееся локтями, и видел, что за этим стоит.

Саймон сказал: — «Я сдохну, но не попрошу о прощении. И поэтому скоро сдохну». Так? Макс не шелохнулся. Только взгляд его стал пронзительным, почти яростным. Потом он как-то рвано, коротко кивнул. Чуть опустил глаза и с видимым усилием расцепил руки. Опустил их, напряженные, вдоль корпуса, сжал кулаки. Послышались Сашкины шаги. Он вошел не через дверь из коридора, а вышел откуда-то из-за кулис. И он что-то держал в руках. Когда подошел ближе, Саймон узнал тот самый провод с Пустыря. Сашка остановился симметрично. Снова треугольник. — Ты специально ходил за ним, что ли? Из-под снега выкапывал? Кивок. Саймон качает головой.    — Считал, это я тут у нас ненормальный…

Смотрит на плотно пригнанные половицы. Краем глаза отмечает, что у Макса отходит подошва на ботинке. Почти механически прикидывает, остается ли у того время на какую ни на есть подработку и что можно ему найти. Отметает это — не сейчас.  — Мне надо подумать. Он выходит из этого равностороннего треугольника. Отходит вглубь сцены. Останавливается спиной к пацанам. Нечего тут думать. Давно обо всем подумано уже. Он решает другое, говорить или нет. Решается.  Разворачивается к ним лицом, к обоим. Они как-то синхронно сдвигаются друг к другу. Саймон умиляется. Взгляд его яснеет. — Я сам создал эту ситуацию. Принял неверное решение. Ради идеи пренебрег человеком, — видя протест на лице Сашки, добавляет: — Да-да, Сашка, тобой. Отправил тебя одного… в логово врага. Был, конечно, шанс, что все обошлось бы разговорами. Но как же он был мал… Я понимал это прекрасно. Злился, что ты лезешь на рожон так некстати. Думал только о зале. Думал: ну даже если накостыляют тебе, поделом. Даже так думал, да, Саш. И после этого ты мне приносишь провод?

— А ты, — он переводит взгляд на Макса. Тот стоит, подавшись вперед, словно собирается броситься  к Саймону. Или на Саймона. – Ты, Макс. Ты, вопреки этому моему… приказу, взял как нормальный человек и пошел вместе с Сашкой. Потому что тоже понимал, чем дело пахнет. И был, конечно, шанс, что, не пойди ты, до драки дело бы не дошло. Но тоже – ма-аленький. И ты знал, что я тебя размажу за это. Но пошел все равно. И ты тоже хочешь отхватить сейчас провода – моей рукой? Оба молчат. — Впору уж наоборот, пацаны. Синхронно отшатываются и мотают головами. Переглядываются. Саймон хмыкает. Ну что за прелесть! Снова глядят на него. Потом Сашка несмело шагает вперед: — Ну слушай, Саймон. Не так же все было. Ты же мне сразу сказал – не ходи. А я… уперся. Хотя не было спешки. Мне просто хотелось, ну… чтобы Светка… — он оборвано замолчал. — Ну ясно, — кивнул Саймон. – Но это твое священное право. Я так думал тогда. Что не могу тебе запретить. А как раз должен был. Или должен был идти с тобой сам. Все. Нет других верных вариантов. Я думал об этом, все это время. Я не вижу лучшего.

— Нет. Я должен был или согласиться с тобой и идти один. Или оспорить сразу. А я, видишь, что сделал. Разболтал Максу. Хотя знал, чем дело кончится. Что он пойдет со мной, и я уже не смогу его отговорить не ходить. Я специально это сделал, потому что мне было страшно одному. Не было никакого даже самого маленького шанса, что он выслушает и не пойдет. Саймон молчит. Тишина такая живая, как будто зал полон, но все затаили дыхание. — Макс молодец, — медленно и задумчиво произносит он наконец, взгляд его обращен внутрь себя. Повторяет: – Даже самого маленького шанса не было, что он не пойдет… — Так, стоп! – вступает Макс. – Я понимаю, конечно, мы на сцене, все дела, — он начинает ходить туда-сюда. Потом резко останавливается, разворачивается к ним: —  Но давайте заканчивать этот… балаган. Я вот что скажу, и попробуйте оспорить. — Ты, Саймон, — он нарочито невежливо направляет на него палец, — руководитель. Начальник. Сенсэй. Любое слово. Ты и должен думать в первую очередь об идее. Про зал. А иначе, если ты с каждым носиться начнешь и его проблемы решать, ничего общего не будет. Все. Есть возражения? Макс смотрит на одного, на другого. Сашка мотает головой, у него нет возражений. Саймон серьезно говорит: — Есть, Макс. Должна быть золотая середина. Потому что если мне будет плевать на проблемы каждого, что это тогда будет за общее? Общак тогда это будет. И то… Может я напраслину на них возвожу. Может, они друг за друга больше горой, чем мы. — Да нет же! – тут уже вскинулся Сашка. – Саймон, ну ты что! Смотри, как ребята сорвались и прибежали! «Ребя-ата»… — с горьким каким-то умилением мысленно тянет Саймон.  – Книжный ты… человек, Сашка»…   — И никто не сдрейфил, не свалил, когда заварушка началась! – горячо продолжает тот. — Что за лексикон, Александр! – усмехается Саймон. – Фи! Сашка аж поперхнулся. Вылупился. «Непонимающе вперил свои выразительные очи», — Саймон снова качает головой. И говорит: — Так, ладно. Предлагаю заканчивать. Сашка. Ты свою вину, если она и была, сполна покрыл. Этой вот сценой, – Саймон притопнул. Сцена отозвалась. Сашка открыл было рот, но покосился на Макса (тот хмуро зыркнул в ответ) – и закрыл.

—  Макс. А ты… — Саймон посмотрел на него в упор. Тот не шелохнулся, казалось бы, но будто вытянулся. — А ты дал мне почти три недели передышки от себя. С тебя вообще все грехи за это снимаются, — Саймон усмехается. Лицо Макса тоже вытягивается. — Ладно, это шутка такая. Неудачная. Не оскорбляйся. Я хотел сказать, что считаю, эти три недели — и так сурово для тебя. Уймитесь уже. И снова синхронные переглядки. Качают своими лохматыми головами. — Так. Я сказал, собирайтесь и выметайтесь домой оба. Я дождусь сторожа. Они не двигаются. Макс снова складывает руки на груди. Сашка глядит исподлобья. — А, я понял. Это вы сейчас нарываетесь заново. Да? Раз ту историю я закрыл.

Они, похоже, удивлены, что такая простая вещь им в голову не приходила. Смотрят друг на друга. На Саймона. И кивают. — Ребята, — тихо, с предупреждением говорит он. «Ребята!» Остается только добавить «Давайте жить дружно!»   Но он отметает ёрничанье. И продолжает серьезно: — Вы же знаете, что будет. Я сейчас сделаю это. То, о чем вы просите. И сначала об этом пожалеете вы – и очень быстро. А потом – я. И буду жалеть очень долго. Сашка весь обмякает. Макс косится на него. После долгой паузы поводит плечом и бурчит, ни на кого не глядя: — А че жалеть. Мы же сами. Сами натворили дел. Сами вот, просим тебя. — Зачем?! Объясните мне! — Саймона наконец прорывает. Он повышает голос, и пустой зал словно надвигается каким-то темным отзвуком. Сашка непроизвольно оглядывается и подавляет желание подойти ближе.

Настороженный неожиданным эффектом, Саймон тоже окидывает зал быстрым взглядом и продолжает уже тише: — Да, я злился. Сначала на вас. Потом на себя. Сейчас ситуация решилась. Мы поговорили. Всем стало легче. Нет? Сашка, глядя куда-то Саймону в колени, едва заметно отрицательно качает головой. Макс, насупленный, снова сцепивший руки на груди, переводит взгляд с одного на другого, неопределенно пожимает плечами. Саймон смотрит на них и вспоминает, как поначалу Сашка сторонился его после того разговора у бетонных блоков, когда получил предупреждение насчет провокаций. Как подрасслабился после приключения на крыше.  Но все это время, понял сейчас Саймон, Сашка честно старался не нарываться, а сам ждал, когда неизбежное случится. Звезды сойдутся. Ведь он для этого сюда пришел. Саймон представил, как в темном, безжизненном, неузнаваемом сейчас, промороженном космосе Пустыря, в занесенном снегом штабе Сашка голыми руками — он был почему-то уверен, что именно так — разгребает смерзшуюся с листьями ледяную крупу, нащупывая провод, еще летом, в тот самый раз заброшенный под самодельный стол.

Сам не понимая, зачем, Саймон требует у Сашки: — Покажи руки. Тот, непонимающе глядя, протягивает ему раскрытые ладони. Саймон сдерживается, чтобы не стукнуть себя по лбу. “Хватит гнать уже…” Говорит вслух:  — Неважно. Забей. “Просто сделай это для него. Пусть это будет… благодарность за сцену. За то, что сейчас вы тренируетесь «в тепле и светле». За то, что не было провокаций…” — Саймон замечает, что дышит глубоко и часто. Словно накачивает себя решимостью перед выходом на сложный бой. Под противника, который заведомо сильнее. Который даст опыт — о да. Но исключительно через то, что хорошенько наваляет. — Ладно, — бросает он и скидывает куртку. — Давай сюда, — и резко протягивает руку. Саня медлит мгновение, затем шагает ближе и вкладывает в нее провод. И в этот миг Саймона словно подключают к сети. 

Он чувствует себя пронзительно-живым. Ему хочется разбежаться по сцене и сигануть вниз, в темный проход между рядами, одним длинным прыжком. Он смотрит туда, но не двигается. Спрашивает у Сашки: — Дверь закрыл?  — Да. Окон здесь нет. Хорошо. — Макс… Где ты хочешь, чтобы был Макс? Недоуменная пауза. — Сашка! — Где я хочу?.. — Да. Где ему быть сейчас, — Саймон поворачивается к нему, впивается в него требовательным взглядом. “Скорее, не тяни. Пока я могу”.  — Ты будешь вот здесь, — Саймон экономным движением, без выходок, спрыгивает-таки в проход. Указывает левой рукой на довольно высокий, по грудь, край сцены. В правой руке, отставленной в сторону — провод, и она словно не его сейчас. 

Сашка подходит к краю, возвышается над Саймоном неподвижно. Затем неловко, согнувшись, придерживаясь, спускается вниз. На сцене остается Макс. Он покачивается на носках, засунув руки в карманы и приподняв плечи, словно озяб. Потом, видя, что Сашка медлит, приходит ему на помощь: — Са-ашк, мне выйти? Тот мотает головой. — Остаться? Кивает. — Давай у двери постою? На последний ряд уйду. Или могу сразу рядом встать. Саймон? Саймон отвечает: — Пусть сам решает. В нарастающей тишине Сашка наконец негромко подает голос, глядя на Макса снизу вверх, закинув голову больше, чем нужно, как будто рассматривает потолок, и постоянно чувствуя рядом Саймона:

— Давай… сначала я. — Давай, — пожимает плечом Макс. — И… я устал. Полежу пока, хорошо? На глазах изумленного Сашки и внешне невозмутимого Саймона он ложится на сцену навзничь, лицом к высокому потолку. Там наверху какие-то приспособления, должно быть, для прожекторов. И кое-где — все еще прожекторы, частично ослепшие. Обрывки пыльной паутины. Если Макс протянет руку, то Сашка сможет дотянуться до него. Макс кладет руки под голову.  Сашка расстегивает и скидывает китайский “Аbibas”. Стаскивает футболку. Света на его спину падает совсем мало. Искусственно оставленные отметины не различить. Саймон набрасывает свободную петлю провода на тыльную сторону левой руки. Чувствует, насколько тот ледяной. Оттаявший, даже запотевший. Чуть менее, но все же достаточно гибкий, и все равно промороженный, как будто накаленный. Студеное одиночество зимнего Пустыря. Сашка стоит в нерешительности. Саймон ждет. Сейчас он ждет спокойно — словно, поморгав, лампочка внутри него с тихим гудением засветилась уверенно и ярко, как длинные мертвенные светильники, горящие всю ночь в больничном коридоре. Настоящий местный свет тусклый, но теплый. Но внутри Саймона — не такой. Торопиться некуда. Изолированное гротескное пространство. Времени достаточно. Время остановилось.

Сашка нарушает момент. Неуверенно ставит руки на край сцены. И сразу опускает голову. Саймон, подумав, надо ли сказать то, что ему хочется, все-таки произносит: — Я сделаю это, чтобы ты понял, Сашка. Что ты ни в чем не виноват. Сашка не шелохнулся. “И чтобы разбить все эти лампы в больничном коридоре…” Саймон бьет первую. Она бы разлетелась вдребезги от такого удара! И Сашка вскидывается, его пальцы впиваются в край, и короткий оборванный крик его возвращается к Максу откуда-то из-под прожекторов. Макс хочет зажать уши, но не двигается. А Саймон снова бьет, так же наверняка, по перекошенному, заставившему себя замереть Сашке, который забыл, как это больно, и вспомнил об этом теперь слишком поздно, и придется терпеть, удар за ударом, и рвать на себя эту чертову планку, напрягая до дрожи руки и пальцы.

Третий, как ветви, мотаемые ноябрьским ветром за высокими стеклами окон спортивного зала, пропахшего хлоркой. Ветви хлещут с размаху, пытаясь пробить границу между двумя мирами, но внутри тихо и просторно, и в тишине звякает ведро и смачно шлепается об пол мокрая тряпка. Четвертый как вспышка, когда пропускаешь удар, когда пропускает удар твой сосед, когда краем глаза успеваешь увидеть, как кто-то еще валится, как подкошенный, и над ним смыкаются тела и заносятся ботинки, но не добраться, не достать, не помочь. Пятый, как бритвенный взгляд бритого с бритвой в кармане, как кривой извив его усмехающихся влажных губ — как удивление, что все-таки и он что-то смыслит в каком-то своем измерении справедливости. Сашка наваливается грудью на край, утыкается в сцепленные руки, впивается пальцами себе в волосы. И продолжает подставлять спину. Больно? Да, да, очень больно. Жить очень больно. И шестой — это как полоса тугого тяжелого кипятка из прозрачного чайника на уютной Максовской кухне — за то, что завидуешь Максу из-за этого уюта и ненавидишь отца, потому что у них по-другому.

Седьмой — как зияющие окна заснеженной Заброшки и резкая, неостановимая пульсация в отмороженных пальцах, которую только переждать, перемычать, ядовито перешутить, обжигаясь безвкусным кипятком из мятого пластикового стаканчика.  Восьмой — это как врать, раз за разом, что ты молодец, а Макс не молодец, и видеть этот его щенячий взгляд, взгляд побитой собаки, когда Макс не в маске непробиваемой гордости. Еще немного, и Сашка заплачет, но он вспоминает, как дрожащая невидимыми мышиными усиками и вполне материальными холодными пальчиками Светочка храбро промакивала на его лице заливающую глаз кровь. Сашка улыбается и дышит со всхлипом, пока Света не слышит, и все-таки плачет, пока Света не видит. Какой там? Не важно какой. Сашка сбился со счета… И он много раз пожалел — Саймон прав — что затеял все это, себя пожалел и его, ну и Макса, и этот театр… “Что вместо спектаклей мы учимся бить здесь друг друга…” Сашка распахнул глаза, чтобы как-то прийти в себя, очнуться, вспомнить, где он, найти зацепку, чтобы еще продержаться. Он нашел — Макс повернул голову и смотрел на него, не моргая, напряженно, словно удерживая его этим взглядом. Сашка благодарно моргнул и тут же непроизвольно зажмурился, скривился, когда оглушающе прилетело, затем заставил себя открыть глаза — но Макс уже поднимался. 

— Ну харе, Саймон. Я уже перепугался ждать, сейчас убегу, блин, — услышал Сашка его напряженно-скучающий голос и в ужасе прикрыл голову руками — ему показалось, что за такие слова Саймон обрушит на него что-то, вовсе рассекающее пополам. Но удара не последовало. Ни сразу, ни чуть-чуть погодя, ни еще через несколько долгих секунд мучительного облегчения. Макс спрыгнул со сцены рядом с Сашкой. Тот еще не решался выпрямиться. — А тебе не причитается сегодня, Макс. Можешь не бояться, — прозвучал за спиной холодно-насмешливый голос Саймона.  Тут Сашка, забыв о себе, приподнял голову и вполоборота глянул на товарища. И увидел как Макс сначала застыл, а затем начал превращаться в Хазу. Света по-прежнему было мало, но достаточно, чтобы разглядеть, как тот сузил глаза, как его поза, неуловимо поменявшись, стала вызывающей. — Почему это? — чуть не с угрозой произнес он звонким голосом, заставив отозваться дальние углы темного зала.

— Потому что ты забыл за эти три недели, кто здесь принимает решения. И все. Хаза сошел с Макса, словно с него гигантской рукой стерли слой пыли. — И отойди. Я еще не закончил. Сашка, хапнув воздуха, рывком отвернулся и вцепился в сцену так, что во внезапно наступившей тишине отчетливо заскрипели ногти. — Саймон!.. — другим, совсем другим тоном заговорил Макс. — Ему хватит, ну правда. Ну посмотри сам.  Напрягшийся до шума в ушах Сашка не сразу понял, что такое странное раздалось в ответ. А это был смех. Саймон смеялся. — Вы так настойчиво этого хотели. Буквально вымогали. А теперь говорите мне “хватит”? Я вам что — девочка по вызову, исполнять ваши прихоти? Я предупреждал. И снова предупреждал. И снова. И предлагал уйти. И приказывал. И объяснял. И просил. Теперь все. Отойди, Макс.  Сашка знал, что должен был сейчас сделать. Тоже сказать — четко и твердо — “отойди”. Пусть даже —  “отойди, пожалуйста”. Но не мог. Мог только стоять, ожидая, что там решится, и принять последствия. 

— Саймон, ты прав. Тысячу раз прав. Но поверь, ему правда хватит. Я видел. Загляни ему в лицо. Вот есть я. Давай я встану, если тебе надо. Долгое, долгое, бесконечно долгое молчание. “Ма-акс….” — Сашка прячет лицо в ладонях. Но сказанного уже не воротишь. — Если?.. мне?.. надо?.. Ты со мной сейчас как с психом разговариваешь, да, Макс? — Саймон говорит очень спокойно.  — Не-ет, нет, нет-нет-нет! Я не это имел в виду! Саймон, стоп! — судя по звукам, Макс бросается к нему — и отлетает. Что-то падает на пол. — Стой! Послушай! Я должен объяснить! Саймон! — совершенно отчаянно. И снова тишина. Только частое, сбитое дыхание Макса. Саймона Сашка вообще не слышит. Словно тот совсем перестал дышать. Наконец равнодушное: — Попробуй. Сашке тоже хочется сейчас, как Максу, броситься к Саймону. Тормошить его. Уговаривать. Отвлекать. Злить. Пусть будет что угодно. Только не эта стена. — Саймон! Я не должен был лезть! Но раз полез, то готов был огрести и за Сашку, и за сам факт. Если. Ты. Посчитаешь. Нужным. Я только это хотел сказать. Ничего больше!  Вот теперь Сашка услышал  глубокий вдох и длинный, длинный выдох. Скрипнул ряд кресел. Кто-то сел. Саймон, не Макс же. Сашка отнял руки от лица и наконец повернулся.  Саймон действительно сидел в ближайшем к проходу кресле в первом ряду. Совершенно расслабленно и даже скучающе, как в ожидании неизбежного представления, которое не очень-то и хочется смотреть. Провод валялся на полу. Макс в паре шагов, снова в той позе, когда непонятно, хочет он кинуться к Саймону — или на него. Сашка чувствует, что дрожит. Ему холодно, но спина садняще горит, и каждая полоса на ней пульсирует памятью о тугой, режущей, разносящей вдребезги силе, с которой врезался в мышцы промороженный провод.

Макс все-таки трогается с места и вдруг опускается на пол у ног Саймона. Сашка широко раскрывает глаза. Теперь Макс сидит, обхватив колени, привалившись плечом к опоре подлокотника, с которого свисает рука Саймона. Одно движение, и она коснулась бы его головы.  — Прости, Саня, — неожиданно говорит Макс. Сашка сначала подумал, что ослышался. Но Макс смотрел именно на него. И он с трудом разлепляет губы: — Я?..  — Ну да. Я все испортил. Сашка, придерживаясь раскинутыми руками за край сцены, ошеломленно таращится в его тоскливые глаза. Затем переводит взгляд на Саймона, вздрагивает, потому что понимает, что тот тоже уже некоторое время смотрит на него. Затем быстро шагает вперед и поднимает провод. Все еще холодный. Как будто из другого мира. Хочет протянуть его Саймону и не решается. Не знает, что лучше, а что хуже. Хочет протянуть и сказать: “Я доверяю тебе”. Но тогда он словно подчеркнет, что Макс не доверяет. А это ведь не так.

Саймон смотрит. Макс молча неподвижно сидит. Зал ждет. За старыми монументальными стенами дома культуры хлещет зимний ветер. Ледяной, как провод, от которого мерзнут пальцы. Очень страшно сейчас продолжать. Это гораздо больнее, чем летом. Или Сашка забыл. Или так потому, что нет тех пауз, когда прилетало Максу. Или Саймон так зол на него…  Или не на него. Сашка делает еще один шаг и снова протягивает Саймону провод. Только теперь нет того тягучего предвкушения, которое преследовало его все это время и достигло своего пика сегодня, когда они все трое стояли на сцене. Есть зажатое, как жук в кулаке, безнадежно копошащееся желание просить “Не надо больше”.   Если Саймон сейчас не возьмет провод, это значит, дурацкие слова Макса засядут в нем глубоко и будут отравлять изнутри, это значит, будет неясность, неловкость, недосказанность. Это значит… что наверное… придется уйти. — Бери же! — неожиданно для себя, негромко, вслух произносит Сашка. Саймон качает головой:

— Да вы, ребята, вообще страх потеряли.  Опирается обеими руками о подлокотники. Нагибается вперед и выталкивает себя из кресла, словно у него нет сил просто встать. Сидушка медленно, неохотно захлопывается за ним.  Сашка подавляет желание отступить. “Нет, Саймон, не потеряли. Очень страшно. Очень”. А Саймон стоит, как бы замерев в раздумье, взять провод или же развернуться и уйти. Сашка плотно сжимает зубы, чтобы еще чего-нибудь не брякнуть. Например: “Ну ладно, нет так нет”. Наконец слышит отрывистое: — К барьеру. И Саймон забирает провод. *** Замерзшие пальцы продолжают сжимать пустоту. У Сашки уходит несколько секунд, чтоб побороть ощущение, что он смотрит какой-то странный спектакль из новых. Полумрак, минимум декораций, надрыв, ничего не понятно, а современность нелепо торчит из драных прорех классического сценария.

И еще секунда на то, чтобы убедить себя, что он в этом спектакле не играет. Это его настоящая жизнь, здесь и сейчас.  И еще одна, чтобы просто преодолеть внутренний стон. Немыслимо сейчас снова повернуться к Саймону спиной. Ее хочется спрятать, сесть, как Макс, отгородиться коленями и локтями, прижаться к “барьеру”.  Сашка дрожит. Это не игрушки. Не понарошку. Это так сокрушающе больно, как ни в одной книге не описано. Как не представить даже после Пустыря. Он уже получил свое, зачем он сейчас снова это делает? И хоть бы Саймон поторопил его! Приказал. Но нет, молча смотрит и ждет. Это сам Сашка понукал его. “Бери же!” “Саймон снова и снова пытается донести до нас мысль, что не надо играть с этим. Для него это серьезно или никак. Но… разве я играю?” Сашка смотрит на Саймона, как в себя. Ищет ответы.  И наконец находит. “Испортил Макс все или не испортил, я не хочу заканчивать на такой ноте. Я хочу… досмотреть до конца”.

Точным движением разворачивается.  “Почему не “выстоять”? Это как-то слишком. Для того, кто просит об этом сам”. Пара шагов “к барьеру”. Мимолетное: “Страшно наверное было стреляться… Но там наоборот, ты лицом к лицу с противником. А здесь — добровольно поворачиваешься спиной”… И следом: “Саймон — не противник”. Почти успокоенный, Сашка опирается о край. Крепкая планка, плотно пригнана, хорошо держится. Знакомая. Родная. Вцепляется в нее пальцами, заставляет себя не опускать голову. Но сразу закрывает глаза. И дышит резкими короткими вдохами-выдохами, как после долгого плача в детстве.  — Сашк. — Да, Саймон.

— Погнали? — Погнали.