Я открыл глаза. Вспомнил Тошины слова: «Он выпросит сегодня». Выпросил. Тоша, но как ты-то понял? Я повернул голову. И отважный, даже безрассудный Максик — отступил. Что, страшно? Это правильно. Я тихо спросил: "Ты. Змей ты искуситель. Зачем ты опять его позвал? Зная, что ни он не сможет отказаться, ни я? Зная, какая… пропасть для меня стоит за всем этим?" Макс молчал, но я видел, что мои слова бьют его посильнее провода. И я не намерен был останавливаться.

"Вот не надо мне тут это... Ты просто хочешь, чтоб я у тебя в ногах повалялся. Думаешь, я не вижу?" "О. Валяться в ногах — такого я не требую. Почему-то до сих пор, — Марк вздергивает брови. Но взгляд его холоден, и на лице ни тени улыбки. — Достаточно будет слов". "Сейчас ты их услышишь", — Брейден расправляет плечи, приосанивается, даже чуть-чуть откашливается, словно собрался петь или произносить речь. "Иди ты нахрен, Стоун". "Вернуться будет очень трудно, Брейден. До свидания".

Это было пронзительно-сладкое чувство, острое и резкое, как в поединке с сильным противником. Брейден и был сильный противник, и не только на дорожке. Под хлыстом тоже. Для него Марк заказал специальный, особенный. «Спортивный», как он сам его называл. Длиннее и тяжелее обычного.

"Это ваш человек, сударь?" Дарт, который пересчитывал сосновые иголки на нагретой дороге, коротко глянул на Берена. Тот, с непроницаемым лицом, как раз смотрел на него с высоты своего жеребца. Рыжий нетерпеливо переминался, недовольный, что его остановили. Лесная стража, преградившая путь, вела себя почтительно, но с осознанием силы, стоящей за ней. Поимщик крепко держал Дарта за плечо. Мгновенный обмен взглядами — и Берен снова смотрит на человека, задавшего вопрос. "Мой".

Он пришел первый и стоял перед “воротами”, как он их для себя называл, глядя в зеленоватый сумрак за ними. Перешагнуть веревку и пойти дальше, кажется, ничего не стоило… Краем глаза следил, как рыжая бабочка присела на скат дуги на пару мгновений, затем снова пустилась в свой рваный полет. И вспоминал, как под конец эта веревка, намотанная на кулаки, врезается едва ли не больнее, чем в исполосованную спину капитанская плеть. “Я опять разозлил его”.