Саймон. Пустырь

В соавторстве с guaglione Сашка, обхватив себя руками, бредет по проходу в самый конец, чтобы ничего не видеть и не слышать. И, бесцельно скользя взглядом по темным рядам, вдруг выхватывает светлое пятно лица. Кажется, на этом лице нет ничего, кроме огромных, широко распахнутых глаз. Сашка вздрагивает от неожиданности и застывает.  Это девчонка. Он смотрит на нее, онемев. Потом оборачивается на далеких Саймона с Максом, которые где-то там, в светлом прямоугольнике сцены. Потом опять на нее. *** Она обожала библиотеки. Жила бы в них, если б было можно. Даже эта, маленькая и захудалая, ощущалась островком покоя и одновременно пещерой Аладдина, полной сокровищ. И низкое старое библиотечное кресло с продавленным сиденьем и протертой обивкой на квадратных подлокотниках казалось удивительно уютным. Но побыть там ей сегодня не дали. – За-кры-ва-ем-ся, – раздраженно проскандировала невысокая пожилая библиотекарша в очках и с вдовьим горбиком. И, заметив ее удивленный взгляд, брошенный на часы, с еще большим раздражением пояснила: – Последний четверг месяца! На дверях расписание! Еле заметно пожав плечами, она, не торопясь, затолкала книгу в рюкзак. Этот рюкзак, большой, прямоугольный, синий с красным, ей купили года четыре назад, на вырост. С тех пор он изрядно выцвел, но всё еще хорошо справлялся с повышенной нагрузкой. Пять томов — больше на руки не выдают. Не стала надевать его — так и шагала по пустому тусклому коридору, где паркет во многих местах темнел черными узкими прямоугольниками на месте выпавших планок, держа рюкзак обеими руками за матерчатую ручку-петлю и время от времени подпинывая его коленом. Куда бы приткнуться, где бы провести ближайшие пару часов. Домой нельзя. По улице не побродишь – снаружи мороз и пронизывающий ветер. Дверь в конце коридора неожиданно оказалась не заперта и даже слегка приоткрыта. Она заглянула — за дверью тонули в темноте ряды кресел с откидными сиденьями. Актовый зал. Шагнула внутрь. После недолгих поисков нащупала на стене выключатели и щелкнула каждым. Загорелся неяркий желтоватый свет. Огляделась. Помедлив, опустила рюкзак на пол, сбросила свои разношенные тупоносые сапожки и в одних носках поднялась по ступенькам на сцену, которая была освещена поярче. Прошлась по ней. Остановилась посередине, поглядела в зал, невольно расправив плечи. Попыталась представить, как здесь выступали когда-то, давным-давно. Какой-нибудь хор мальчиков-зайчиков пел про крылатые качели. Какой-нибудь театральный кружок ставил пьесу, и актеры-любители в смешных самодельных костюмах прятались за кулисами, волновались перед выходом. Какая-нибудь первоклашка читала стихи звонким, напряженным голоском. А вон там, в третьем ряду, сидели и умилялись ее родители… А теперь – только голая коробка сцены, без занавеса, без ничего, ряды пыльных, покосившихся сидений, общая атмосфера унылости и запустения. Вздохнув, она мягко спрыгнула с края сцены. Влезла в обувь, подхватила рюкзак и побрела по центральному проходу. В заднем ряду, куда были сдвинуты самые ободранные и покоцанные сиденья, углядела парочку кресел без подлокотника между ними. Снова разулась, залезла на них с ногами, устроилась даже с некоторым комфортом. Выудила из рюкзака начатую книгу. Там, за потрепанной обложкой – лазурно-зеленая толща воды, пронизанная тропическим солнцем, и красавцы-галеоны с позолоченными амбразурами, и пальмы, и воздух, напоенный запахами хвои и пряностей. И конечно же, главный герой,  – дерзкое бесстрашие и трезвый расчет, подлинное благородство при полном отсутствии иллюзий относительно человеческой природы, убийственная ирония, изящество манер и великолепное презрение к любым опасностям. «Вы не боитесь умереть, дон Диего?» — «Ваш вопрос оскорбителен, сэр!» Она ушла в книгу с головой, как отпущенная рыбка мгновенно погружается в родную стихию, – и вздрогнула, когда дверь зала с грохотом распахнулась и внутрь ввалилась компания мальчишек примерно ее возраста или чуть старше. Шумно переговариваясь и смеясь, они принялись торопливо переодеваться, бросая вещи на кресла в первом ряду. Они явно готовились к какому-то занятию – а значит, сейчас ей снова придется искать себе пристанище. Но как же не хотелось вылезать, привлекая общее внимание, шагать к выходу под их удивленными взглядами, ловить насмешливые реплики! Пока что ее никто не заметил. Она невольно пригнулась, прячась за спинками кресел. – Кто, блин, врубил иллюминацию? – крикнул один из парней. – Сказано же было – электричество экономим! Хлопая по выключателям, он погасил все лампы, кроме тех, что находились у самой сцены, практически исключив вероятность того, что ее обнаружат, но и ее лишив возможности читать. От нечего делать она принялась посматривать на них, чуть высовываясь в проход. Мальчишки уже выстроились на сцене – кто в спортивном костюме, кто в трениках и футболке. Их было не так уж много, человек десять. Они окружили высокого темноволосого молодого мужчину – очевидно, тренера. Он отдал негромкую команду, и все разом пришли в движение. Наблюдать за тренировкой из укрытия оказалось неожиданно интересно. Один за другим они спрыгивали со сцены, развернувшись, запрыгивали на нее снова – некоторые с невероятной легкостью, почти не помогая себе руками. Оббегали сцену, прямо на ходу падали, группировались, делали кувырок, снова оказывались на ногах, снова спрыгивали… Их тренер не пользовался свистком и не повышал голос, но тем не менее все двигались слаженно и четко. Она заметила, что тренер разминается наравне с мальчишками, вполне всерьез, не то, что школьные физруки, – покажут разок упражнение и потом только прохаживаются рядом и делают замечания. Потом настало время приседаний и выпрыгиваний. Она глядела на парней, испытывая некоторое удовольствие оттого, что ей самой не нужно было всего этого делать. А вот из них никто не отлынивал и не халтурил – даже когда тренер стоял к ним спиной и не смотрел. Потом тренер достал откуда-то веревку с мягким, но явно увесистым мешочком на конце и принялся крутить ее, расхаживая по сцене мимо своих учеников. Он то поднимал веревку, то опускал ее, так что им приходилось то пригибаться, то подпрыгивать. И если кому-то не удавалось увернуться, все принимали упор лежа и начинали отжиматься. Почти полная темнота в этой части зала убаюкивала. Она опустила голову на подлокотник, подложив под нее руки. Зевнула в рукав свитера. Поздно заснула вчера. Когда она снова подняла голову и взглянула на спортсменов, они стояли, замерев в сложных, замысловатых позах. По команде тренера – длинной, многосложной, на непонятном языке – они выполняли серию быстрых, почти неуловимых движений, нанося в конце резкий удар по воздуху, и снова застывали неподвижно. Пауза – и всё повторялось. Это смотрелось здорово, и ей невольно захотелось тоже попробовать воспроизвести эту последовательность движений. Потом усталость взяла верх. Свернувшись калачиком, она лежала, закрыв глаза, слушая короткие выкрики и мягкий топот двух десятков ног по сцене. Потом, слегка оступившись, шагнула с трапа на набережную и оказалась посреди шумной, пестрой, разношерстной толпы – это был порт на острове Тортуга, пахло морем и водорослями, ослепительно сияло солнце, кругом говорили на добром десятке чужих наречий, галдели уличные торговцы фруктами и лимонадом, кричали полуголые грузчики, с грохотом катились бочонки по сходням… Потом всё исчезло – остался только актовый зал, почти полностью погруженный в сумрак, и неудобный подлокотник, и тяжесть в голове, и чей-то возглас – громкий, на эмоциях: «Зачем?! Объясните мне!». Он-то и разбудил ее и теперь отдавался эхом в ушах. Она встряхнула головой, поморгала. Глянула на часы – ого, ничего себе! Ей пора домой. Посмотрела на освещенную сцену. Каратисты, или кто там они, почти разошлись. На сцене стоял только тренер – в уличной одежде, значит, тоже собирается уходить – и двое мальчишек. Шли бы вы уже, правда… А что, если они ее тут запрут? Хорошенькая история получится! Они не уходят. Стоят, молчат. Поругались, что ли? – Покажи руки, – говорит тренер. Один из спортсменов молча демонстрирует ладони.  – Неважно, забей… И снова все трое стоят молча, будто ждут чего-то. Она глядит на них, не отрываясь, смутно улавливая напряжение, повисшее в воздухе. – Ладно, – произносит наконец тренер. Он сбрасывает куртку прямо на сцену. Так сбрасывают плащ перед дуэлью – почему-то приходит ей в голову. – Давай сюда. Тренер протягивает руку отчетливо властным, даже повелительным движением. И она видит, как парень, стоящий рядом, не подает, а именно что вкладывает в его руку то, что в первый момент она издали принимает за скакалку. Значит, они задерживаются. Будут еще заниматься. Может быть, репетировать какой-то трюк. Крутить сальто. Или разбивать доски голыми руками. Или что там полагается делать каратистам… Да, похоже на то. Теперь все трое обсуждают, кто где будет стоять. Говорят приглушенно, до нее долетает не каждое слово. Тренер спрыгивает со сцены. Тот мальчик, что показывал ему руки, потоптавшись на краю, слезает тоже.

Другой, тот, что пониже ростом, по-прежнему стоит на сцене. Со своего места она видит всех троих так отчетливо, словно смотрит в театральный бинокль. – Давай у двери постою? – предлагает тот, что на сцене. – На последний ряд уйду? Испугавшись, она ныряет за спинки кресел. Толстая книжка, о которой она совсем забыла, начинает предательским образом сползать у нее с колен. Она чудом успевает подхватить ее, не дав ей шлепнуться на пол с ужасающим грохотом. Прижимает к себе, как кошку. Когда она снова решается выглянуть из-за спинок, тренер стоит в зале у самой сцены. Стоит неподвижно, словно в ожидании, лишь чуть-чуть поигрывая сложенным вдвое отрезком круглого черного шнура, который держит в руке. Это не скакалка, соображает она. Слишком короткая. И слишком жесткая на вид… Тот мальчик, что рядом с ним, расстегивает молнию, сбрасывает верх от спортивного костюма. Что они собираются делать? И куда подевался третий? Тут она замечает его – он для чего-то улегся навзничь прямо на сцене. Она не может даже предположить, что за трюк эти трое намерены исполнить, – и от этого ей делается слегка тревожно.

Тот, что рядом с тренером, стягивает с себя футболку, кидает ее, не глядя, куда-то на кресло. Остается голым до пояса. Он стоит спиной к залу и к ней. Что они собираются делать?! Это же не может быть… Нет-нет – поспешно говорит она самой себе. Не выдумывай. Этого не может быть. Это невозможно. Этого не может быть, повторяет она про себя, когда мальчик, помедлив, упирается руками в край сцены. Его белая кожа резко контрастирует с потемневшим от времени деревом. Этого не может быть — он низко-низко склоняет растрепанную голову, медленно, покорно, словно приговоренный перед казнью. Нет, нет, это невозможно, это что-то другое — высокий, широкоплечий тренер встает у него за спиной, наполовину заслонив его. В руках у тренера кусок упругого черного провода, и он растягивает его между ладонями во всю длину. Может ей мерещится, может, это галлюцинации, причудливое смешение сна и яви? Тренер снова медлит, а потом произносит фразу, после которой у нее не остается сомнений: кто-то здесь точно сошел с ума. – Я сделаю это, чтобы ты понял, Сашка. Что ты ни в чем не виноват. И сразу же, сильно и резко размахнувшись, бьет его этим проводом по спине. Низкий гул рассекаемого воздуха и жуткий, хлещущий, мокрый звук удара по голому телу поражают ее так, словно ударили ее саму. Она вскрикивает и тут же зажимает себе рот. Но ее крик остается незамеченным – его с запасом перекрывает крик жертвы и гулкое эхо пустого зала. Дальше она просто смотрит – распахнув глаза, прижав ко рту ладонь, вцепившись в нее зубами. Смотрит и слушает, замерев в неудобной позе, привстав на коленях, подавшись вперед, не в состоянии ни зажмуриться, ни отвернуться. Смотрит, не отрываясь, – это она-то, которая всегда затыкала уши, закрывала глаза, убегала из комнаты на жестоких сценах. И сейчас она словно включила телевизор, попала на середину фильма и теперь не может найти объяснения тому, что происходит… Вот только это не фильм, не эпизод из книги. Это происходит в действительности, с живыми людьми, в самой будничной обстановке, в старом доме культуры, в пыльном, темном зале. Высокий тренер, не торопясь, полосует своего ученика то справа, то слева. Делает промежутки между ударами. Дожидается, пока тот перестанет дергаться. Переступает на шаг туда и сюда, заслоняя его то с одной, то с другой стороны.

Больше всего ее поражает безжалостная, размашистая свобода движений бьющего. Он словно не понимает, не чувствует, что наносит удары по живому человеку. По голой спине. Разве так можно? Почему? За что? Может, это просто какая-то обычная гнусность, которой стало так много в последние годы, что к ней все уже успели привыкнуть, притерпеться, принять как неизбежное? Может, один задолжал другому денег или чего-то еще и теперь вот расплачивается? «Поставить на счетчик» – так, это кажется, называется. Но почему тот тогда сказал «ты ни в чем не виноват»? Да что же он творит, в самом деле?! Он же его убьет или покалечит! Она сейчас вмешается. Просто встанет и крикнет – стоп, хватит, остановись!.. И пусть будет что будет – но невозможно больше сидеть, смотреть и молчать. Просто нельзя иначе. Он бьет еще раз – широким, плавным взмахом, словно теннисист, настигающий ракеткой мяч. Удовольствие так и сквозит в его движении – или ей это кажется? Я встану и крикну. Вот сейчас прямо. Сейчас. Еще один удар. Встаю? Да.

– Ну харе, Саймон, – говорит вдруг третий, тот что лежит на сцене, напряженным, притворно ленивым тоном. Он перекатывается, встает и спрыгивает со сцены. Тренер опускает  руку с проводом. – Я уже перепугался ждать, сейчас убегу, блин, – продолжает третий, с тем же небрежным, фальшиво-спокойным выражением. Она опускается обратно на сиденье. По крайней мере, прямо сейчас истязание прекратилось. – А тебе не причитается сегодня, Макс. Можешь не бояться, — после паузы отзывается тренер.  Его голос изменился. Теперь он звучит ниже, холоднее и жестче. Пугающе. – Почему это? – тот, которого назвали Максом, чуть ли не привзвизгивает от возмущения, и она понимает, что совсем ничего не понимает. – Потому что ты забыл за эти три недели, кто здесь принимает решения. От звука этого голоса хочется сжаться в комочек и не дышать.

– И отойди. Я еще не закончил. Она вздрагивает. Сейчас это начнется. Снова. Хватит ли у нее духу вмешаться, как она собиралась? Теперь, после этого голоса? Или она просидит тихо-тихо, как мышка, дождется развязки, уйдет домой и постарается обо всем забыть — но всё равно потом всю жизнь будет вспоминать, внутренне корчась от стыда за свою трусость? – Саймон!.. – тот мальчишка, что лежал на сцене, принимается сбивчиво и бессвязно убеждать его. Он почти умоляет.  Напряженно вслушиваясь, вглядываясь поочередно то в одного, то в другого, она ловит их слова. Она в таком состоянии, что до нее с трудом доходит их суть. Они словно говорят на каком-то иностранном языке, который она учила, но знает плохо, — ей понятно каждое слово в отдельности, но общий смысл от нее ускользает. – Саймон! – снова отчаянно восклицает спорящий. Он порывисто кидается к тренеру, протягивает к нему руку, но тот его отталкивает легким, почти неуловимым движением. Мальчишка отлетает в сторону. Тренер выпускает из пальцев провод – ей слышно, как он негромко стукает об пол – потом проходит и садится в первом ряду, исчезая из виду.

Тот мальчик, что стоял у сцены, всё это время был неподвижен, а сейчас начинает шевелиться, словно ему скомандовали «отомри». Медленно-медленно оборачивается. Она снова опускается в кресло. Почему-то она совершенно перестала бояться, что ее заметят. Как будто действительно смотрит фильм на большом экране, одна в пустом зале, или присутствует здесь незримо, в виде бесплотного духа. Этим троим не до нее. Она не знает и не понимает, что такое между ними происходит, и едва ли узнает когда-нибудь. Но она досмотрит всё до конца. *** Саймона всегда бесило, когда выбирать приходилось всего из двух вариантов.  – Кто из вас это выдумал? Макс неопределенно повел плечом. Саймон молча ждал ответа. – Ну как я мог это выдумать за Сашку, – нахмурил брови Макс. – А за себя – я сказал уже. Давно уже.

Саймон молчал, и это заставляло Макса продолжать говорить:  – Ничего мы не обсуждали. Просто провод мне показал сегодня. – А ты?  – А я… я кивнул, чё, – Макс криво усмехнулся. – Ясно.  Пока Саймон слушал, бешенство отступило. И он понял, что вот сейчас может выбрать совершенно спокойно. Глядел на Макса задумчиво. Словно тот не стоял перед ним с голым торсом. Будто автобуса вместе ждали на остановке. Сашка, в полумраке, всё еще смотрел на свою нежданную находку. А в это время в другом конце зала с Максом происходили метаморфозы.  Он опустил взгляд. И вся фигура его потеряла пружинистость, обмякла. Наконец он, не глядя, нашарил рукой на сцене провод. Перебирая пальцами, подтянул его ближе. Сгреб в горсть.

Приоткрыл рот, но передумал. Плотно сжал губы. Медленно стянул петлю с края сцены, так что она мягко, но звучно хлопнула его по джинсам. В этот момент Макс изо всех сил старался не сглотнуть, как в каком-нибудь дурацком мультике про Тома и Джерри. Но слюны набрался полный рот. Просто пришлось. Саймон ждал автобуса. Макс глубоко вздохнул, сделал полшага к нему, взял свободной рукой за запястье и вложил ему в ладонь провод. И во второй раз в жизни увидел, как, подержав ладонь раскрытой, Саймон сомкнул пальцы. Только теперь наяву. *** Сашка смотрел на девчонку и пытался думать. Думать, что ему делать вот прямо сейчас. Больше всего хотелось сделать вид, что он ее не заметил. Могло же такое быть? Конечно.

Но она смотрит на него так, что это попросту невозможно. С оторопью и ужасом. Оцепенев. Она забралась на сиденье с ногами. Что-то прижимает к себе одной рукой. Он мог приложить палец к губам и, убедившись, что она поняла, молча отступить. И, наверное, попробовать остановить Саймона, ничего ему не говоря. Свернуть все поскорее и уйти. Но… Остановить Саймона сейчас тоже казалось невозможным. «Сколько она уже видела? Должно быть, все. С самого начала…» Можно было просто дать событиям идти своим чередом. Но… А потом? А если она расскажет кому-нибудь? Будет скандал. И их снова вышвырнут.  Сашка видит побелевшие пальцы Саймона на заснеженном подоконнике Заброшки. Представляет лицо матери Макса. И отказывается представлять, что она может спросить. Но против воли слышит растерянное «Как же так, Саша?.. »

Отступает на пару шагов. Протягивает к девчонке ладонь, словно боится спугнуть и хочет успокоить. И, не сводя с нее взгляда, как будто она может метнуться куда-то и исчезнуть, негромко, вполоборота, зовет: – Саймон. Подойди сюда, пожалуйста. Вот тут он видит настоящую панику.  Девчонка судорожно оглядывается, туда, сюда. Потом вжимается в кресло так, будто хочет просочиться в щель между спинкой и сидушкой. Саймон оборачивается. Напряженная поза Сашки настораживает. Он пересекает разделяющее их пространство широкими, быстрыми, почти бесшумными шагами, оказывается рядом, наматывая провод на кулак. Тугой провод наматываться отказывается. Замирает. Спустя пару секунд из-за его плеча выглядывает и Макс. Он и заговаривает первым.

– О, что называется, немая сцена, – произносит он без интонаций. – Призрак оперы. До сих пор девчонка смотрела только на Саймона, как завороженная. При этих словах переводит взгляд на Макса. Так и сидит, подобрав ноги, прижимая к себе толстую книжку. Теперь уже обеими руками.  А Саймон в этот момент не просто понял, а всем существом прочувствовал, почему убивают случайных свидетелей. Она все видела. И не стереть. Не отменить. Не исправить. – Обувайся, – наконец сказал он ей. У пацанов хватило ума ничего не спрашивать.  – Идите на свет, мы сейчас подойдем, — кивнул им в сторону сцены. В первые секунды, когда над ней нависли все трое, ее окатило обморочным ужасом. Особенно при виде того, как этот… наматывал на кулак свой провод. Но теперь, когда они заговорили, страх сменился чудовищной неловкостью. Как будто это ее накрыли за каким-то постыдным занятием. За чем-то таким, что надо скрывать от посторонних глаз.

Она спустила ноги с кресла, сразу попав в сапоги. Не глядя, нащупала и потянула к себе рюкзак. Встала. – Давай и мы на свет. Поздно уже, тебя дома ждут. Сейчас быстро поговорим, и пойдешь, – сказал Саймон спокойно и отступил, приглашая за собой.  Макс и Сашка маячили возле сцены. Макс, умница, был уже в водолазке. Что они с ней сделают? Будут издеваться? Побьют? Отберут и раздербанят рюкзак? Там библиотечные книжки… И тетради тоже – а на них и имя, и класс, и номер школы… Будут угрожать? Как тот голос по телефону, незадолго до их отъезда. Голос, от которого было такое ощущение, как если сунуть голую руку в склизкие рыбьи потроха. Голос, называвший ее по имени, говоривший дикие, омерзительные вещи, – а она так оцепенела, что даже не догадалась повесить трубку, так и стояла, слушала и даже (вспоминать об этом мучительно стыдно) что-то лепетала в ответ… Ну, по крайней мере, сейчас она ничего лепетать не станет… «Вы не боитесь умереть, дон Диего?» – Будет все, как я сказал. Не бойся, – Саймон отступил еще на шаг и поманил ее рукой. – Как тебя зовут?

Она шагает за ним, немного успокоенная – даже не столько словами, сколько его явным желанием ее успокоить. На ходу умудряется частично расстегнуть молнию на рюкзаке, пропихнуть книгу внутрь. Застегивает снова. Саймон подходит к сцене, сходу в развороте усаживается на край, лицом к трем своим зрителям.  – Идите сюда все. Макс и Сашка подходят, оставляя место незваной гостье. Саймон глядит на нее приглашающе. Он серьезен и спокоен. Или сейчас удастся разрулить ситуацию, или поздно дёргаться. Макс бросает взгляды по очереди то на девчонку, то на него. Саймон почему-то уверен, что его не надо ни о чем предупреждать. Сашка закрылся, забаррикадировался, стоит, скрестив руки, с застывшим бледным лицом. Она подходит, по-прежнему держа рюкзак в руке. Видно, что он тяжёлый. Она невысокого роста. На ней мешковатые выцветшие джинсы, которые ей явно велики, серый объемный свитер – манжеты закрывают руки до пальцев. Темные волосы заплетены в косу. Сейчас она уже не кажется испуганной.

Смотрит на Саймона, внимательно, словно изучая. Потом опускает взгляд на провод, который по-прежнему у него в руках. Саймон распускает присобранные кольца с кулака и кладет провод на сцену рядом.  – Я Саймон. Это Макс и Сашка. А ты? Она отвечает не сразу. Несколько секунд разглядывает его. Рюкзак висит у нее на пальцах, она удерживает его за петлю и слегка закручивает то в одну, то в другую сторону. – Марина, – говорит она наконец. Ее голос звучит очень тихо, хотя она не шепчет. Саймон кивает.  – У нас тут спортивная секция. А у тебя? Она снова медлит, прежде чем ответить. – Я хотела посидеть в читальном зале. Но он закрылся. Сегодня короткий день. Тогда я решила почитать здесь. Но тут пришли ваши. Стали заниматься. Я решила подождать, пока вы закончите. И потом я, кажется, заснула.

Она говорит спокойно, не спеша и не оправдываясь. Просто рассказывает, как было дело. – Ясно, – помолчав, вздыхает Саймон. “А потом проснулась…” –  У нас есть свои традиции, не для посторонних глаз. Но мы не знали, что ты здесь. И если ты расскажешь кому-нибудь, об этом непременно узнает руководство ДК. И нас выгонят отсюда. А мы только пришли. До этого занимались в заброшенном доме. – Очень холодно было, – передернул плечами Макс. Саймон спокойно смотрит на девочку. Она встречает его взгляд, чуть заметно кивает, как будто говоря «я что-то в этом роде и предполагала». Снова задерживает взгляд на проводе. Смотрит на него долго-долго. Потом поднимает глаза на Саймона. – А это карате – то, чем вы занимаетесь? – Да, Марина. Но ты не ответила. Хоть я и не спрашивал, – Саймон все так же серьезен. — Но давай спрошу. Как ты поступишь с тем, что видела?

– Я никому не расскажу, – говорит она, глядя при этом на Сашку. Пристально так, словно хочет увидеть именно его реакцию. Сашка, который до этого смотрел куда-то в пол, до странного медленно поднял на нее глаза. Плотно сомкнутые губы его шевельнулись, словно он хотел сказать что-то, но одернул себя. Взгляд его метнулся на Саймона. И теперь он словно напряженно чего-то ждал. – Я не расскажу, – повторяет она и переводит взгляд на Саймона. – Вы не беспокойтесь. Я никогда ничего не рассказываю. Макс неожиданно дружески толкнул ее плечом и улыбнулся.  Саймон выразил признательность кивком, подсмотренным у Смехова в «Трех мушкетерах».  – Поздно. Хочешь, парни проводят тебя до дому?  Макс сверкнул на него глазами, на скулах заходили желваки. Сашка протянул руку к рюкзаку: – Давай? Там явно кирпичи. 

– Да нет, зачем, не на… – тут она наткнулась глазами на провод и осеклась. – Хорошо. Спасибо. – Идите оба, – но Саймон смотрел только на Макса. Сашка в это время аккуратно, но решительно вынимал ручку рюкзака из пальцев Марины. Она, не глядя, разжала пальцы, позволяя Сашке забрать его. Макс сделал резкий глубокий вдох, словно набирая воздуха для длинной тирады. Потом длинно выдохнул. – Хорошо, Саймон.  Тот улыбнулся одним уголком рта. Потом глянул на Сашку. Пододвинул к нему провод.  – Найди для этого место. Тот как-то неровно кивнул, словно запнулся. Теперь она пристально смотрела на Саймона.  – А у вас только мальчики занимаются, да? – она спросила это таким тоном, как будто заранее была уверена в ответе. 

Саймон снова повернулся к ней. Но не успел ответить.  – Ты что, не видела, тренер – зверь! – Макс округлил глаза и вскинул брови. – И после этого еще такое спрашиваешь!  Сашка впечатал ему в грудь Маринин рюкзак так, что Макс пошатнулся:  – Бери и пошли.  Макс вынужден был подхватить рюкзак двумя руками.  Сашка решительным жестом сгреб провод и засунул себе за пазуху.  – Я найду место, Саймон, – бросил отрывисто. Глянул на него. Кивнул. – Пойдем, Марина, а то скоро и меня дома потеряют, – обратился он к ней. Макс, демонстративно пошатываясь, на полусогнутых двинул к выходу из зала, прижимая рюкзак к груди.  – О-ох, Саймон, эту девочку можно взять, она такая си-ильная!

– Извините, что так получилось, – произнесла она, глядя Саймону в глаза. – Я не собиралась подсматривать. Саймон долгую секунду молча глядел на нее. Потом сказал коротко: – Хорошо. Я понял. И снова посмотрел на Сашку. И тот прочел в его взгляде яростную просьбу.  – Пойдем-пойдем. Ты далеко живешь? – он шагнул вперед, загородив собой Саймона, и увлек Марину вслед за Максом. – До свидания, – вежливо попрощалась она, оглянувшись через плечо.  – Нет, недалеко, – это уже Сашке. – А вы по каким дням занимаетесь? – До свидания, – пробормотал Саймон и, дождавшись, пока они выйдут, откинулся назад, сцепив руки под головой, почти повторив позу Макса. Но потом вытянул правую, закрыл предплечьем глаза и стиснул кулак. Сашка, чтобы переключить ее внимание на себя, на ходу переспросил: 

– По каким дням? — и ускорил шаг. – Да хотим вот пять дней в неделю сделать, пока еще думаем, как лучше. Только пришли сюда, еще не устаканилось расписание. А что за книжка у тебя была? – он включил балаболку и говорил быстро, жизнерадостным тоном. – У меня просто сегодня как бы танцы, – не очень вразумительно сказала она, шагая за ним. – Понедельник, четверг, суббота. Но я поняла. Я не буду больше приходить сюда. Раз вы тут. Макс, шедший впереди, оглянулся.  – То есть я правильно понял – ты кому-то вешаешь на уши отборную лапшу? Вместо танцев читаешь тут в зале? – Ну… в общем, да. Если она и смутилась, то лишь самую малость. – Знакомо, — Макс складывает лицо в потешную моську. – Так а что читаешь-то? – напоминает Сашка. Этот вопрос почему-то смутил ее больше.

– Да это так… – она замялась, – приключения. Взяла перечитать. Я люблю по сто раз всё перечитывать. Ну, не всё, конечно. То, что мне нравится. Она догадывается, что с ней говорят для того, чтобы отвлечь ее от мыслей о том, что она видела. Но старательно поддерживает беседу, чтобы преодолеть неловкость. – Ты, Призрак оперы, не думай, мы тут не безграмотные спортсмены, – усмехается Макс, – тоже буквы в слова складывать умеем. И книжки почитываем. Ну и, чего греха таить, не Достоевского, увы. Хотя я про себя, не знаю, вот ты как, Сань? – Призрак оперы, безграмотный ты спортсмен, был мужиком, да еще и страшным, – отозвался Сашка. – Ну а я вот не так давно «Шпагу Рианона» заглотил. Вполне себе приключения, – пожимает плечом. Ему не по себе. Кажется, что сейчас они с Максом запросто болтают с этой незнакомой девчонкой потому лишь, что она оказалась невольной свидетельницей их внутренних разборок. Как будто по заданию. Неловко и противно. Словно обманывают человека. – А почему ты прогуливаешь танцы? – спросил он уже без этой наигранности в голосе. – Я и не думала, что вы неграмотные, – отвечает она Максу, потом поворачивается к Сашке. – Просто, понимаешь, мама считает, что обязательно нужно чем-то заниматься. Где двигаются. И лучше всего танцами. И близко тут. И недорого. Так всё удачно складывается. А я не хочу ходить на эти танцы.

«Потому что когда пришла записываться, оказалось, что там сплошь взрослые девицы, накрашенные и с налаченными челками. И каждая на голову выше меня ростом. И все друг друга знают. И стало понятно, что я не впишусь. Но маме же это не объяснишь». – Девочка, которая не хочет ходить на танцы, а вместо этого интересуется карате, хм… – Макс с натужным скрипом поставил рюкзак на расшатанную скамейку, дожидаясь, пока Марина заберет дубленку из гардероба. – И еще у нее складная штанга в рюкзаке. Или коллекция гантелей. Сашка застегнул куртку и подхватил рюкзак. Однако на спину надевать не стал. – Хватит причитать. А то девушка подумает, что мы только буквы в слова и умеем складывать, – буркнул он Максу. А Марине сказал: – Не обращай внимания. Это у него природа такая. Макс хороший.  Макс закатил глаза. – В карате хотя бы есть смысл, – Марина подходит к ним, застегивая тугую пуговицу под горлом. Дубленка у нее то ли с чужого плеча, то ли купленная на вырост – в ней девушка кажется вдвое шире, чем без нее. 

– Ты устал, наверное, просто, – сочувственно говорит она Максу. – Вы же после тренировки. Давай, – она протягивает руку за рюкзаком. – Да не смеши, пошли, – Макс забирает у Сашки рюкзак, накидывает на плечо.  А тот продолжает додумывать мысль: «И Саймон хороший…» И ему делается окончательно не по себе. Он представляет, что Саймон остался один в этом жутковатом полутемном зале. Один на один со своими демонами.  Сашка чувствует жесткую петлю провода под олимпийкой. Тот все еще холодит, но уже не вымораживает. И спина ноет и саднит. Вот завтра он узнает, каково тогда было Максу тренироваться на следующий день после… *** А Саймон лежал на сцене, накрыв лицо рукой и понемногу разжимая кулак. Он хотел изгнать из ладони, из пальцев своих это ощущение, как рассекает воздух, как упруго отыгрывает провод. Как он врезается в напряженную от ожидания нестерпимой боли спину Сашки… Хотел – и не мог.

И еще он гнал от себя навязчивую мысль о том, что зря отпустил Макса. Одного Сашки бы вполне хватило, чтобы увести девчонку.  Он стиснул зубы и помотал головой.  Это бред. Бред. Он все сделал правильно. Еще не хватало, чтобы она шла и думала, что в этот самый момент…  И он так четко, во всех деталях увидел то, что должно было происходить в этот самый момент!  Саймон понял, что не может переключиться. Его медленно затапливал безнадёжный страх. *** Марина чувствует себя очень странно, когда идет по улице в компании двух новых знакомцев. Ее очень давно никто не провожал домой. И ни разу – в этом городе.  Она немного колеблется – осторожность, которая стала ее второй натурой за последние месяцы, подсказывает ей, что нужно распрощаться со спутниками, не доходя до дома. Незачем им знать ее точный адрес. И в то же время она ощущает, что с ними безопасно. Безопаснее, чем одной.

– Как ты сказал, называется эта книжка? – спрашивает она Сашку. – «Шпага Рианнон»? Я даже не слышала. Интересная? Тебе понравилось? – Да, «Шпага Рианона», – этот вопрос вырывает его из задумчивости, – классная. Я до утра читал. Хочешь, дам тебе? – предложил на автомате и запоздало спохватился, а стоит ли наводить мосты? Одобрит ли Саймон?  Поймав себя на этой мысли, Сашка нахмурился. Это вообще никуда не годится. Такого никогда не было. И не будет. – Ну… Если можно. Спасибо. Я быстро читаю, – говорит она.  И тут же спохватывается – а как это устроить? Как им пересечься? Не караулить же его у входа в зал? Или специально договариваться о встрече?  – У нас здесь совсем мало книг. Мы недавно переехали. – А откуда? – Ну… — она снова колеблется, чувствуя, что слишком разоткровенничалась, – издалека. Из другого города.

Макс открывает рот съёрничать, но Сашка, уже хорошо его знающий, тычет ему локтем в плечо. Макс легко полуоборотом уходит в сторону и обозначает красивую серию контрударов. Сашка дергает низкую ветку над головой, и всех троих осыпает снегом. Макс верещит, что ему попало за шиворот, Сашка ржет. Потом говорит Марине:  – Я в субботу принесу Рианона на тренировку. Ты ж все равно где-то в ДК будешь танцы прогуливать. Мы там с семи. – Спасибо! Я верну скоро. Ему хочется попросить ее постараться не попадаться Саймону на глаза. Но он останавливает себя. Это перебор. Ну… Или и потом попросить еще не поздно. Если Сашка увидит, что так действительно будет лучше… *** Почему он передумал? Что на него нашло? Ему не хватило Сашки? Что значит – не хватило? Саймон снова стиснул кулак, оба. Он дышал, словно на пределе пересек финишную черту и упал там, за ленточкой… Саданул с размаху в сцену, как недавно Сашка, так что она загудела под ним, и кулаки тоже загудели, заныли. Стало полегче.

Тогда Саймон встал-перекатился упругим движением, развернулся и вскочил на сцену. «Сейчас тебе хватит», – с мрачной усмешкой сказал он себе. И спрыгнул. Снова заскочил. Спрыгнул. «Будешь прыгать, пока сторож не придет. Но ты сдохнешь раньше», – яростно думал он. И да, силы быстро покинули его – вместе с этим мороком. Хороший, действенный способ. Вот только не будешь же прыгать или еще что-нибудь прямо при пацанах… «Надо будет – будешь прыгать», – но он остановился. Старательно-осторожно соскочив со сцены, Саймон, восстанавливая дыхание, побрел по проходу, так же, как перед этим Сашка. Дошел до места, откуда глядел на девчонку. Вот они, две пустые сидушки без подлокотника посередине. Обернулся и посмотрел на сцену. Неблизко, но все как на ладони. Еще и подсвечено. Как и положено. «Вот это спектакль мы здесь устроили… для единственного зрителя». Саймон садится туда, где, отгораживаясь от них книжкой, вжималась в спинку кресла Марина. Пытается представить, что было у нее в голове в тот момент, когда… началось представление. Что она могла подумать? Не удивительно, что испугалась. Но как быстро взяла себя в руки! Как сдержанно, спокойно отвечала…  Немного Саймон знал девчонок, которые так повели бы себя в подобной ситуации. Пожалуй, только двух. Шилу и Дарью.

За Шилу он зацепился, и мысли поменяли направление. Очень редко он позволял себе думать в ту сторону. Но сейчас, опустошенный, оцепеневший, не стал противиться. Разрешил себе вспомнить. Да, Марина не первая, кто знает это о нем. Но Шила исчезла. Ни разу не пришла больше. Сожалел ли он об этом? Саймон и сам не знал. Без нее определенно проще. Спокойнее. Но он все равно ждал, что она появится. Не хотел, но ждал. Исчезнет ли так же и Марина? Зачем он отправил с ней пацанов? Чтобы она убедилась, что ничего страшного не случилось? Чтобы они пообщались по дороге, и девочке окончательно расхотелось их подставлять? Чтобы она дошла без приключений, в конце концов. Парни душки-обаяшки. Макс расстарается. Он все правильно понял. Вот Сашка не в форме, конечно. «А ведь Максу она понравилась, – подумал вдруг Саймон. – Хоть тот и злился, что девчонка объявилась так не вовремя… Может, только потому и послушался, не уперся, не заспорил, когда я отправил их обоих», – усмехается он.

Затем мрачнеет. Сейчас они споются, и завтра Макс приведет ее за руку на тренировку. Саймон чувствует что-то вроде зубной боли. «Привел же он Сашку…» «Справедливости ради… Это ты сам его привел. Себе под провод. Знал, знал, что это неизбежно. Приручал. Откармливал. А потом устроил все так, чтобы Сашка сам отправился на бойню, еще и томил это блюдо три недели», – ядовитый внутренний голос разливал по венам жгучую смесь насмешки и отчаянного протеста. «Нет! Нет!» А что – нет… Когда да.