Поговорим о поэзии?

Следующая неделя выдалась суматошной до предела. В школе готовились к ежегодной научной конференции — событию, ради которого ученики не спали ночами, а администрация пила успокоительное литрами. Коридоры гудели: повсюду сновали дети с разноцветными папками, на подоконниках репетировали доклады, а из кабинета физики то и дело доносился подозрительный запах гари — видимо, кто-то готовил экспериментальную часть выступления. Завуч, нервная женщина с вечно сбитой набок прической, носилась по этажам. Она вносила правки в расписание трижды в день, и каждый раз эти правки были настолько несопоставимые, что у учителей начинал дергаться глаз. Юля не была исключением — к среде она уже сбилась со счета, сколько раз ее уроки переносили, меняли местами и вовсе отменяли. Сейчас, в конце учебного дня, школа наконец начала затихать. Ученики разбрелись по домам или на дополнительные занятия, гул в коридорах сменился приглушенным эхом шагов редких прохожих. Юля стояла у окна в своем кабинете, прислонившись плечом к прохладной раме, и рассеянно вертела в пальцах красную ручку.  Класс давно опустел, оставив после себя запах мела и чьих-то духов — приторных, купленных в каком-то переходе. Юля позволила себе несколько минут тишины. Просто стоять, смотреть в окно, чувствовать, как остывает воздух в кабинете, и ни о чем не думать. Это было ее маленькое ежедневное спасение. Осенний свет в этот час становился мягким, медовым, он заливал внутренний дворик школы. Старый клен у забора уже начал рыжеть, и его листья горели на фоне серого неба, как маленькие костры. Красиво. Спокойно. Взгляд Юли лениво скользнул по двору, по пустым скамейкам, по мокрому асфальту, в котором отражалось небо. Он вскарабкался по стене здания и по привычке остановился на окнах кабинета истории. Те окна  находились аккурат напротив, через дворик, и Юля уже давно заметила за собой странную привычку. — искать в окнах Олю. Юля замерла. Оля стояла у своего стола, слегка наклонившись над какими-то бумагами. Ее рыжеватое каре мягко окаймляло лицо. Солнечный луч из окна падал ей на плечо, делая белую блузку почти светящейся. А рядом с ней, практически вплотную, стоял Саша. Учитель обществознания. Молодой, улыбчивый, с вечной трехдневной щетиной, которая, по его собственному мнению, придавала ему мужественности, а по мнению Юли — делала похожим на небритого студента-второкурсника. У него была манера разговаривать так, будто он открывает собеседнику великую тайну, даже если речь шла о расписании дежурств в столовой. Юля никогда не испытывала к нему неприязни. До этого момента. Она стояла у окна и смотрела, как Саша что-то говорит Оле. Говорил он много, увлеченно, указывая на бумаги на столе. Его глаза блестели, а улыбка не сходила с губ Оля слушала. Иногда кивала, иногда что-то коротко отвечала — Юля не слышала слов, но видела, как Саша ведет себя рядом с ней, как Оля реагирует в ответ. И на лице Оли блуждала та самая мягка улыбка, от которой у Юли внутри всегда разливалось тепло. Юля вдруг поняла, что привыкла считать эту улыбку своей. Что она видела ее в столовой, когда они болтали о пустяках. Видела ее в библиотеке, когда читала Ахматову. Видела ее в коридоре после педсовета, когда Оля смеялась над дурацким драконом. И где-то глубоко внутри, в том месте, куда Юля боялась заглядывать, она решила, что эта улыбка принадлежит только ей. А теперь Оля улыбалась Саше. Точно так же — мягко, тепло, чуть склонив голову. От этой мысли внутри что-то неприятно кольнуло. Юля сжала красную ручку чуть крепче. Пластик скрипнул в пальцах. Саша наклонился ближе к Оле. Его плечо почти касалось плеча девушки, а голова склонилась так низко, что Юля могла бы поклясться — он вдыхает запах ее волос. Он указывал на какой-то пункт в бумагах, разложенных на столе, и что-то говорил, говорил, говорил без остановки. Его рука на секунду зависла над плечом Оли — пальцы чуть дрогнули в воздухе, будто он собирался ее коснуться, но в последний момент передумал и опустил ладонь на стол. Юля почувствовала, как в груди поднимается горячая волна. Она начиналась где-то в животе, поднималась выше, сжимала горло, пульсировала в висках. Ручка в ее пальцах жалобно хрустнула — на этот раз громче, — и Юля с удивлением обнаружила, что сломала ее пополам. Красный колпачок отлетел куда-то под парты. Спокойно, — сказала она себе. Голос внутреннего разума был холодным и чужим. — Они просто работают. Просто коллеги. Просто план конференции. Саша — учитель обществознания, Оля — учитель истории, у них смежные темы. Ничего особенного. Ничего личного. Но логика плохо помогала. Логика вообще редко помогает, когда видишь, как кто-то другой стоит слишком близко к человеку, который тебе небезразличен. Юля вдруг осознала это с пугающей ясностью. Не «приятный человек», не «коллега, с которой легко общаться», не «красивая  молодая девушка, на которую приятно смотреть». Небезразлична. По-настоящему. Так, что от одной мысли о том, что кто-то другой может стоять рядом с ней, внутри всё переворачивалось. Юля снова посмотрела в окно. Саша всё еще говорил, а Оля всё еще слушала. И в этот момент Оля, будто почувствовав чужой взгляд, повернула голову и посмотрела прямо в окно кабинета литературы. Их взгляды встретились. Через два оконных проема, через осенний дворик, через мокрый асфальт и пожухлую траву. Расстояние было небольшим — метров двадцать, не больше, — но Юле показалось, что между ними возникла пропасть. В глазах Оли мелькнуло что-то. Сначала удивление — она явно не ожидала увидеть Юлю, стоящую у окна и смотрящую прямо на нее. А потом — что-то еще. Теплое, вопросительное, будто Оля спрашивала: «Что-то случилось? Почему ты так смотришь?» Она чуть приподняла руку — едва заметный, почти робкий приветственный жест. Ее пальцы дрогнули в воздухе, губы приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, хотя через двойные стекла Юля всё равно не услышала бы ни слова. На жест Юля не ответила. Она резко отвернулась от окна. Движение вышло дерганым, почти болезненным. Схватила со стола блокнот и вышла из кабинета. Дверь захлопнулась за ней с гулким звуком, который эхом разнесся по пустому коридору. Каблуки ее сапог громко зацокали по старому паркету — быстрый, чеканный ритм, выдававший волнение, которое Юля так старалась скрыть. Она шла, не глядя по сторонам, сжимая блокнот так, что побелели костяшки пальцев. В глазах все плыло и искажалось: закрытые двери кабинетов, стенды с расписанием, пожарный щит с пыльным огнетушителем — это было размытым, неважным, фоновым. Она не задумывалась, куда идет. Ноги сами несли ее по коридору, вниз по лестнице, через холл с высокими окнами, мимо раздевалки, где сиротливо висели чьи-то забытые куртки. Звук шагов отскакивал от стен и потолка, и летел дальше множась и постепенно стихая. Юле казалось, что вся школа слышит, как она бежит. Бежит от чего-то, чему даже не может дать названия. Остановилась она только у двери библиотеки. Юля достала из кармана брюк небольшую связку ключей. Дрожащими пальцами она нашла нужный и вставила его в замочную скважину. Замок поддался с тихим, уютным щелчком Блокнот она выронила у двери. Выронила. Или оставила. Эмоции настолько взяли верх, что Юля не отдавала отчета своим действиям. Свет в библиотеке был выключен. Только высокие окна пропускали серые осенние сумерки, и те ложились на пол размытыми пятнами. Стеллажи уходили в темноту бесконечными рядами. Где-то в глубине тихо тикали старые настенные часы — единственный звук, нарушавший звенящую тишину. Юля прошла в самый дальний угол. Туда, где раздел с поэзией Серебряного века — Блок, Ахматова, Тэффи, Бунин, Цветаева... Имена, которые она произносила на уроках с особой интонацией, которые любила сама той особенной, трепетной любовью, какую может испытывать только учитель литературы к своим главным авторам. Она остановилась у стеллажа. Провела пальцами по корешкам — шершавым, с золотым тиснением, местами выцветшим от времени. Нащупала знакомый томик. Вытянула его с полки — книга вышла с тихим, шуршащим вздохом, будто ее разбудили от долгого сна. Юля прислонилась лбом к прохладному переплету. Закрыла глаза. Глупо, — подумала она. Мысль была простой и горькой. — Как глупо. Что я вообще творю? Она стояла в темной библиотеке, прижимаясь к книге, которую не собиралась читать. Сломанная ручка осталась где-то в кабинете. В груди всё еще колотилось что-то горячее и неприятное — ревность, обида, страх, всё смешалось в один тугой комок, который мешал дышать. Ревность. Она ненавидела это чувство. Ненавидела его так же сильно, как ненавидела собственную слабость. Ревность делала ее уязвимой, маленькой, жалкой. Она превращала статную, уверенную Юлю — женщину с острым языком и взглядом, способным испепелить, — в кого-то, кто прячется в библиотеке и дышит через раз. Юля привыкла быть сильной. Она строила себя сама, по кирпичику — с тех самых пор, как в университете поняла, что никто не придет и не сделает ее жизнь за нее. Она привыкла держать всё под контролем: уроки, эмоции, дистанцию с людьми. Она была той, на кого равняются молодые учительницы, той, кого уважает администрация, той, кого побаиваются даже самые дерзкие старшеклассники. Сейчас контроль ускользал. Утекал сквозь пальцы, как песок, как вода, как эти проклятые осенние сумерки. Она не могла контролировать то, что чувствовала, глядя на Олю. Не могла контролировать то, как сжималось сердце, когда Саша стоял слишком близко. Не могла контролировать даже собственные ноги, которые принесли ее сюда, в этот пыльный угол, к этому стеллажу. Где-то в глубине души — в той самой глубине, куда она боялась заглядывать, — Юля понимала, что Оля не давала повода. Саша — просто коллега. Они действительно обсуждали план конференции, готовили выступления, сверяли темы докладов. Обычная рабочая рутина. Ничего личного. Ничего такого, из-за чего стоило бы сбегать в библиотеку. Но понимать — это одно. А чувствовать — совсем другое. И видеть их вместе было невыносимо. Видеть, как Саша стоит рядом с Олей. Как она улыбается ему той самой улыбкой. Как он наклоняется к ней ближе, чем позволено. Как его рука зависает над ее плечом — и пусть он не касается, но сама возможность этого касания сводила Юлю с ума. Она открыла глаза и посмотрела на томик Блока в своих руках. На обложке — выцветший портрет поэта, строгий и печальный. «Пусть я и жил, не любя» — всплыли в памяти знакомые строки. Пусть я и клятвы нарушу,— Все ты волнуешь мне душу, Где бы ни встретил тебя!» Все ты волнуешь мне душу, — повторила Юля про себя. Строка откликнулась глубоко внутри. И заныла. Юля глубоко вздохнула пытаясь унять дрожь в пальцах. Тишина библиотеки обволакивала ее, как тяжелое одеяло. Где-то продолжали тикать часы — размеренно, равнодушно, отсчитывая секунды, которые Юля тратила на то, чтобы просто дышать и не думать. Не думать об Оле. Не думать о Саше. Не думать о том, что она только что сбежала, как напуганный ребенок, хотя всегда считала себя взрослой и сильной. Томик Блока в ее руках был холодным и шершавым. Она провела большим пальцем по корешку, по золотым буквам, которые почти стерлись от времени. Буквы были едва различимы, но она знала их наизусть. Как знала наизусть каждую черточку Олиного лица — хоть и не признавалась себе в этом до сегодняшнего дня. Я не могу так больше, — подумала Юля. — Не могу притворяться, что ничего не чувствую. Но и признаться не могу. Даже себе. Она закрыла книгу и прижала ее к груди, чувствуя, как тяжко бьется сердце. Тишина библиотеки стала пустой, отражающей только Юлино собственное одиночество. Где-то там, в кабинете истории, Оля всё еще стояла с Сашей. Или уже нет. Может быть, она заметила, как Юля исчезла из окна. Может быть, забеспокоилась. А может быть, ей всё равно. От этой последней мысли — «ей всё равно» — внутри что-то оборвалось с тихим, почти неслышным хлопком, как лопается слишком туго натянутая струна. Юля прикрыла глаза и приготовилась ждать. Сама не зная, чего .