1.
17 апреля 2026 г., 10:24
Примечания:
AU крестражей: Диадема была спрятана Еленой в другом месте.
Осень выжимала из небес последние капли, словно бродяга, скручивающий грязную тряпку над ведром. Дождь был мелким, колючим и бесконечным. Он пробирался под воротник дорогого шерстяного пальто, холодил кожу и превращал дороги албанской глубинки в чавкающее, зловонное месиво.
Том Реддл ненавидел грязь. Она напоминала ему о приюте, о стоптанных башмаках, серых стенах и вечном ощущении собственной ничтожности, которое он давно выжег из себя калёным железом Тёмных искусств. Теперь его шаги были тверды, а на сапогах лежали мощные водоотталкивающие чары, но запах… Запах сырой земли, прелой листвы и дешёвого табака проникал даже сквозь магические барьеры.
Городок, затерянный в лесах, не имел даже названия на большинстве магловских карт, не говоря уже о волшебных. Тем не менее, именно сюда вели слухи. Слухи о древней магии крови, о проклятиях, и о существах, стоящих на границе двух миров.
Сквозь пелену дождя проступили жёлтые, болезненные огни. Они мерцали, как глаза больного желтухой, выхватывая из темноты рваные шатры, деревянные повозки и массивные железные клетки. Бродячий цирк уродцев. Убежище для тех, кого отвергло и магловское, и магическое общество.
Том остановился на краю поляны, скрытый тенями вековых сосен. Его бледное, аристократичное лицо оставалось бесстрастным, но тёмные глаза цепко сканировали пространство. Он чувствовал магию — не ту рафинированную, выхолощенную силу, которой учили в Хогвартсе, — то была магия дикая, с запахом озона, пота и крови. Она пульсировала в центре лагеря, словно открытая рана.
Он накинул на себя заклинание Отвода глаз. Лёгкое движение палочки из тиса, и для редких прохожих он стал не более чем скользнувшей по палатке тенью.
Грязь мягко подалась под подошвами, когда он вошёл на территорию цирка. Между шатрами бродили люди — сгорбленные фигуры в лохмотьях, от которых несло отчаянием. В одной из клеток хрипло выло нечто, напоминающее помесь волка и человека, в другой — переминался с ноги на ногу тролль с обрубленными бивнями. Жалкое зрелище. Ярмарка тщеславия для садистов и дураков.
Но Тома не интересовали эти сломанные игрушки. Его вела та самая пульсация. Смертоносная, тёмная и удивительно знакомая.
Самый большой шатер зиял дырами, сквозь которые сочился тусклый свет. Представление давно закончилось, публика разбрелась по местным кабакам, заливая впечатления дешёвым пойлом. Возле входа дежурил охранник — тучный мужчина с лицом, изрытым оспой, и грязным дробовиком на коленях. Рядом с ним на табурете стояла наполовину пустая бутылка.
Том не стал тратить время. Короткий взмах палочки, и небрежное Империо скользнуло в разум охранника, как нож в тёплое масло. Мужчина тяжело моргнул, его глаза остекленели, и он послушно отвернулся, глядя в пустоту.
Внутри шатра пахло опиумом, сырым мясом и застарелым страхом. Арена была усыпана влажными опилками, впитавшими в себя не один слой грязи и, возможно, крови. В центре, окруженная толстыми железными прутьями, стояла клетка.
Том шагнул из тени, снимая маскирующие чары. Его шаги по деревянному настилу гулко разносились в тишине.
В клетке кто-то был. В первый момент показалось, что это просто ворох старых, пыльных тряпок, брошенных в угол, но тряпки шевелились. Раздался тихий, почти неразличимый шелест — звук, который заставил кровь Тома быстрее побежать по венам. Звук чешуи, трущейся о камень.
— Встань, — тихо, но властно произнес Реддл.
Ворох тряпок замер. Затем медленно, мучительно медленно развернулся.
На Тома смотрела женщина, или та, что когда-то была ею. Её красота была экзотической, резкой, как удар клинка, но сейчас эта красота казалась надломленной. Чёрные как смоль волосы спутанными прядями спадали на плечи, скрывая часть лица. На ней было платье из тонкого шёлка, давно превратившееся в лохмотья, обнажающее бледную, почти фарфоровую кожу.
Но не кожа привлекла внимание Тома. Вдоль её рук, на ключицах и скулах проступали узоры. Тёмные, изумрудно-чёрные чешуйки, вживленные прямо в плоть. Они мерцали в тусклом свете, живя своей собственной, пугающей жизнью.
Женщина подняла глаза. В них не было страха. Лишь холодная, звериная ярость и глубокая, бездонная усталость. Зрачки её были вертикальными, как у рептилии.
— Пришел посмотреть на монстра? — её голос был низким, с легким шипящим акцентом. Слова давались ей с трудом, словно человеческая речь стала для неё чужим, неудобным инструментом. — Брось монету в банку у входа и убирайся.
Том холодно усмехнулся. Он медленно подошёл к клетке, остановившись в дюйме от ржавых прутьев.
— Я не плачу за иллюзии, — мягко ответил он. — И ты — не иллюзия, и не монстр, каким тебя хотят выставить эти ничтожества. Маледиктус. Проклятая кровь, передающаяся по женской линии. Какая редкость.
Женщина вздрогнула. Её пальцы — длинные, с неестественно острыми ногтями — вцепились в прутья клетки.
— Кто ты такой? — прошипела она. Чешуйки на её шее пришли в движение, сливаясь в сплошной панцирь, когда она подалась вперед. — Очередной волшебник, желающий снять с меня шкуру для зелий?
— Меня зовут Том Реддл, и мне не нужна твоя шкура. Мне интересна твоя природа.
— Моя природа? — Она рассмеялась горьким смехом, который почти сразу перешёл в болезненный кашель. — Моя природа — это медленная смерть моего разума. Каждый день зверя во мне становится больше, а женщины — меньше. Скоро от меня останется только это, — она вытянула руку сквозь прутья — кожа на её запястье на глазах начала покрываться чешуей, трансформируясь, меняя структуру.
Том не отшатнулся. Он зачарованно смотрел на процесс трансформации. Тёмная магия, древняя и могущественная, извивалась в её венах.
— Ты боишься, — произнёс Том. Слова сорвались с его губ низким, вибрирующим шипением заполнившим пространство шатра, как ядовитый газ. Парселтанг.
Глаза женщины расширились до предела. Она отдёрнула руку, словно обжёгшись, и вжалась в дальний угол клетки. Мгновением позже вертикальные зрачки вновь сузились в щели.
— Говорящий? — выдохнула она на том же языке. В ее шипении сквозило потрясение, смешанное с благоговением и застарелой болью. — Как это возможно? Последний Говорящий мертв.
— Как видишь, слухи о моем вымирании сильно преувеличены, — Том продолжал говорить на парселтанге, наслаждаясь властью, которую давал ему этот язык. Он видел, как меняется её поза. Враждебность никуда не исчезла, но к ней примешалось нечто новое — покорность инстинктов. Змея внутри неё реагировала на Говорившего-со-Змеями. На своего истинного господина.
Он достал палочку. Короткий взмах — и тяжелый навесной замок на дверце клетки рассыпался ржавой пылью. Дверь со скрипом отворилась.
— Как твое имя? — спросил он, переходя на английский.
Женщина не спешила выходить, настороженно наблюдая за ним из темноты угла, словно загнанный хищник, ожидающий ловушки.
— Нагайна, — наконец ответила она.
— Красивое имя. Подходящее, — Том отступил на шаг, давая ей пространство. — Выходи, Нагайна. В этой клетке тебе больше нечего делать.
Она медленно поднялась. Движения её были плавными, текучими, лишенными человеческой угловатости. Когда она шагнула в полосу тусклого света, Том смог разглядеть её лучше. Проклятие уже оставило на ней неизгладимый след — желтоватый оттенок глаз, змеиная грация, холодная отстранённость на прекрасном, но измученном лице. Она была оружием, которое медленно разрушало само себя.
— Если я выйду, он убьёт меня, — тихо сказала она. — Хозяин. У него есть артефакт — кнут, пропитанный ядом мантикоры и тёмной магией. Он подчиняет волю.
Том лениво повел плечами. В его глазах мелькнуло алое свечение — предвестник той Тьмы, которую он так старательно культивировал внутри себя.
— Хозяин? — Реддл презрительно скривил губы. — У таких, как мы, Нагайна, не бывает хозяев. Бывают лишь временные препятствия.
В этот момент полог шатра с треском откинулся и внутрь ворвался порыв ледяного ветра, принеся с собой запах дождя и перегара. На пороге стоял грузный мужчина в выцветшем красном камзоле. В руке он сжимал тот самый кнут — длинный, усеянный мелкими шипами, от которых исходило слабое, тошнотворное зеленоватое свечение. Глаза хозяина цирка налились кровью, когда он увидел открытую клетку.
— Какого дьявола здесь происходит?! — рявкнул он, щёлкнув кнутом. Звук удара о воздух был похож на выстрел. Нагайна рефлекторно вздрогнула и зашипела, её лицо исказилось, чешуя начала стремительно расползаться по щекам.
Том медленно повернулся к вошедшему. Он не выглядел ни испуганным, ни застигнутым врасплох. Скорее — безмерно раздражённым, как человек, которому на дорогой ботинок наступил уличный нищий.
— Вы очень невежливы, — произнес Том, и его тихий голос заглушил шум дождя снаружи. — Я веду беседу.
— Ты кто такой, щенок?! — Хозяин цирка поднял кнут. — Это моя собственность! Я купил эту тварь в Париже! Отойди от неё, или я сдержу с тебя кожу вместе с ней!
Реддл даже не достал палочку. Он просто смотрел на мужчину и взгляд Тома — тяжелый, пронизывающий, давящий, как гранитная плита, — заставил хозяина цирка осечься на полуслове. Воздух в шатре внезапно стал плотным, холодным. Лампы мигнули и погасли, оставив лишь слабый свет луны, пробивающийся сквозь дыры в брезенте.
— Собственность? — эхом повторил Том.
Он сделал шаг вперед. Хозяин цирка инстинктивно отшатнулся, замахиваясь кнутом, но удар так и не последовал. Невидимая сила, жесткая и безжалостная, сомкнулась на горле мужчины. Он захрипел, выронив артефакт, и обеими руками вцепился в собственную шею, пытаясь отодрать невидимую удавку.
Том стоял неподвижно, лишь его пальцы правой руки были слегка согнуты, словно он сжимал что-то невидимое.
— Люди — всегда лишь ресурс, — негромко произнес Реддл, глядя, как лицо мужчины синеет, а глаза выкатываются из орбит. — Но ты совершил фатальную ошибку. Ты возомнил, что ресурс, обладающий истинной магией, может принадлежать грязному маглу или жалкому сквибу.
Нагайна, затаив дыхание, наблюдала за происходящим. В её глазах не было жалости, только мрачное удовлетворение существа, чей мучитель наконец-то получил по заслугам.
Хруст шейных позвонков прозвучал в тишине шатра влажно и омерзительно громко. Тело хозяина цирка рухнуло на опилки, как мешок с требухой.
Том брезгливо отряхнул руки, словно на них могла остаться невидимая грязь. Затем он повернулся к Нагайне. Его лицо вновь стало спокойным, аристократично-холодным.
— Препятствие устранено, — констатировал он.
Он подошёл к брошенному кнуту. Артефакт слабо пульсировал. Реддл направил на него палочку, вспыхнула короткая вспышка зелёного света, и кнут осыпался пеплом, уничтоженный тёмным пламенем.
Нагайна почувствовала, как невидимые цепи, стягивавшие её разум годами, рухнули. Она сделала судорожный вдох и воздух внезапно показался ей чистым и сладким, несмотря на вонь шатра.
— Зачем ты это сделал? — спросила она. В её голосе больше не было угрозы. — Никто ничего не делает просто так. Особенно Волшебники.
Том подошел к ней ближе. Теперь их разделяло не больше фута. Он мог разглядеть каждую чешуйку на её коже, мог почувствовать терпкий, пряный запах, исходивший от неё — запах джунглей, крови и древнего проклятия.
— Ты права, Нагайна. Я ничего не делаю просто так. — Он протянул руку и его длинные, бледные пальцы осторожно, почти невесомо коснулись её щеки там, где человеческая кожа переходила в змеиную чешую. Нагайна вздрогнула, но не отстранилась. Его прикосновение было холодным, но этот холод не пугал — он успокаивал зуд проклятия, бушевавший в её крови.
— Ты — шедевр тёмной магии, приговоренный к медленному уничтожению, — тихо сказал Том, глядя ей прямо в глаза. — Твое проклятие нельзя снять. В конце концов зверь поглотит женщину, но до тех пор, и даже после, ты можешь быть не экспонатом в клетке. Ты можешь стать частью чего-то большего.
— Ты пойдешь со мной? — снова перешёл он на парселтанг. Шёпот скользнул по её сознанию, обволакивая, соблазняя.
Нагайна смотрела в глаза Тома Реддла и видела бездну, в которой не было места жалости или состраданию. Лишь силу. Силу, способную
защитить ее. Силу, рядом с которой она сама станет опасностью, а не жертвой.
Ей нечего было терять. Она прикрыла глаза и медленно, грациозно склонила голову в знак согласия.
— Я пойду за тобой, Говорящий, — прошипела она.
Том Реддл позволил себе лёгкую, торжествующую улыбку. Он отвернулся и зашагал к выходу из шатра. Нагайна, скользя бесшумно, как тень, последовала за ним, переступив через труп своего бывшего хозяина.
***
Лес сомкнулся за их спинами, как пасть древнего, замшелого чудовища, проглотив жёлтые огни цирка и оставив лишь непроглядную, удушливую темень. Албанская глухомань не терпела чужаков. Здесь деревья росли так плотно, что их перекрученные ветви напоминали узловатые пальцы мертвецов, тянущиеся к небу в немой мольбе. Дождь сменился густым, ледяным туманом, который полз по земле, цепляясь за полы пальто Тома и обнаженные лодыжки Нагайны. Они шли молча. Тома вёл внутренний компас — холодная пульсация магии, зовущая его вглубь гор. Там, среди древних скал, должно было скрываться то, ради чего он пересёк половину Европы — Диадема Кандиды Когтевран. Но сейчас его мысли все чаще возвращались к женщине, скользящей в полушаге позади. Нагайна двигалась бесшумно — ни хруста ветки, ни шороха прелой листвы под босыми ногами. Лишь изредка, когда влажный холод особенно безжалостно вгрызался в её плоть, раздавался едва уловимый шелест — это чешуя проступала сквозь кожу, пытаясь защитить хозяйку от непогоды, и тёрлась сама о себя. Холод был её главным врагом. Проклятие медленно, но верно перестраивало её физиологию. Зверь внутри неё требовал тепла, солнца, раскалённых камней. В этой же промозглой сырости она слабела, её кровь густела, а мысли становились вязкими и медлительными. Том остановился. Туман вокруг него словно расступился, не смея касаться невидимого барьера защитных чар. Он обернулся, смерив Нагайну холодным, оценивающим взглядом. Она стояла, прислонившись к стволу исполинского дуба, тяжело дыша. Её тонкое шелковое платье, превратившееся в грязные лохмотья, совершенно не грело. Кожа приобрела синюшный оттенок, а скулы и шею наполовину покрыл плотный изумрудно-чёрный панцирь. Вертикальные зрачки встретились с тёмными, бездонными глазами Реддла. — Твоё тело отказывается повиноваться, — холодно, без капли сочувствия в голосе, констатировал он. Так часовщик осматривает сломанный механизм. — Я… замерзаю, — её голос сорвался на шипение, губы дрогнули, обнажив неестественно острые клыки. — Змеям нужен огонь и тепло. Иначе я усну. Навсегда. Том медленно сократил расстояние между ними. Он не собирался терять свой новый, столь ценный инструмент в первый же день. Извлекая палочку, он не стал произносить банальных согревающих чар, которыми пользовались школьники. Вместо этого он вычертил в воздухе сложную руну. С кончика тисовой палочки сорвалось густое, багровое сияние. Оно не обжигало, но излучало плотный, тяжелый жар, напоминающий тепло раскаленных углей, обильно политых кровью. Сияние окутало Нагайну, впитываясь в её бледную кожу. Женщина судорожно выдохнула. Её спина выгнулась, чешуя на шее начала неохотно сглаживаться, уступая место человеческой плоти. Тепло было неестественным, оно отдавало металлом и пеплом, но сейчас оно казалось ей величайшим благом. — Спасибо, — выдохнула она, отлепляясь от дерева. Её движения вновь обрели прежнюю плавность. — Не стоит благодарности, — сухо ответил Том, отворачиваясь. — Мне не нужна обуза. Впереди еще миля до старых развалин. Там мы сможем остановиться. Иди за мной след в след. Лес кишит ловушками, оставленными местными браконьерами и гоблинами. Они продолжили путь. Через час мучительного подъёма по каменистому склону, среди переплетенных корней и колючего кустарника, из тумана вынырнули очертания древней постройки. Это были руины небольшого святилища или форта, сложенного из грубо отёсанных серых блоков. Время и непогода обрушили крышу, но три стены ещё держались, образуя подобие укрытия. Том вошел первым, брезгливо переступая через кучи гниющего мусора и кости мелких животных. Взмах палочки — и невидимая метла с яростью урагана вымела из руин всю грязь, сухие листья и останки. Второй взмах — и в углу, где сохранился каменный очаг, вспыхнул огонь. Он был сине-зелёным, бездымным, и от него исходил мощный, ровный жар. Нагайна почти упала на вмиг согретые камни у огня. Она свернулась клубком, подтянув колени к груди, инстинктивно ища позу, в которой тепло сохранялось лучше всего. Том остался стоять. Он снял пальто, небрежно бросив его на выступающий из стены камень, и принялся методично обходить периметр, накладывая многослойные защитные и сигнальные заклинания. Воздух вокруг руин зазвенел от напряжения, запахло озоном, как перед сильной грозой. Закончив, Реддл опустился на каменный блок напротив Нагайны. Свет магического пламени выхватывал из полумрака острые черты его лица, делая его похожим на мраморное изваяние античного божества, безжалостного и прекрасного в своём высокомерии. — Рассказывай, — приказал он. — Что именно? — Она приоткрыла один глаз. В тепле к ней возвращался разум, а вместе с ним — подозрительность загнанного зверя. — Все. Как долго ты в этом состоянии? Как часто происходят трансформации? Что провоцирует зверя? Мне нужно знать пределы твоего проклятия, чтобы понимать, как использовать твою силу. Нагайна горько усмехнулась. Использовать. По крайней мере, он был честен. В отличие от тех, кто обещал ей исцеление, а затем продал в цирк. — Маледиктус не лечится, — тихо начала она, глядя на танцующие синие языки пламени. — Моя кровь отравлена с рождения. Сначала были лишь сны. Ты видишь мир урывками, в другом спектре, чувствуешь вкусы языком, ощущаешь вибрации земли. Затем начинаются судороги. Кожа меняется. — Она вытянула руку к огню. Пальцы мелко дрожали. — Когда я была подростком, трансформация была контролируемой. Я могла перекидываться по своей воле. Это казалось даром. Я была быстрее, сильнее, смертоноснее любого человека. Но с каждым годом зверь забирал всё больше. Теперь… теперь я не контролирую это. Стресс, боль, холод, сильные эмоции — всё это будит её. И однажды она проснется и больше не уснет. Человека не останется. — И ты боишься этого? — тон Тома был ровным, в нём читался искренний, научный интерес. — А ты бы не боялся исчезнуть в разуме рептилии? Забыть своё имя, своё прошлое, превратиться в тупой инстинкт голода и убийства?! — она резко подалась вперед, её зрачки снова вытянулись в узкие щели. — Я боюсь лишь одного, Нагайна, — Том подался ей навстречу. — Слабости и смерти. То, что ты описываешь — не смерть. Это трансформация. Переход в иную форму существования. Ты считаешь зверя проклятием, потому что мыслишь категориями этих ничтожных людишек, цепляющихся за свою так называемую «человечность». Человечность — это цепи. Эта мораль, придуманная слабыми для контроля над сильными. Том плавно поднялся и подошел к ней вплотную. Опустившись на одно колено, он вновь протянул руку и коснулся ее скулы. На этот раз чешуи там не было, лишь мягкая, тёплая кожа. — Твоя змеиная сущность — это концентрированная ярость и совершенство формы. Когда зверь окончательно поглотит твой человеческий разум, я буду рядом. Я — Говорящий. Я стану твоим разумом. Твоей волей. Ты не станешь тупым инстинктом, Нагайна. Ты станешь моим самым смертоносным клинком. И вместе мы будем непобедимы. Его слова, произнесенные полушепотом, завораживали. В них крылась страшная, ядовитая привлекательность. Он предлагал ей не исцеление. Он предлагал ей бессмертие в служении ему. — Ты будешь моей, — прошипел он на парселтанге, и эти слова резонировали в самой её сущности. Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Внезапно Нагайна замерла. Инстинкты, которые она так ненавидела, но которые спасали ей жизнь бессчетное количество раз, ударили набатом. Нагайна резко повернула голову к разрушенному дверному проему. Воздух изменил вкус. Сквозь запах озона и мокрого камня пробился другой аромат — кислый пот, застарелый перегар, мокрая шерсть собак и… железо. Оружие. — Мы не одни, — прошептала она, и ее челюсть едва заметно выдвинулась вперед. Кожа на скулах вновь начала стремительно покрываться чешуей. Том не обернулся. Его лицо не изменилось, лишь глаза потемнели ещё больше, впитывая в себя свет костра. — Я знаю, — спокойно ответил он, поднимаясь во весь рост и извлекая палочку. — Мои сигнальные чары сработали три минуты назад. Я ждал, пока они подойдут ближе. — Он плавно развернулся к проходу. — Их пятеро. Две ищейки-полукровки и трое наемников с огнестрельным оружием. Хозяин цирка, видимо, имел привычку платить за свою безопасность авансом. Какая трогательная преданность со стороны его цепных псов. Из тумана, застилавшего проход, раздался низкий, хриплый смех. — Ты слишком разговорчив для покойника, англичанин, — голос принадлежал высокому мужчине в длинном кожаном плаще. В одной руке он держал массивный револьвер, в другой — короткую, кривую волшебную палочку. За его спиной маячили еще четыре силуэта. Два волкодава, больше похожие на медведей, рычали, натягивая цепи. — Ты убил месье Дюваля, и забрал его товар. Это стоит больших денег, а твоя палочка и одежда с лихвой окупят наши затраты на похороны. Том лениво склонил голову набок, разглядывая наемника, как энтомолог — необычного навозного жука. — Ты считаешь себя охотником, — голос Реддла был тих, но он разносился над руинами, подавляя шум дождя. — Но ты не понимаешь, в чью пещеру ты забрел. Нагайна издала низкое, вибрирующее шипение. Её трансформация была завершена наполовину. Тело изгибалось под немыслимыми углами, кости перестраивались с тошнотворным хрустом. Она опустилась на четвереньки, её ногти превратились в длинные, изогнутые когти, способные вспарывать плоть, как бумагу. Одежда трещала, уступая место броне из алмазно-крепкой чешуи. — Убейте волшебника! Тварь берём живьем! — рявкнул предводитель наёмников, вскидывая револьвер. Грохот выстрела оглушил. Пуля, выпущенная из крупнокалиберного оружия, должна была разворотить Тому грудную клетку, но Реддл даже не дрогнул. Невидимый щит, сотканный из чистого мрака, поглотил кусок свинца в дюйме от его сердца. Пуля со звоном упала на каменный пол, сплющенная в лепёшку. — Моя очередь, — одними губами произнес Том. Его палочка описала в воздухе короткую, резкую дугу. Из тисового дерева вырвалось чудовищное давление, похожее на удар огромного невидимого хлыста. Двое маглов-наемников, стоявших по бокам от предводителя, рухнули на колени. На их груди одновременно расцвели глубокие, рваные раны от ключицы до живота. Кровь брызнула на древние камни густым, дымящимся потоком. Они не успели даже вскрикнуть — заклинание рассекло им легкие и артерии с садистской точностью. Волкодавы, почуяв кровь, сорвались с цепей, бросившись прямо на Тома, но до него они не добрались. Из темноты угла метнулась гибкая, смертоносная тень. Нагайна, прошедшая лишь половину трансформации, была сгустком первобытной ярости. Её челюсти, способные теперь открываться на сто восемьдесят градусов, сомкнулись на горле первого пса в прыжке. Раздался тошнотворный хруст шейных позвонков, и массивная туша волкодава безжизненно обмякла. Второй пёс успел вцепиться ей в плечо. Его клыки скользнули по прочной чешуе, не в силах пробить броню. Нагайна издала глухое, раздраженное шипение, развернулась всем телом, используя инерцию, и ударила пса свободной рукой, увенчанной когтями. Удар вскрыл собаке брюхо, разбросав дымящиеся внутренности по сырым камням. Предводитель наемников в ужасе отшатнулся. Его бравада испарилась за несколько секунд. Оставшийся в живых полукровка попытался выкрикнуть заклинание — из его палочки вырвался сноп красных искр, нацеленный в Нагайну. — Протего Тоталум, — лениво бросил Том. Проклятие наемника срикошетило от невидимого щита, выставленного Реддлом перед Нагайной, и ударило в стену, осыпав их каменной крошкой. Нагайна медленно, грациозно выпрямилась над трупами псов. Её лицо всё ещё сохраняло человеческие черты, но глаза были полностью залиты золотом рептилии. По её подбородку стекала густая, тёмная кровь волкодавов. Она посмотрела на предводителя, и того проняла крупная, неконтролируема дрожь. Он позеленел и развернулся, чтобы бежать, бросив своего товарища. — Стоять, — голос Тома ударил по ногам наемника, словно физическая преграда. Невербальный Остолбеней пригвоздил мужчину к месту. Он застыл с занёсенной для шага ногой, вращая полными ужаса глазами. Последний полукровка в отчаянии бросил палочку и упал на колени. — Пощадите! — взвизгнул он, закрывая голову руками. — Мы не знали! Клянусь, мы не знали, кто вы! Том медленно подошел к нему. Его походка была легкой, изящной, словно он прогуливался по парку, а не шёл по щиколотку в крови и кишках. Он остановился перед стоящим на коленях магом и посмотрел на него сверху вниз. — Незнание не освобождает от ответственности за глупость, — мягко произнес Реддл. Он чуть повернул голову, глядя на Нагайну. Женщина-змея тяжело дышала. Запах свежей крови пьянил её, будил самые древние, самые тёмные инстинкты. Она смотрела на пульсирующую жилку на шее молящего о пощаде человека, и её губы непроизвольно раздвигались, обнажая клыки. — Ты голодна, моя дорогая? — спросил Том с лёгкой, почти ласковой полуулыбкой. Она утвердительно, хищно зашипела, делая шаг вперед. Её когти лязгнули о камень. — Тогда возьми своё, — Том сделал приглашающий жест рукой. — Оружие должно быть сытым, чтобы разить без промаха. Нагайна бросилась вперёд. Крик наёмника оборвался булькающим хрипом, когда её челюсти сомкнулись на его горле. Фонтан крови ударил в воздух, окропив серые камни и полы кожаного плаща застывшего предводителя. Нагайна рвала плоть с остервенением изголодавшегося хищника, её инстинкты наконец-то вырвались на свободу после долгих месяцев заточения в клетке. Том стоял рядом, наблюдая за пиршеством с холодным интересом. Ему не было противно. Напротив, в этом диком, первобытном акте жестокости он видел странную эстетику. Она была безупречна в своей смертоносности. Идеальный механизм убийства, который нужно было лишь правильно направить. Когда стоны полукровки затихли, а Нагайна, тяжело дыша, оторвалась от растерзанного тела, Том перевел взгляд на застывшего предводителя. Мужчина не мог кричать из-за чар, но слёзы ручьями текли по его грязному лицу, а под ногами расплывалась тёмная лужа. Реддл приблизился к нему, его глаза снова вспыхнули зловещим алым светом. — Ты вернёшься в тот городок, — тихо произнес Том, снимая паралич лишь с голосовых связок мужчины. Тот судорожно всхлипнул, задыхаясь от ужаса. — Ты найдешь тех, кто ещё помнит хозяина цирка? И ты передашь им послание. Скажешь, что цирк закрыт навсегда. А если кто-то осмелится пойти по нашим следам… их ждет участь гораздо хуже, чем быть разорванными заживо. — Том поднял палочку и прижал ее к лбу наемника. — Круцио. Крик, разорвавший тишину албанского леса, был полон такой нечеловеческой боли, что даже хищные птицы, кружившие высоко в небе в ожидании поживы, предпочли улететь подальше. Том держал проклятие недолго — ровно столько, чтобы сломать волю, но не повредить разум окончательно. Ему нужен был гонец, а не пускающий слюни идиот. Когда заклятие было снято, наёмник рухнул в лужу собственной мочи и чужой крови, судорожно глотая воздух. — Беги, — брезгливо бросил Том. Мужчина, спотыкаясь и падая, ринулся в туман, не разбирая дороги. Реддл развернулся. Нагайна сидела на корточках возле погасшего от всплесков магии костра. Она слизывала кровь с пальцев, её глаза все еще горели желтым огнём, но постепенно, очень медленно, чешуя начала втягиваться обратно под кожу. Трансформация отступала, оставляя после себя чудовищную усталость. Том вновь взмахнул палочкой. Тела наемников и собак вспыхнули синим пламенем, стремительно превращаясь в пепел. Никаких следов. Второе заклинание зажгло костёр с новой силой. Он подошел к Нагайне и опустился рядом с ней. — Ты хорошо справилась, — произнес он, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. Женщина подняла на него глаза. Лицо её было перепачкано кровью, волосы спутались, но в ней появилась новая, уверенная грация. Зверь насытился, а женщина осознала свою силу. — Это… было… — она сглотнула, подбирая человеческие слова, — легко. — Убивать всегда легко, когда ты не обременён жалостью, — философски заметил Том, глядя в огонь. — Жалость — это болезнь слабых. Ты сегодня вылечилась от неё ещё немного. Он достал из кармана белоснежный шёлковый платок и, смочив его заклинанием Агуаменти, протянул ей. — Вытри лицо и отдыхай. Завтра нам предстоит долгий путь. Горы не терпят слабости, а то, что я ищу, спрятано там, куда боятся заходить даже местные духи. Нагайна приняла платок. Её пальцы случайно коснулись его руки, и она вновь почувствовала тот самый неестественный, тяжелый жар тёмной магии, пульсирующей под его кожей. Она стёрла кровь с губ, свернулась клубком у самого огня и закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё спокойно и сыто засыпает чудовище, готовое проснуться по первому зову своего нового Господина.***
Албанские горы встречали их враждебным, колючим молчанием. Здесь, на высоте, где воздух становился разрежённым и обжигал легкие ледяным крошевом, не было места ни людям, ни зверям. Серые, изъеденные ветром скалы торчали из-под снега, словно обломанные рёбра давно мёртвого исполина. Небо висело низко — свинцовое, тяжёлое, готовое в любой момент разродиться новой метелью. Они шли уже вторые сутки. Нагайна двигалась на пределе своих сил. Высокогорный холод был для неё губителен. Он вытягивал из неё жизнь по капле, заставляя кровь стынуть в жилах, а человеческий разум — меркнуть, уступая место первобытному инстинкту выживания. Её кожа приобрела мертвенно-бледный, почти синий оттенок, и лишь густая сеть изумрудно-чёрных чешуек, покрывавшая теперь почти все её тело под изодранным платьем и накинутым поверх мужским дорожным плащом, помогала сохранять остатки тепла. Том шел впереди. Казалось, мороз совершенно не властен над ним. Его спина оставалась безупречно прямой, а шаг — размеренным и лёгким. Каждые несколько часов он останавливался, поворачивался к ней и, не произнося ни слова, чертил в воздухе ту самую руну. Кроваво-красное сияние тёмной магии вливалось в Нагайну, согревая её изнутри неестественным, тяжелым жаром. Это была жестокая милость. С каждым разом она чувствовала, как эта чужая сила проникает все глубже в её естество, сплетаясь с её собственным проклятием, делая её зависимой от этого волшебника с глазами цвета запекшейся крови. Но она не сопротивлялась. Зависимость от Тома Реддла казалась ей куда более приемлемой, чем жалкое существование в клетке бродячего цирка. — Мы на месте, — голос Тома, усиленный магией, разрезал завывание ветра, как бритва — тонкий шелк. Нагайна остановилась, тяжело дыша, и подняла взгляд. Перед ними возвышалась отвесная скальная стена. На первый взгляд — монолитная и безжизненная. Но глаза, измененные проклятием, видели больше. Вдоль трещин в камне пульсировали тонкие, едва заметные нити магии. Они мерцали бледным, призрачным светом, сплетаясь в сложный узор, скрывающий нечто грандиозное. — Иллюзия? — хрипло спросила она. Говорить по-человечески становилось всё труднее; язык казался неповоротливым, а слова — чужими. — Пространственный карман. Свернутое измерение, наложенное на физический объект, — в голосе Тома зазвучали нотки ледяного триумфа. — Дочь Кандиды была наивной дурой, но архитектура её заклинаний достойна уважения. Она спрятала это так глубоко, что ни один магловский искатель приключений и ни один рядовой волшебник не смог бы даже заподозрить наличие тайника. Он подошел вплотную к скале, снял перчатку с правой руки и прижал бледную ладонь к заиндевевшему камню. — Но любая магия оставляет след. Особенно магия, пропитанная предательством и страхом. Елена Когтевран боялась. Боялась матери, боялась Кровавого Барона, и этот страх навсегда отпечатался в рунах. Том закрыл глаза. Его губы едва заметно зашевелились, нашептывая заклинания. Воздух вокруг них уплотнился, запахло озоном и гнилой кровью. Нагайна рефлекторно отступила на шаг, чувствуя, как чешуя на её затылке встает дыбом. Скала перед Томом вздрогнула. По её поверхности пробежала рябь, словно камень внезапно превратился в густую ртуть. С противным, сосущим звуком иллюзия лопнула, обнажив зияющий провал — высокую, стрельчатую арку, ведущую в непроглядную темноту. Из зева пещеры пахнуло сухой пылью, веками нетронутым воздухом и металлом. — Идём, — бросил Реддл, переступая невидимую границу. На кончике его палочки вспыхнул холодный свет Люмос. Внутри пещера оказалась искусственного происхождения. Стены были гладко вытесаны и испещрены выцветшими фресками, изображающими орлов и звёздного неба. Но красота этого места была мертвой. Это была гробница для вещи, а не святилище. Их шаги гулко отдавались в тишине. Нагайна шла след в след за Томом. В тепле подземелья её кровь начала течь быстрее. Зверь внутри, усыпленный морозом, начал просыпаться, почуяв чужое присутствие. — Там что-то есть, — прошипела она, вглядываясь в темноту своими изменившимися глазами. — Оно не живое. Том остановился. Зал, в который они вошли, имел форму идеального круга. В центре, на постаменте из чёрного мрамора, что-то лежало, накрытое истлевшей бархатной тканью. — Страж, — спокойно констатировал Том. — Было бы оскорблением интеллекта Кандиды предполагать, что её диадему можно просто прийти и забрать. — Будь готова, — скользнул в её разум шепот на парселтанге. Нагайна не стала ждать. Кости привычно, с влажным хрустом изменили положение. Тело вытянулось, челюсть разошлась, обнажая длинные, ядовитые клыки. Одежда спала на пол бесполезными лоскутами. За несколько ударов сердца на месте женщины возникло существо, сотканное из грации, чешуи и первобытной ярости. Она припала к каменному полу, сливаясь с тенями, готовая к броску. Том сделал шаг к постаменту. В ту же секунду тьма под сводами зала взорвалась. Каменные орлы, вырезанные под потолком, с оглушительным скрежетом оторвались от стен. Их было трое. Исполинские големы, чьи крылья были выточены из обсидиана, а глаза горели слепым, магическим пламенем рухнули вниз. Это были не просто статуи. Это были механизмы, созданные для уничтожения любого, чья кровь не принадлежала роду Когтевран. Первый орёл спикировал прямо на Тома, выставив вперед каменные когти, способные разорвать человека пополам. Том даже не сдвинулся с места. Взмах тисовой палочки был настолько небрежным, словно он отгонял назойливую муху. — Конфринго Максима! Сноп ревущего оранжевого пламени врезался в грудь голема. Взрыв был такой силы, что Нагайну отбросило назад. Каменная птица разлетелась на сотни острых осколков, которые со звоном осыпали зал. Но два других стража уже атаковали. Один из них ударил крылом, пытаясь снести волшебнику голову. Том грациозно ушёл из-под удара, его силуэт смазался, и заклятие Невидимого Хлыста с треском отсекло голему половину крыла. Третий орел, оценив угрозу, сменил тактику. Он издал пронзительный клёкот, от которого заложило уши, и ринулся на Нагайну, сочтя её более легкой добычей. Змея зашипела. Инстинкты вопили об опасности — камень нельзя отравить, его нельзя задушить. Но у неё было нечто большее, чем просто животная сила. У неё была её ненависть. Она пружиной взвилась в воздух навстречу летящей на неё громаде. Обсидиановые когти распороли её бок, разбрызгивая по полу горячую, тёмную кровь. Нагайна не издала ни звука, даже не обратила внимание на рану. Вместо этого она обвилась вокруг шеи голема всей своей массой. Её мышцы, усиленные проклятием, сократились с чудовищной силой. Камень застонал, затрещал. Она вонзила клыки прямо в глазницу орла полыхающую магическим огнём. Орел судорожно забился, пытаясь сбросить её, и рухнул на пол, придавив Нагайну своим весом. — Редукто! — голос Тома прозвучал как приговор. Луч чистого разрушения ударил в спину упавшего голема, размалывая его в щебень. Нагайна едва успела разжать кольца, спасаясь от заклинания своего господина. Она отползла в сторону, оставляя за собой кровавый след, и тяжело задышала, принимая наполовину человеческий облик, чтобы осмотреть рану. Бок горел огнём, плоть была глубоко рассечена, но регенерация маледиктус уже начала свою медленную, болезненную работу. Последний, искалеченный орел попытался подняться. — Жалкая пародия на вечность, — тихо произнес Реддл, подойдя к голему. Во взгляде волшебника не было ни усталости, ни азарта битвы, лишь отстранённость и жестокость. Темное, удушливое облако сорвалось с его палочки, окутывая статую. Проклятие Тления разъедало камень быстрее, чем кислота разъедает плоть. Голем рассыпался в прах, издав напоследок скрежещущий звук, похожий на предсмертный хрип. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Нагайны и шорохом осыпающегося щебня. Том отвернулся от поверженных стражей и направился к постаменту. Острием палочки он сбросил истлевшую ткань. В тусклом свете Люмоса блеснуло серебро и синева. Диадема Кандиды Когтевран. Она была изящной, хрупкой на вид, украшенной сапфирами, которые, казалось, впитали в себя свет далёких звезд. В ней чувствовалась древняя, благородная магия, ясная и чистая, как родниковая вода. Том смотрел на артефакт с жадностью голодающего. Но это была не жадность к золоту или драгоценностям. Это была жажда абсолютной власти. Он протянул руку, и его длинные пальцы сомкнулись на холодном металле. Воздух в зале дрогнул. Магия Диадемы воспротивилась прикосновению тёмного волшебника. Синее сияние сапфиров вспыхнуло ярче, пытаясь отторгнуть Тома, очистить пространство от его оскверняющего присутствия. Реддл лишь презрительно скривил губы. — Твоя создательница мертва. Твоя хранительница — жалкий призрак, — прошептал он, и его голос многократно отразился от сводов пещеры. — Ты больше не символ мудрости. Ты станешь сосудом моего бессмертия. Он закрыл глаза, и Нагайна, скорчившись у стены, увидела, как вокруг него начинает сгущаться тьма. Это была магия такой плотности и злобы, что у женщины перехватило дыхание. Чёрные, извивающиеся тени потекли по руке Тома к Диадеме. Благородное синее свечение сапфиров задрожало, попыталось сопротивляться, но тьма Реддла была неумолима. Она вгрызалась в артефакт, ломала его изначальную суть, извращала саму его природу. Нагайна завороженно смотрела на этот акт насилия над магией. Она видела, как Том Реддл перекраивает реальность под себя. В этот момент он казался ей не просто сильным волшебником, он казался божеством. Жестоким, тёмным божеством, ради которого стоило проливать кровь. Сапфиры потускнели. Их чистый свет сменился багрово-чёрным, пульсирующим мерцанием. Диадема перестала сопротивляться. Она покорилась. Она стала вместилищем частички его души. Том открыл глаза полыхающие алым огнём, ярче, чем когда-либо. Он тяжело дышал, на его бледном лбу выступила испарина, но на губах играла улыбка — торжествующая, пугающая улыбка победителя, обманувшего саму смерть. Он бережно спрятал Диадему во внутренний карман мантии и наконец повернулся к Нагайне. Его взгляд скользнул по её израненному боку, по крови, натёкшей на серый камень. Реддл медленно подошел к ней, опустился на одно колено и извлек из складок одежды небольшой хрустальный флакон с густой, зеленоватой жидкостью. — Выпей, — приказал он, поднося горлышко к её губам. — Это экстракт бадьяна и слёзы саламандры. Нагайна послушно разомкнула губы и проглотила зелье. Оно обожгло горло, но боль в боку почти мгновенно начала стихать, а края глубокой раны затянулись тонкой, бледно-розовой пленкой. — Ты проявила себя, — тихо произнёс Том, подняв руку и проведя пальцами по её скуле, стирая чужую кровь. Его прикосновение было холодным, но Нагайна прижалась к его руке, едва не зашипев от удовольствия. — Ты не испугалась. Ты бросилась на мою защиту. — Я принадлежу тебе, Говорящий, — прошипела она, глядя снизу вверх в его багровые глаза. В этой фразе больше не было ни страха, ни отчаяния, только фанатичная, абсолютная преданность. Том Реддл смотрел на женщину, которая медленно, но верно превращалась в идеальное оружие. Маледиктус был смертельным проклятием для слабаков, но для него же она стала даром. — Том Реддл — имя жалкого магла, — произнёс он, и в его голосе зазвучал металл. — Я больше не ношу его. — Он встал во весь рост, возвышаясь над ней в полумраке осквернённого святилища. — Отныне меня будут знать под другим именем. Именем, которое заставит их дрожать. Лорд Воландеморт. — Лорд Воландеморт, — эхом отозвалась Нагайна, пробуя это имя на вкус. Оно отдавало властью и кровью. Ей понравилось. — Вставай, Нагайна, — Лорд Воландеморт протянул ей руку. — Нам пора уходить. Албания дала нам всё, что могла. Нас ждет Великобритания. Нагайна вложила свою окровавленную ладонь в его узкую, бледную кисть, и он рывком поднял её на ноги. Снаружи всё так же бушевал ледяной ветер, но Нагайна больше не чувствовала холода. Внутри неё, рядом с просыпающимся Зверем, совсем скоро разгорится тёмный, немеркнущий огонь чужой души, который она будет защищать до своего последнего вздоха.
