пепел феникса

База «Чёрный архив», крыша жилого блока. 16:48

Минус девять градусов по Цельсию на свежем воздухе морозили задницу не по-детски, ветер бил с юго-востока, по бетонному парапету тянуло мелкой ледяной крупой, и серое небо над Сеулом стояло так низко, что казалось, его можно поправить вытянутой рукой, как трусы. Тэхён сидел на самом краю парапета, свесив ноги в пропасть жилого корпуса, и курил тонкую сигарету — ему непривычную, ведь стащил её из пачки Джина, потому что у самого Тэхёна сигареты кончились ещё после Феникса, а выезжать за пределы базы не было сил. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял Чимин, оперевшись локтями о парапет, в чёрной длинной куртке поверх свитера, и смотрел не на город, а на наёмника. — Пытаешься испепелить меня взглядом, киса? — Хён, — хохотнул Чимин негромко. — Если бы я этого хотел, ты бы уже лежал кучкой палёного говна. — Жаль, ты не появился раньше в моей жизни, пупс, я был бы рад такому стечению обстоятельств. Пак проглотил смешок с глубинным чувством сожаления. — А что было «раньше», Тэхён? Тэхён затянулся, выдохнул, и струйка дыма ушла в серое небо, не оставив на нём ни следа, как растворяется в реке капля воды. Усмехнулся одним углом губ — своей знаменитой кривой ухмылкой, которую за последние двадцать лет видели тысячи людей. — Пак, — сказал он. — Давай я тебе лучше расскажу один прекрасный анекдот про двух армян в Бакинском метро. — Хён. Ким тяжело вздохнул. — Что ты хочешь от меня услышать? Было тяжело, ну я и сдался. Всё. Дальше лезть лучше не надо, сегодня нам ещё предстоит порвать задницы, поэтому оставим сантименты на спокойные времена. Иди вниз, у нас брифинг через сорок минут. Чимин не ушёл. Постоял ещё пару минут, положил Тэхёну ладонь на плечо в жесте какой-никакой поддержки и пошёл к лестничному выходу. Сколько раз уже повторялся похожий диалог? Кажется, сотню точно. Телепат ушёл, Тэхён остался один в облаке табачного дыма под низким декабрьским небом, и сидел так долго, не двигаясь, как сидят на краю пирса рыбаки, у которых давно не клюёт, но домой возвращаться им не к кому. Он не рассказал, и не расскажет, и в этом отказе есть кости проедающая немота, которую можно опознать с одного взгляда у любого мужчины, прошедшего больше четырёх войн за одну жизнь.

***

Чарльз Ксавьер за двадцать с лишним лет приходил к Ким Тэхёну трижды. Каждый раз Тэхён ему отказывал, и каждый раз отказ оплачивался дорого. Первый визит случился в девяносто пятом, в Виннипеге, через неделю после того, как Кима закончили резать в подвале одной канадской лаборатории на окраине города, в здании бывшего рыбного цеха, переоборудованного под исследовательский центр частной фирмой с двусмысленным названием «Acheron Bio». Подвал этого центра не значился ни в одном муниципальном плане, к нему вёл отдельный лифт без кнопок, и на металлическом столе с глубокими желобами для стока крови шесть месяцев лежал мальчик семнадцати лет — корейский нелегал, проданный собственными родителями в Сеуле в девяносто четвёртом за восемьсот долларов посреднику с предположительно арабским акцентом и переправленный через Владивосток, Магадан и Анкоридж в Канаду, где его принял у трапа человек в очках и в белом халате, и человек этот ни разу за полгода не назвал мальчика по имени. Мальчика звали Ким Тэхён, и это имя произнесли вслух единственный раз — в день его поступления, когда регистратор записывал в журнал шариковой ручкой латиницей «Kim Tae Hyun, m, 17, S.Korea». После этого его называли только номером — двадцать один дробь шесть. В подвале с него снимали кожу. Не всю и не сразу — фрагментами, лоскутами размером с почтовую марку, наблюдая, как регенерация затягивает раны, измеряя скорость, фотографируя процесс полароидной камерой, складывая снимки в картонную папку с маркировкой «Project Lazarus, Subject 21/6». Ему вживляли в мышцы тонкие никелевые проволочки, чтобы посмотреть, как организм будет с ними соседствовать; организм соседствовал плохо, но не отторгал. Ему дважды вырывали глазное яблоко — правое — и каждый раз оно отрастало за восемнадцать часов, на третий раз отрастать перестало, и Тэхён две недели жил с пустой глазницей, прикрытой марлевой повязкой, пока на четырнадцатые сутки в глазнице не появилась новая, чистая, ярко-каштановая радужка, идентичная первоначальной с точностью до пигментного пятнышка у внутреннего угла. Ему всегда включали Шаде на фоне: у врача в халате был старый кассетный плеер «Sony Walkman», и весь подвал «Acheron Bio» в девяносто четвёртом и девяносто пятом жил под «Smooth Operator» на повторе, ведь плеер заедал на этой кассете. На седьмой месяц Тэхён научился притворяться спящим под наркозом. На восьмой — высвободил из ремней правую кисть. На двести двадцать четвёртый день он, выждав смену охраны, выпрыгнул со второго этажа лабораторного корпуса в окно с двойным стеклопакетом, разбил корпусом тела раму, упал на бетонный отмосток внутреннего двора, сломал одиннадцать костей, лежал в кустах сирени двадцать минут, и за эти двадцать минут зарос обратно. Понимание присутствия у себя суперсил к нему пришло без радости, Ким принял это как хроническое заболевание — неудобное, постоянное и без права вылечить. Через неделю в маленьком придорожном мотеле, к которому Тэхён прибился пешком, добывая еду из мусорных баков заправок, к нему подъехал старый серый «Buick» восемьдесят восьмого года, где сидел лысый человек в твидовом пиджаке и в очках без оправы, и человек этот, опустив стекло пассажирской двери, сказал спокойно, без театральности: «Пойдём со мной. Для таких, как мы, есть свой дом». Тэхён стоял у автомата с кока-колой, держа в руке монету в двадцать пять центов, и смотрел на него с одним чувством, всепоглощающим и преследующим его по пятам полгода — с жгучей ненавистью. Не личной — типовой, перенесённой с того, другого лысого, который оперировал, на этого, который приехал «помочь». Тэхён ничего не ответил — молча развернулся, угнал припаркованный у мотеля «Chevrolet Cavalier» с ключами в зажигании и через сутки был в Сиэтле, где впервые в жизни заплатил за гостиничный номер собственными деньгами, заработанными убийством одного латинского наркокурьера. Первая в его биографии оплаченная гостиница пахла плесенью и хлоркой так, что во сне она к нему приходила ещё лет шесть подряд, и каждый раз он во сне расплачивался за неё одной и той же мятой пятидолларовой купюрой. Второй визит случился в две тысячи восьмом, в Дюссельдорфе, на похоронах жены. Она умерла третьего марта две тысячи восьмого года, в семь часов сорок одну минуту утра, в реанимации университетской клиники, держа Тэхёна за указательный палец правой руки, потому что всю кисть удержать у неё уже не было сил. На похоронах шёл мелкий серый дождь — бесконечный, отвесный. Тэхён стоял у могилы в чёрном пальто, купленном накануне в магазине C&A за восемьдесят девять евро, в наскоро завязанном галстуке (узел он, к слову, так и не научился затягивать прямо, у него галстук всю жизнь висел на сторону), и держал в кармане обручальное кольцо, которое медсестра в реанимации сняла с безымянного пальца жены и отдала ему в маленьком прозрачном пакетике с биркой «Личные вещи пациента». В кулаке у Тэхёна это кольцо было тёплое, потому что он его согревал ладонью два с половиной часа подряд. К могиле подъехала коляска под зонтом с тем же лысым человеком, что в Виннипеге. — Ты не обязан жить с этим один, — сказал Чарльз тише, чем раньше. Тэхён ничего не ответил. Он повернулся, посмотрел на лысого человека под зонтом, и улыбнулся ему той самой кривой улыбкой, после которой обычно происходил полный пиздец. В этой улыбке не было ни злобы, ни презрения; в ней не было даже усталости. В ней была одна-единственная гладкая, ровная, ничем не разбавленная пустота, такая полная, что в неё можно было опускать предметы и они уходили на дно, не задевая стенок. В тот же вечер Тэхён выкинул кольцо с моста Theodor-Heuss-Brücke в Рейн. Не размахнувшись — просто разжал кулак над парапетом, и серебряный кружочек ушёл в чёрную мартовскую воду, оставив на ней маленький, почти стыдливый круг, и круг этот через шесть секунд закрылся, и Ким долго стоял, ждал — а не вернётся ли вода и не отдаст ли обратно, как в одном польском фильме, который жена однажды показывала ему на dvd, — но вода ничего не вернула. Следующие полтора года Тэхён убивал себя всеми доступными человеку способами и тремя способами, доступными только мутанту его уровня. Он бросался под поезд берлинской S-Bahn у станции Friedrichstraße, перерезал себе сонную артерию шкипером в порту Гамбурга, принимал внутрь промышленные дозы крысиного яда, бытового растворителя, цианистого калия, водочной смеси с антифризом, стрелялся в висок, в нёбо, в сердце, в правый глаз. Он прыгал с высот в семнадцать, двадцать четыре, тридцать два метра. Регенерация, тварь упрямая и без чувства такта, каждый раз отвечала вежливым «нет, спасибо, не сегодня», возвращая его в исходную форму с раздражающей пунктуальностью, и через полтора года Тэхён, сидя на крыше дешёвой гостиницы в Бухаресте, выкурил последнюю сигарету попытки и сказал вслух самому себе на корейском: «Принято». С этого вечера он перестал пытаться. Жить, впрочем, в его исполнении не сильно отличалось от попытки умереть, просто заходы стали короче, а паузы между ними — длиннее. Третий визит случился в две тысячи девятнадцатом, в Маниле, в баре отеля «Sofitel Philippine Plaza» с видом на залив, после неудачной сделки с местным наркокартелем «Sinaloa Asia», из которой Тэхён вышел в одиночку, с восемью трупами вокруг, без единой царапины и с очень тяжёлым, давно знакомым ему по предыдущим выходам непониманием — зачем он вообще ещё дышит, и кому это вообще-то надо. В баре играла лёгкая бразильская боса-нова, очень тихо, на ней пел голос, который Тэхён за долгие годы перестал отличать от шума вентилятора. Он пил филиппинский ром «Tanduay» с колой в пропорции «один к одному в стакане, второй стакан без колы», и от нечего делать считал на бумажной салфетке шариковой ручкой, во сколько ему обошлась прошлая неделя по строке «совесть» — выходило ноль, и ноль этот его даже не расстроил, потому что расстраиваться было нечем. На барный стул рядом с ним подъехала инвалидная коляска. Чарльз заказал у бармена воду без газа, посмотрел на салфетку с ноликами, выдержал паузу, в которой не было ни упрёка, ни жалости, и сказал прямо: — Тэхён, я пришёл в последний раз. Если ты сейчас откажешься — больше не приду. Ты человек, и я уважаю твоё право на одиночество как уважаю любое право. Но я вижу, что у тебя начало расслаиваться сознание, и через несколько лет ты перестанешь различать, где живые люди, а где картинки. Ты будешь убивать их и не понимать, что они умирают, потому что они для тебя превратятся в буквы плохо свёрстанного текста, по которому ты будешь ходить. — А команда что? — сказал Тэхён, поднимая стакан. — Чем она мне поможет? — Команда — это якорь. Шестеро живых душ вокруг тебя, до которых ты в любую секунду сможешь дотронуться рукой, заглянуть в глаза и ненадолго заземлиться. У живых душ есть тепло и физическое сопротивление, и эти две вещи возвращают человеку реальность быстрее любых лекарств. — Профессор. — Да? — Я подумаю. Чарльз вынул из внутреннего кармана пиджака маленький бумажный квадратик с номером телефона, положил его на барную стойку рядом с салфеткой, кивнул один раз и уехал из бара, не оборачиваясь. Тэхён посидел ещё около часа, выпил третий стакан, оставил на стойке хорошие чаевые на филиппинских песо (он всегда щедро давал на чай — это была единственная социальная привычка, оставшаяся от жены), и забрал бумажный квадратик в кошелёк. С этим квадратиком Тэхён прожил следующие шесть лет. Слои его сознания действительно начали распадаться, как Чарльз и обещал, и распад этот шёл не катастрофически, а буднично, бытово — Тэхён в эти годы стал замечать за собой странности, которые в обычной анкете в графу «здоровье» не вписываются. Он в моменты тишины разговаривал с пустотой, и пустота ему отвечала; ему чудился голос — спокойный, мужской, чуть ироничный, с лёгкими литературными интонациями, — который комментировал происходящее так, будто Тэхён был не человеком, а персонажем книги, которую кто-то невидимый читает за плечом. Тэхён сначала пытался этот голос заглушать алкоголем; голос на алкоголь не реагировал. Тогда он попробовал на голос отвечать — голос ответил вежливо, с интересом, и они с тех пор разговаривали, и разговор этот стал для Тэхёна одной из немногих компанейских вещей, оставшихся в его скудной жизни. В моменты крайнего напряжения он видел не людей, а тонкие просвечивающие страницы, по которым люди ходили, как ходят буквы в книге, которую кто-то раскачивает на коленях. Собственное тело он начал воспринимать как театральный костюм, выданный ему на роль, которую он не выбирал, и снять этот костюм ему хотелось всё чаще, и всё меньше понятно становилось, кто под ним прячется. К двадцать четвёртому году Тэхён в зеркале по утрам видел не себя, а очень похожего на себя актёра, гримирующегося под Тэхёна, и каждый раз, поймав на себе этот взгляд, он улыбался отражению той же самой кривой улыбкой, и улыбка эта в зеркале выходила правдоподобной — а значит, актёр был хорошим. В Сеул его в итоге привела сделка с якудзой клана Ямагути. Сделка была сама по себе простая: войти в одну корпоративную башню в Каннаме (которая, по великой иронии, оказалась той самой «Генезис-Тауэр», в которую он сегодня вечером собирался идти уже не за деньги, а за людей), снять с минус седьмого уровня жёсткий диск размером с пачку сигарет, выйти и получить два миллиона долларов наличными в двух спортивных сумках «Adidas». Сделка пошла наперекосяк: якудза посчитали, что выгоднее сэкономить два миллиона и закопать Тэхёна в Хан-Гане без должных церемоний. Тэхён с этим расчётом был категорически не согласен, и несогласие его выразилось в пяти трупах исполнителей, одной угнанной мотоциклетке «Yamaha YZF-R6» и неловком отступлении в подсобку клуба «Yongma» в Хондэ, где он сел спиной к стене из ящиков с пивом «Cass», закурил последнюю сигарету из мятой пачки и стал ждать, пока организм заштопает ему три девятимиллиметровых отверстия в груди. Якудза по другую сторону клуба собирала вторую волну, но их остановили другие. Команда Икс в тот вечер работала по своему контуру. «Генезис Биотех» получил от якудзы крупный кредит под услуги, Намджун копал денежные потоки, и след вывел его на встречу руководителей якудзы именно в этом клубе. Шесть человек, в гражданском, вошли без шума: Призма держал свет в кулаке как фонарик на улице, Дисперсия обеспечивал эвакуацию через прыжок с крыши соседнего здания, Анти-резонанс в фургоне в двух кварталах гасил частоты охранных датчиков по периметру, Чимин в зале вёл телепатическую разведку и считывал лица гостей, Росомаха через служебный вход шёл на зачистку, Циклоп замыкал — прикрывал отход. Тэхён параллельно сидел в подсобке, истекал кровью, разговаривал со своим внутренним голосом про правильную пропорцию рома с колой и не подозревал, что его жизнь сейчас войдёт через служебную дверь. Юнги появился первым, бесшумно, как заходит в пустую кухню домашняя кошка, у которой претензии к хозяину по поводу несвоевременного ужина. Когти выпущены, все шесть. Он обнаружил в углу незнакомого мужика в чёрной кожаной куртке, сидящего у стены с тремя пулевыми в грудине и курящего сигарету, постоял десять секунд. У Юнги была привычка читать людей по запаху, и от незнакомца пахло порохом, его собственной кровью в смеси с чужой в пропорции один к четырём, регенерацией (этот запах Мин опознавал среди тысяч других — тёплый, чуть железистый, как у духовки, в которой только что пекли хлеб), и ещё одной вещью, тонкой, что Юнги распознал не сразу, потому что эта вещь обычно прячется глубже — одиночеством. У одиночества есть собственный запах: непроветренной комнаты и липких спазмов. Запах в подсобке клуба «Yongma» совпал с тем, что Юнги ловил у себя в собственной квартире каждое утро двадцать лет подряд. — Чонгук, — сказал Юнги в наушник. — В подсобке ещё один, мутант, но не наш. Он ранен. — Жди. Через минуту в подсобку вошёл Чонгук в тёмной куртке, с визором, а за ним Сокджин в гражданском пальто, с медицинским кейсом из мягкого чёрного нейлона. Тэхён, не вставая, посмотрел на них и впервые за полгода ничего не сказал — не пошутил, не сострил, не предложил групповушку. Просто смотрел. У него внутри — без его на то разрешения — начал происходить процесс, который он позже не сможет описать словами ни себе, ни своему внутреннему голосу: одна из расслоившихся страниц медленно вернулась на место, и буквы на ней снова стали выглядеть как люди. Тэхён этого пока не понял. Чонгук опустился на корточки в полутора метрах от него — на той тактической дистанции, где одинаково удобно убивать и беседовать о смысле жизни. — Как тебя зовут? — Рыбка, — сказал Тэхён. — Для тебя я буду кем захочешь. Чонгук подумал, что у мужика лихорадка и острый бред. Тэхён в эту секунду подумал, что ему сейчас, кажется, будет очень больно — не от пули, а вообще. Сокджин шагнул вперёд, без слов открыл кейс, не глядя достал стерильный тампон, флакончик с антисептиком и пару одноразовых перчаток, и стал работать молча, методичной нежностью, с какой работают полевые медики в зоне боевых действий, когда пациент уже не пациент, а просто набор тканей, требующих восстановления. Тэхён не сопротивлялся; он вообще никак не реагировал на руки Сокджина, потому что в эту секунду смотрел на Чонгука и пытался понять, что в этом парне его задевает. Парень был молодой — лет двадцати двух, не больше. Лидер — это считывалось по тому, как он сидел, как держал плечи. И парень спросил у него имя, а не приказал представиться. — Тэхён-сси, — сказал Сокджин, прижимая тампон к нижней дырке. — В правом лёгком пуля. Регенерация её обходит, ткань зарастает вокруг, выталкивать будет долго и с осложнениями. Я её сейчас вытащу, потерпи. Сокджин вынул пулю одним движением. Тэхён даже не моргнул; принял пулю в ладонь, аккуратно положил в карман куртки, на память — у него тогда был ритуал собирать пули, выпущенные в него, как другие собирают марки, и в карманах в тот вечер у него звенело штук тридцать. Чонгук молчал и смотрел вскользь. И после процедуры обратился к Тэхёну: — У меня в фургоне есть полотенце. Пошли со мной. Внешне не произошло ничего: мужик в кожаной куртке поднял на лидера команды Икс взгляд, моргнул один раз, и сказал «хорошо». Внутри произошло то, что в его собственной голове он за следующие четыре месяца не научится называть словами и за следующую жизнь, скорее всего, тоже не научится. Тэхёну за двадцать пять лет предлагали в общей сложности дохуя чего: тридцать восемь контрактов, около пятидесяти миллионов долларов суммарных гонораров, четырёх жён в разных странах, семь любовниц на короткий срок, неподсчитанное количество мужчин на ещё более короткий, шестнадцать килограммов кокаина (предположительно), три отдельные квартиры в трёх столицах, девять фиктивных браков для документов, восемь поддельных паспортов, два настоящих, одну итальянскую виллу под Лукка, четыре раза — лечение в закрытых психиатрических клиниках Швейцарии и одну искреннюю попытку Чарльза — в команду. Полотенце ему за двадцать пять лет не предлагал никто. Чарльз шесть лет пытался достать его высокой риторикой. Чонгук сделал это одним полотенцем. Тэхён вышел с командой через служебную дверь, сел в их фургон — чёрный, грязный «Hyundai Starex», без логотипов, с разбитым задним стеклом, заклеенным изнутри картоном, — и устроился у заднего колеса, потому что там всегда теплее всего. Взял лоскут ткани, но так ни разу им не воспользовался, оставил лежать трофеем в шкафу.