пепел феникса

База «Чёрный архив», кухня. 09:14

— Удивительно, как часто во взрослой жизни начинаешь обсирать трусы. Так, о чём это я? Ах, да, дорогой читатель, давно я тебя не видел, хочешь покажу, как выглядит утро перед штурмом международной злодейской корпорации? Постарайся не перепутать его с воскресным завтраком в среднеобеспеченной семье, потому что разница, скажу честно, не такая уж и большая. На кухне пахнет жареным беконом — Сокджин решил, что белок (скорее жир) важнее углеводной каши, и сейчас на сковороде шипят шесть полупрозрачных полосок, у которых края завернулись хрустящими каёмками, как у старых писем, пролежавших на чердаке. На плите рядом стоит другая сковорода, с яичницей, и Сокджин её переворачивает столовой ложкой, оттягивая желтки за их жирный край, словно суровая нянька за ухо непослушного ребёнка. На столе хлеб, масло, банка клубничного джема, два чайника, четыре кружки, и одна большая фарфоровая миска с кимчи, которую Сокджин делает сам по бабушкиному рецепту. Хосок сидит за столом и листает на телефоне обзор новой коллекции пуантов «Grishko», он давно простил себя за несостоявшуюся жизнь, но иногда позволяет её пощупать на безопасном расстоянии, через экран, так же, как алкоголик в ремиссии даёт себе понюхать пробку от винной бутылки. Намджун пьёт кофе, и веко у него подрагивает с такой ритмичной точностью, что по нему можно засекать секунды при поломке часов. Чонгук в углу, у дверного проёма, в свободной серой кофте, в визоре, сидит на табурете и сосредоточенно намазывает на тост клубничный джем — намазывает с методичной медлительностью, будто джем этот не из банки, а из стратегического запаса страны, и в этой нарочитой кропотливости читается отчётливо: думать ему сегодня нельзя, потому что в нём вчера ночью обнулилась жизнь, и любая лишняя мысль рискует обнулить её повторно. Юнги не наблюдается, видимо, сидит у себя в комнате. Чимин расположился напротив Чонгука по диагонали через стол, и между ними нейтральная зона: оба знают, что вчерашняя ночь и сегодняшняя ночь были разными странами с разной валютой, но оба молчат об этом, как молчат бывшие супруги о разделе совместного имущества — «пока не подъедет нотариус, ничего не подписываем». Чимин пьёт зелёный чай. Чонгук — чёрный. Так они символически делят континенты. И, наконец, Тэхён. «Я сижу рядом с Чонгуком — не вплотную, потому что не являюсь, в отличие от него, идиотом, и не собираюсь сегодняшним утром выкладывать на стол перед командой ту маленькую интригу, которая у нас была в августе, в сентябре, в октябре и в ноябре, в общей сложности девяносто три ночи, не считая полудней. Я мужик аккуратный, в общественных местах держу руки при себе, тем более если эти руки совсем недавно были, кхм, скажем так, не при себе. Хуй железо пока горячо, или как там говорится». — Тэхён, — сказал Сокджин, не оборачиваясь от плиты. — Бекон будешь? — Буду. И яичницу. И второй кофе. И кимчи. Обратим внимание на один редкий феномен. Это называется «команда после удачной операции». Обычно у нас на кухне сидят молча, потому что у каждого внутри сидит свой маленький червь, которого мы принесли с собой с миссии и теперь пытаемся незаметно засунуть в дальний угол собственного шкафа, чтобы он не выпал в неподходящий момент. А сегодня все сидят и едят без гнёта атмосферы. Почему? Вчера никто из наших не лёг. Это, поверь, праздничный для нашей профессии формат. Плюс лично у меня плюшка: я ночью справился без руки. Ещё и Чонгук, между прочим, спит камнем и не храпит, что в его возрасте уже почти комплимент. А совсем недавно хуячил как ядерная станция в ебенях после хорошего секса. Что, интересно? Сейчас расскажу.

Флэш…

— Что, блять? В дверях появился Юнги. — Ебать. Я это вслух сказал? На кухне стало тихо. Кажется, все слышали каждое ёбанное слово. «Клянусь честью наёмника, которой у меня формально нет: я думал, что говорю мысленно. У меня внутри годами выстроена чёткая, прямо как чугунный шлюз, граница между внутренним монологом, обращённым к тебе, читатель, и внешним голосом, обращённым к этим людям. Я этот шлюз держу плотно, но иногда — раз в несколько лет, в момент, когда у меня регенерация ещё не закрыла все каверны, — случается технический сбой: внутренняя дорожка прорывается во внешнюю, как горячая вода через старую прокладку, и я говорю вслух то, что должен был оставить в черепе. Сейчас был именно такой случай. С шестью свидетелями. В девять четырнадцать утра. В день штурма. Пизда». Тишина в помещении напоминала химическую реакцию, потому что у тишины бывает разная природа, и та, что сейчас царила на базе, была не из звуковой ткани, а из электрической. Воздух между плитой и столом за полсекунды зарядился, Сокджин замер с ложкой на весу, и на ложке висел кусок желтка, и он, не обращая внимания на драму, медленно капал обратно на сковородку, оставляя на чугуне маленький жёлтый штрих, как штрих в книге, отчёркивающий важное место. Хосок отложил телефон. Намджун перестал моргать, и веко у него остановилось в верхнем положении, как занавес в провинциальном театре, у которого заело механику. Чонгук остался в той же позе, в какой его застал голос Юнги. И Чимин. Пак аккуратно, без резкости, без шороха, поставил чашку с зелёным чаем на блюдце. Чашка стукнула о фарфор, и этот стук в наступившей тишине прозвучал как удар кости о крышку гроба. Но пугал в данной обстановке совсем не он. Юнги, прежде чем войти на кухню, всегда задерживается в дверном проёме секунд на пять — это его старая привычка, выработанная ещё в Канаде в восьмидесятых, когда заходить в помещение без короткой разведки означало получить вилкой промеж глаз. Он эти пять секунд использует, чтобы прислушаться к эмоциональному спектру в комнате, и в эту конкретную утреннюю паузу Мин в качестве саундтрека поймал из коридора фразу наёмника. Глаза его, обычные, тёмно-карие, чуть прищуренные, будто покадрово начинают расширяться неестественно быстро, по-звериному, и в этой расширяющейся темноте сквозь радужку вдруг проступает тонкий, в одну клеточную мембрану, золотой ободок — словно изнутри глаза кто-то осторожно подсветил свечкой. Золото расползается по радужке, как чай по белой скатерти, — медленно сначала, а потом всё разом, в одну секунду, и глаза становятся целиком металлическими, не янтарными, не медовыми, а именно ядовито-золотыми, как новенький, ещё не запущенный в обращение империал. Из костяшек правой руки, которая до этой секунды спокойно висела вдоль бедра, как обыкновенная мужская рука, выходят три когтя. Не плавно, со змеиным «щёлк», как обычно у Юнги и происходит, а сразу, до упора, со звуком тяжёлого железного засова, которым в старых тюрьмах закрывали камеру смертников. «Лучше бы меня батя об шторку вытер». — Хён, — сказал Тэхён, поднимая ладони вперёд в общем международном жесте «сохраняем панику и не поддаёмся спокойствию», который, насколько известно, ещё никого в истории человечества не спас, но иногда помогает выиграть три секунды. — Хён, ты услышал не всё. Ты услышал только середину. Давай я тебе дам начало и конец, и тогда… — Тэхён, — сказал Юнги, и голос у него был не его — низкий, и шёл будто из подвала, в котором сидит не один человек, а двое, причём второй сейчас отжимал у первого рычаг управления — рычаг скрипел. — Вы, что, трахались у Пака за спиной? Это был не вопрос — констатация со знаком вопроса на конце, поставленным ради приличия. Сокджин осторожно, очень медленно, протянул правую руку к ящику и достал столовый нож, чтобы было удобнее держать форму света — ножом ему удобнее фокусировать спектр. Хосок коротко переглянулся с Намджуном, там уместилась мгновенная немая договорённость: «если Юнги двинется — я телепортирую Тэхёна; если успеешь — гасишь у Юнги сердечный ритм на шесть секунд». Намджун кивнул один раз, едва заметно, кончиком подбородка. Чонгук встал рядом с наёмником, молча и обезоруживающе. Чимин не шелохнулся. Сидел с чашкой в руках и смотрел в окно, за которым по-прежнему стоял на паузе снег. — Хён, — сказал Тэхён, не опуская ладоней. — Виноват здесь только я, Гук здесь вообще не при чём. — Тэхён, — тихо сказал Чонгук, не поднимая глаз. — Не надо врать. — Малыш, заткни варежку. Хочешь, чтобы от тебя осталось мокрое пятно? Юнги шагнул через порог. Под подошвой его кроссовок скрипнул линолеум, что было сроднии взводу курка, отозвавшееся эхом в трёх соседних комнатах. — Юнги-хён, — спокойно сказал Намджун от плиты, не повышая голоса. — Останься в дверном проёме. Мин его не услышал. Точнее, услышал, но в ярости его уши не относили намджунов голос к списку приоритетов. Он шагнул второй раз, было видно, что на левой руке тоже выходят когти, все три, до упора, с тем же диегетическим лязгом, и шесть лезвий из адамантия в утреннем кухонном свете блеснули так ярко, что Сокджин-хён, не поворачивая головы, протянул левую ладонь и собрал этот блеск в маленький, тёплый, аккуратный шарик размером с грецкий орех, чтобы не слепил остальным глаза. — Юнги, — повторил Намджун, и голос его на этот раз не упрашивал, а ровно и без эмоций отрезал воздух от лишних частот. Зверь к нему, разумеется, так и не прислушался. «Дорогой читатель, пит-стоп, расскажу одну техническую штуку про «берсерк». Состояние редкое, в него входят немногие, возвращаются и того меньше. Когда обычный человек злится, адреналин даёт прирост к скорости и силе процентов на двадцать-тридцать, и это в восемьдесят шестом году в Чикаго какой-то умник в белом халате назвал «fight-or-flight response». Когда Юнги входит в «беркут», у него отключаются все тумблеры, летит в пизду самообладание, но, что самое страшное — он обнаруживает вокруг себя пустоту, в которой больше никого не остаётся. И этот ужас, ровный, ясный, как операционный свет, он сейчас будет переводить в движение. Я тебе не завидую, ведь ты это сейчас читаешь. Себе я не завидую ещё больше». Хосок исчез. Воздух на его месте всхлипнул, проседая в его форму, и он проявился у Юнги за спиной, в правом нижнем углу комнаты, у мусорного ведра. В его руке лежало короткое тонкое лезвие, кусок Сокджинова света, отлитый в форму ножа специально для нейтрализации адамантия: свет в это лезвие был упакован на ультрафиолетовой частоте, и при контакте с металлическим скелетом он сбивал кристаллическую решётку на доли секунды, не повреждая, лишь оглушая. Это была их домашняя заготовка на случай, если Юнги однажды сорвётся. И вот этот случай, сука, наступил. Хосок дёрнул лезвием в подколенную складку — туда, где у Росомахи находилась единственная щель в адамантиевой броне, фасциальный треугольник, через который можно в теории достать сухожилие. Хосок бил за четыре сотых секунды. Юнги среагировал на третьей. Он не повернулся, лишь опустил левую руку с когтями вниз, тыльной стороной, и три лезвия сложились в подобие крюка, которым он зацепил Хосока за рукав водолазки — по самой ткани — и потянул вверх. Хосок взлетел над полом сантиметров на двадцать, а Мин, не глядя, локтем правой руки, тем же движением, каким бабушки выбивают пыль из ковров, ударил в солнечное сплетение. Хосок выдохнул всем телом, телепортировался рефлекторно — на полтора метра в сторону, к холодильнику, — и упал на колени, держась за грудину, потому что воздух у него из лёгких ушёл не туда, куда хотелось. — Хосок, — тихо сказал Сокджин от плиты. — Отойди. Чон отполз. Юнги, не оборачиваясь, шагнул в сторону наёмника в четвёртый раз. В этот момент Намджун, у которого до этой секунды веко дрожало с частотой два с половиной герца, перевёл свою мутацию из бытового режима в рабочий. Его мутацию никто никогда не видит — она работает на частотах ниже пятнадцати герц и проявляется только во вторичных признаках: у наблюдающих лишь немного размывалось зрение, как от долгой бессонницы; Сокджин на полтора миллиметра наклонился вправо; Чонгук моргнул не два раза, как обычно, а три. Намджун гасил у Юнги сердечный ритм — целенаправленно, по шестому грудному позвонку, через симпатическую цепочку, — и в обычных условиях это означало бы шесть секунд клинической смерти, после которой оппонент сполз бы на пол. В обычных условиях. Юнги сделал пятый шаг. Шестой. И седьмой. Намджун выдохнул. Веко его дёрнулось дважды, как тумблер, который оператор выключил, осознав бесполезность действия. Он не отступил, но и не давил больше — у него был профессиональный, трезвый взгляд на ситуацию, с которым хирург отходит от стола, когда понимает, что наркоз больному уже не нужен. И тогда выпустил себя Сокджин. Он повернулся от плиты. Не быстро — Ким никогда не двигается быстро, потому что свет, в отличие от ножа, не требует набора скорости, он требует точности. В правой руке у него остался столовый нож, и через нож он пустил тонкую, в волосок, белую нить — фокусированный луч, не для удара, скорее в качестве гипноза. Свет на узкой полосе вспыхнул так, что в комнате всё на полсекунды стало в три раза ярче, и Тэхён зажмурил левый глаз. Луч ударил Юнги в межбровье — туда, где рисуют тилак, в эту точку входит зрительный нерв в обход хиазмы. На обычного противника это давало пять секунд слепоты и неконтролируемой дезориентации. Юнги закрыл глаза, спокойно, не жмурясь. Он начал ориентироваться на другие органы чувств, а Призма лишь впустую сжёг свет. Ну и пиздец. Сокджин луч не убрал, но снизил его яркость. Лицо у него было спокойное, с лёгкой грустью, будто он наблюдает за пожаром собственной мастерской и понимает, что тушить его нечем. Не давая себе времени на обдумывание — дорогой читатель, у меня даже от мысли об этом сейчас, спустя полчаса, что-то внутри тонко сжимается, — выпустил луч Чонгук. Он не должен был этого делать, но всё равно сорвал визор с лица одним движением. Левая дужка хрустнула, металлическая оправа отлетела к плинтусу, и зрачки — тёмные, голодные, — за полсекунды налились тяжёлым малиновым. Луч из глаз вышел толстый, прицельный, аптекарской дозы — не на убийство, а на остановку, по правому плечу Юнги, чтоб развернуть его корпус на сорок градусов и сбить с траектории на Дэдпула. Луч, однако, до Юнги не дошёл. Увернуться от атаки Циклопа можно только одним способом, и этот способ зверь продемонстрировал в чистой технике. Он поднял правую руку с когтями навстречу лучу, развернул лезвия плашмя, под углом семьдесят два градуса к источнику, и адамантиевая полированная поверхность отразила луч обратно — не весь, процентов восемьдесят, — в потолок над холодильником, где плитка вспыхнула чёрным пятном и в воздухе запахло палёной краской и тонким, неприятным никелем. Чонгук охнул, заслонил глаза рукавом, и Чимин встал из-за стола. Он подобрал визор с пола и надел сломанный обломок обратно на лоб бывшему, придерживая дужку пальцами. Неоновый свет перестал жечь кухню. — Пак, — сказал Юнги, не поворачивая головы. — Не вмешивайся. Девятый шаг. «Дорогой читатель. На базе работает пять разных типов суперсил. Телепортация. Гашение колебаний. Свет. Лазер. Телепатия с фениксом. Шестая — моя регенерация, седьмая — Юнги. Из этой матрицы можно выебать вшестером любого противника на планете, кроме одного. Кроме седьмого члена команды. Регенерация, скелет из неубиваемого металла и полтораста лет опыта по обходу первых пяти типов суперсил даёт просраться всем. И это ёбанная машина сейчас движется в мою сторону. Доставайте ноты». Сокджин попытался ещё раз: собрал свет, что тихонько запульсировал тревожным красным — индикатор того, что мутант включил режим разгона, сжал в кулаке и выпустил из ладони широкую плоскую плёнку света, метра полтора в диаметре, между Юнги и Тэхёном — стена, барьер, оптически плотная мембрана. Внутри плёнки свет пульсировал на двух частотах одновременно, дезориентируя любого проходящего. Юнги вошёл в плёнку. И прошёл сквозь неё, не замедлившись. Зоркий глаз увидел, как Росомаха провёл ногтем по барьеру сверху вниз, разрезав плёнку на две половинки как шторку. Половинки осыпались светящимися хлопьями на манер пепла. Юнги шагнул через них, не задержавшись ни на десятую секунды. Сокджин выдохнул и опустил руку — попыток у него больше нет. — Тэхён, — тихо сказал он. — Прости. Намджун попробовал ещё раз, целясь в вестибулярный аппарат, стараясь смахнуть Юнги хотя бы на миллиметр от его цели, давая Чонгуку секунду для манёвра. Лидер, не снимая обломка визора, ударил коротким, нерасчётным движением, кулаком по почке. Мин, не глядя, локтем прижал его кисть к собственному бедру, поймал, развернул вокруг своей оси, и Чонгук оказался у него за спиной, лицом к холодильнику, с зафиксированной рукой к позвоночнику. К счастью, хребет остался целым, зверь только подержал захват три секунды, в течение которых Чонгук дышал часто и неглубоко, и отпустил, шепнув на ухо младшему: — Малыш, — сказал Юнги, в голосе прорезалась тонкая человеческая нитка. — С тобой я поговорю позже. И вырубил Чона одним ударом в висок. Тут уже Чимин не смог стоять столбом, он поднял руку и силой отодвинул бывшего от зверя, притянув к себе и обняв под головой тяжёлое тело. Видя это движение, Росомаха не мог с собой ничего поделать — ярость начала клокотать в нём ещё больше, и животное вырвалось окончательно. Феникс под рёбрами Пака поднимала голову, разворачивала крылья, нюхала воздух — Чимин её придавливал, но в этот раз не колпаком, а ладонью, мягко, как успокаивают собаку у двери, за которой шумит гроза. Только сейчас Тэхён понял, что Пак смотрит только на него. «Знаешь, читатель, я бы мог дать отпор. У меня под полом базы лежит склад, способный вынести половину района. Две катаны, три пистолета, кастет с покрытием из вольфрама и одна граната, на которой нарисован милый медвежонок, всё ещё распиханы вдоль костюма. Я мог бы не позволить начистить себе ебальник, выйти через задний коридор, спуститься в подвал и сидеть там сутки. Но я этого не сделаю. Почему? Юнги три года любил Чимина в полном молчании, на крышах, под дождём, через окурки и толстые сигары, и не позволил себе ни одного жеста сверх — а я за несколько месяцев забрал у Чимина парня, забрал не по любви, а по-крысьи, через постель, через неудобную дозу алкоголя в чужом стакане. И мне, будет честны, стыдно за это. Выебать пьяного и готового на всё мальчика, который даже не ожидал члена в заднице после миссии? Даже не знаю, возможно, стоит добавить метку «изнасилование» — что думаешь, автор? Стыд, к сожалению, регенерация не вылечит, но может облегчит груз вины насилие со стороны? Сейчас и проверим». Юнги не остановился в полуметре от цели — прыгнул скримером, вонзая шесть лезвий под углом сорок градусов: вход в брюшную полость на два сантиметра ниже мечевидного отростка, проход сквозь диафрагму, выход у нижнего края левой реберной дуги. Удар был такой, что наёмник его внутри себя услышал глухо, низко и сочно — его вскрыли словно арбуз тесаком. Регенерация споткнулась о собственный темп, не успела заранее обнять плоть, и брюхо раскрылось вертикальным разрезом, не широким, сантиметров двадцать пять, через который наружу, на чёрный линолеум кухни, мягко, обстоятельно, как пельмени из дуршлага, вывалилась часть тонкого кишечника, петлёй, аккуратной розово-сизой, в которой ещё перистальтически шевелился ужин. «Скажу честно: видеть собственный кишечник в реальном времени — это, в общем-то, не больно. Больно становится через две секунды». Наёмник согнулся. Точнее, попытался согнуться, но через собственный кишечник сделать это было нельзя, потому что он мешает, и он остался стоять, опираясь левой рукой на стол, а правой — на собственный живот, пытаясь физически удержать внутри то, что внутри уже не было. Кровь хлынула толчками, в ритме сердца, и попала на белую банку с кимчи — нанесла на неё аккуратный, как штрих модного дизайнера, малиновый росчерк через всю крышку. Регенерация запустилась через секунду, она чувствуется по характерному гулу в позвоночнике, и края раны под пальцами начали понемногу собираться. Юнги стоял перед ним с поднятыми когтями, на которых сходила к запястью кровь — три тонкие красные дорожки по полированному адамантию, — и смотрел. «Беркут», увидев мясо, замер словно охотничий пёс, наконец взявший за горло волка и поняв, что волк теплее, чем он думал. Сокджин-хён выронил нож. Намджун рванул к ним — на ватных ногах, потому что давить на чужой сердечный ритм пять минут подряд означает тратить слишком много сил впустую, а Чимин — впервые за пятнадцать минут — закрыл глаза и резко, без замаха, выпустил тонкую, как швейная игла, телепатическую нить прямо в зверя, мимо самого Юнги-человека. И сказал — не вслух, без голоса, через шёпот по подкорке: «Хватит». Юнги моргнул. Один раз. Зрачки у него подёрнулись карим, как стекло лёгкой испариной. Золото сошло с радужки за полторы секунды, не отступая, а распадаясь сахаром в горячем чае. Когти втянулись назад, в костяшки, и весь Юнги, со всеми ста семьюдесятью двумя сантиметрами роста и ста килограммами адамантия с гарниром, выдохнул, и из него вышел весь груз злости, обиды и непонимания за чужого человека, как из пробитого мяча выходит остаток воздуха — сразу и без сожаления. — Тэхён, — сказал он, и голос у него был нормальный, человеческий, низкий, чуть хриплый. — Хён, — ответил Ким, удерживая ладонью петлю собственного кишечника на положенном месте, потому что регенерация подтягивала её обратно, и петля сопротивлялась, как кот, не желающий лезть в переноску. — Чтоб ты всрался. Сокджин первым добежал до наёмника, опустился рядом на колени и аккуратно, не трогая саму петлю, подставил снизу световую ладонь — широкую, мягкую, светящуюся изнутри тёплым, как лампа в спальне на восемь ватт, — и стал поднимать кишечник обратно в брюшную полость. У Сокджина в академии за это была твёрдая пятёрка, у него рука лёгкая, как у акушера. Намджун добежал вторым, сел с другой стороны и положил ладонь мне на грудь, гася аритмию — сердце билось двести десять, для регенерации это был не оптимальный ритм. Хосок пошёл за льдом. Чимин подошёл сзади, опустился на корточки, взял левую руку наёмника в свою, и держал её не сжимая, ладонью к ладони, как держат руку человека на операционном столе. Надолго телепат там не задержался, у него был ещё один пациент, горящий и раскаивающийся. Пак встал перед Юнги без слов, просто положил обе ладони на его лицо — справа и слева, на скулы, обхватив, как ребёнка. Мин стоял, держа руки опущенными, с кровью на локтях, и смотрел на Чимина как на единственный маяк в мире. — Хён, — сказал Чимин негромко. — Дыши. И он вдохнул. Глубоко, до полного живота и покалываний под рёбрами. — Чимин-а, — сказал он. — Я… — Я знаю. Продолжай дышать. Росомаха прислушался. Я в этот момент уже сидел на полу, прислонившись лопатками к ножке стола, с заштопанным светом животом, с восстанавливающейся диафрагмой, с уменьшившейся вдвое кровопотерей, и наблюдал эту сцену со своего удобного партерного места. И понимал, дорогой читатель, что у этой кухни сегодня утром в восемь сорок было одно прошлое, а в девять двадцать стало другое, и что между ними легло пятнадцать минут, в которые я внёс свой, прямо скажем, нескромный вклад — отдал свой кишечник в качестве пропуска.

***

База «Чёрный архив», кухня. 09:31

Регенерация закрыла рану за двадцать две минуты — это медленно, но я напомню, что по телу всё ещё распластана фениксовая микроплёнка, и она отвлекала на себя все ресурсы. К концу двадцать второй минуты на животе остался один-единственный розовый шов, тонкий, как след от ногтя, в течение часа должен был исчезнуть и он. Кровь с пола Сокджин убрал световой шваброй — есть у него такая авторская методика, свет используется как растворитель, и кровь под этим светом разлагается на воду и пигмент, пигмент потом стирается тряпкой. Линолеум остался без пятен, но запах железа в кухне ещё держался часа полтора. Юнги сидел напротив Тэхёна за столом. На столе перед ним стояла кружка с остывшим кофе и тарелка с яичницей, к которой он не притронулся. Между нами не было сказано ни одного слова с того момента. — Хён, — сказал я первым, потому что выжидать у этого хомо саспиенса первого слова — занятие на год вперёд. — Ты, надеюсь, не собираешься извиняться. Он поднял глаза, уставшие, но привычные. — Не собираюсь, — сказал он. — Но хочу сказать «спасибо». Схуяли баня-то горит. — За что? — За то, что не уворачивался. Я бы вышел из «беркута» только к понедельнику, если бы ты двинулся. Чимин ушёл бы на задание один. Это бы хуёво кончилось. — Хм. — И ещё. — Слушаю в поте яйца. Юнги долго молчал. Потом сказал, глядя в кружку с кофе: — За то, что ты вслух сказал то, что у Чонгука уже кипело под крышкой. Он не имеет права жить с этой тайной, двадцать четвёртая причина «почему» заколотила бы крышку гроба. Ты ему сегодня, в общем-то, помог. — О-о-о, неужели дедушка Юнги заботится о Чонгук-и? — Завали нахуй. Юнги развернулся и ушёл. И я понял, дорогой читатель, что разговор у нас с Юнги был закончен. По-другому, чем я ожидал, без долгих исповедей, второго раунда, бинтов и шприцов. Закончен прямо тут через мой кишечник. Это, в общем, тоже способ. Не самый изящный, но действенный.

***

База «Чёрный архив», коридор у медотсека. 11:02

Тэхён вышел из своей комнаты через час с небольшим — поспал поверхностно, на спине, чтоб не давить на свежий шов, — и в коридоре его догнал Чонгук. — Хён, — сказал он, идя рядом. — Малыш, — ответил Ким, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты скажешь. Не надо. Чонгук подошёл ближе, встал напротив. Обломок визора держался у него на лбу новой пластиковой стяжкой — Сокджин за полчаса успел не только убрать кровь с линолеума, но и присобачить ему временное крепление, — и тёмные глаза смотрели с тем же выражением, которое у него было в кухне за десять секунд до того, как Юнги его вспорол: гордость, перемешанная с виной за саму гордость, перемешанная с двадцатью пятью годами недолюбленности и годами лидерства. — Тэхён, — сказал он. — Спасибо. — За что? — У меня, хён, такое чувство, будто сняли с плеч мешок, в котором был мокрый песок, и я только сейчас понимаю, какой он был тяжёлый. — Малыш, я же не специально всем распиздел. — Я знаю. Но это не делает твой поступок менее ценным. Я посмотрел на него секунд пять, и в эти пять секунд успел подумать, что у Чонгука, оказывается, есть одно качество, которое я раньше за ним не замечал: он умеет быть благодарным без должника. Он не просит ничего взамен, не вешает обязательств, не намекает на продолжение. Он просто кладёт благодарность на полку и уходит. — Чонгук, — сказал наёмник. — Ты сам-то порядке? Он улыбнулся. Тонко, без дежурной лидерской мимики, в которой он на брифингах ходит, как в костюме. — Сейчас да, хён. Впервые за три года — да. — Хорошо. Тэхён увидел в чужих глазах намерение, которое не мог не прокомментировать: — Что, хочешь укрепить свой иммунитет, получив новых микробов орально? Он усмехнулся, наклонился и поцеловал меня — коротко, в губы, без слюны, без вторичных намерений, как целуют человека, которого знают долго и собираются знать ещё дольше. Я ответил, тоже коротко. В этом обмене днк в коридоре между моей дверью и медотсеком, под жужжащей лампой дневного света, было больше любви, чем во всех наших девяноста трёх ночах, потому что за ним впервые стояло то, чего у нас раньше не было: разрешение друг на друга. В дальнем конце коридора прошёл Юнги — не остановился, не обернулся, не сделал ни одного жеста. Прошёл из своей комнаты в сторону кухни, неся в руке пустую кружку, в которую через минуту нальёт новую порцию кофе или чего покрепче.

***

База «Чёрный архив», комната Чимина. 14:31

Чимин сидел на кровати, поджав колени к груди, обняв их руками, и смотрел в стену. На ней висела фотография — единственная личная вещь в комнате, выкопанная из шкафа сегодняшним утром: его мать на крыльце маленького домика под Пусаном, в синем хлопковом ханбоке, прищурившись от майского солнца, с плетёной корзиной, из которой во все стороны торчал зелёный лук, как зелёное пламя. Чимин этот снимок прятал двенадцать лет, потому что смотреть на лицо мёртвой матери у него не было сил. Сегодня, однако, нашёлся повод её достать. В дверь постучали. Тихо, костяшкой указательного пальца, два раза. — Входи, хён. Юнги вошёл, прикрыв дверь, и Чимин поставил барьер на комнату такой мощности, что ни одна душа не могла заглянуть внутрь и потревожить их. Облом, блин.

***

«Дорогой читатель. Перед тем как занавес этой главы упадёт тяжёлой бархатной складкой на сцену, я скажу одну вещь. Я уже раньше говорил, что являюсь персонажем второго плана. Что у меня нет ничего, что страшно потерять. Что в эпилоге меня собирались списать в утиль. Как выяснилось, я ошибался. Сегодня я обрёл то, что страшно потерять. Не Чонгука — он будет идти отдельной историей, с которой ещё предстоит разбираться. У меня появилась эта кухня. Эта кофеварка, в которой Хосок утром делает кофе своими длинными танцорскими пальцами. Этот стол, за которым Сокджин жарит яичницу столовой ложкой. Этот холодильник, у которого нижняя полка занята банкой кимчи с зелёной крышкой и кровавым росчерком на ней. Этот коридор, в котором Чонгук догнал меня и сказал «спасибо». Эта команда, среди которой Юнги порвал меня на британский флаг — и при этом ни разу не задел остальных, хотя каждый из них пытался его остановить, и каждый получил свой ответ. Это, между прочим, я тебе уже как профессиональный наёмник скажу: попасть в одного из шестерых, не задев остальных пятерых, когда у тебя отключен зрительный анализатор и работает только обоняние и слух — это, дорогой читатель, не сила. Это любовь. У Юнги в «беркуте» есть один-единственный фильтр, и фильтр этот настроен на «своих». И сегодня утром я тоже попал в этот фильтр. Это, если ты не понял, лучший подарок за много лет. Сорок четыре года я был один. Я регенерировал, пиздел, ходил по подсобкам клубов в Хондэ и по подворотням Итэвона, работал на всех подряд и не был лояльным никому, потому что лояльность — это, опираясь на собственную бухгалтерию, единственный товар, который теряет в цене от любого использования. И вот за три месяца я завёл себе семью. Случайно. Как заводят кота — он сам пришёл, сел на коврик у двери, посмотрел на тебя, и не уходил, и через три дня ты ловишь себя на том, что покупаешь ему корм, через две недели — разговариваешь с ним вслух, через месяц — ставишь его миску на отдельный поднос, чтобы не пачкалась столешница. И ты понимаешь, что это уже твой кот, и от него нельзя избавиться, потому что он уже принадлежит тебе, а ты — ему. Сегодня вечером я с этой семьёй пойду в башню. И если кто-то из них там ляжет, я не знаю, что я буду делать. Инструкций на такой случай нет. Регенерация лечит плоть, но не лечит ту яму, которая открывается в человеке, когда у него отнимают то, чего у него долго не было. С этой ямой не справится ни «Yamazaki», ни косяк, ни случайный мальчик в подсобке клуба. Поэтому, дорогой читатель, я тебя прошу: молись за нас. И не поминай лохом, естественно».