The Revenge Game/Игра в месть

В голове настоящий кавардак. Я всё еще не могу прийти в себя от мысли, что у Джастина лицевая слепота. Это меняет абсолютно всё в той истории в пабе, с которой началась вся эта неразбериха. Я истолковал его пустой взгляд как высшее оскорбление, доказательство того, что я значил для него так мало, что он даже не запомнил моего лица. Но он буквально не мог меня узнать. После «Зимней страны чудес» мы едем к нему. Он целует меня, ласкает и занимается со мной любовью с такой силой, что кажется, каждая нервная клетка в моем теле перенастроена отзываться только на него. Я остаюсь лежать на его простынях, дрожащий и задыхающийся. Когда он засыпает, обнимая меня, я осторожно высвобождаюсь, чтобы иметь возможность рассмотреть его: крошечную веснушку чуть ниже уха, то, как разглаживается его лоб во сне, щетину на челюсти, которую я уже выучил кончиками пальцев. В школе я его ненавидел, но разве где-то глубоко внутри мне не льстило то, что Джастин обращал на меня внимание? Это значило, что Джастин Моррис — капитан футбольной команды, староста класса, самый красивый парень во вселенной — заметил меня. И когда я увидел его в пабе, не это ли задело меня больше всего? Тот факт, что он меня не узнал? И я придумал этот сложный план, замаскированный под месть «маленького человека», просто чтобы он снова меня заметил. Мое желание исполнилось. Джастин Моррис определенно замечает меня сейчас. И я понятия не имею, хочу ли я, чтобы он перестал. Эта мысль всё еще крутится у меня в голове, когда я прихожу к нему на следующий вечер после работы. — Идеально зашел, — кричит Джастин из кухни. — Ужин почти готов. Я иду на запах соуса для спагетти, который окутывает меня, словно приветствие. Джастин стоит у плиты, помешивая что-то в сотейнике. Он оборачивается и улыбается мне. — На, попробуй. — Он протягивает мне ложку. — Скажи, если чего-то не хватает. Соус идеален, разумеется. — Думаю, ты и сам знаешь, что он потрясающий, — говорю я, проглотив порцию. Его глаза лучатся теплотой. — Может, мне просто нравится смотреть на твое лицо, когда ты пробуешь мою еду. — Осторожно, твоему эго скоро понадобится собственный почтовый индекс. — Поздно. Он уже есть. Оно время от времени присылает мне открытки, обычно хвастается погодой. Я смеюсь, и его улыбка преображает всё его лицо. — Как прошел день? — спрашиваю я, отчасти чтобы отвлечься от чувства вины, грызущего меня изнутри. Плечи Джастина напрягаются, он отворачивается к плите. — На самом деле я почти весь день изучал информацию о лицевой слепоте. Это безумие, понимаешь? Узнать, что у того, с чем ты живешь всю жизнь, есть название. — И как ты себя чувствуешь? — Честно? В основном — облегчение. Будто... все те вещи, в которых я винил себя, наконец обрели смысл. — Он плещет немного вина в соус, и алкоголь шипит, касаясь сковороды. — Но теперь я еще больше боюсь нашего рождественского приема для клиентов в конце следующей недели. Придет больше двухсот человек, и я должен знать в лицо всех важных гостей. — Ты думал о каких-нибудь стратегиях, которые могли бы помочь? — Кроме того, чтобы нанять глашатая, который будет объявлять каждого входящего? — Он оборачивается ко мне с ухмылкой, но она не затрагивает глаз. — Я просматривал фото в LinkedIn, пытался запомнить отличительные черты. Например, Джанет всегда носит массивные ожерелья, а у Майка эти странные закрученные усы. — Он медленно мешает соус. — Но что, если Джанет решит в этот день быть минималисткой? А Майк наконец послушает жену и побреется? Глядя на его профиль и на то, как он закусывает губу, я понимаю, насколько сильно его это гложет. Я не могу представить, каково это — входить в комнату, полную людей, на которых ты должен произвести впечатление, имея такой «недостаток». И тут меня осеняет. Программное обеспечение для распознавания лиц в сочетании с незаметной системой уведомлений... Я мог бы создать что-то, что поможет Джастину ориентироваться в обществе, и никто об этом не узнает. Использовать свои навыки для чего-то доброго вместо... во что бы там ни превратился этот план мести. — Ты же как-то справлялся до этого, — говорю я, поправляя очки, чтобы скрыть нарастающее внутри возбуждение. — Да, но это было до того, как я узнал, что это такое. Теперь... я будто пересматриваю всё заново. — Он замолкает, сосредоточенно глядя в соус. — Я уверен, что обидел кучу людей, сам того не желая. Они, должно быть, думали, что я намеренно жесток, а я просто их не узнавал. Его слова тяжелым грузом ложатся мне на сердце. Видя, как Джастин расстраивается при мысли о том, что мог причинить кому-то боль, мне безумно хочется спросить, что он помнит о травле меня. Потому что это не было «непреднамеренным». Он понимал, что делает. Жалеет ли он об этом сейчас? Даже если он не знает, что это был именно я, тот Джастин, которого я знаю сейчас, должен же жалеть, что обижал Эндрю Йейтса, верно? — Прошлого уже не изменить, — говорю я, стараясь игнорировать ироничный смех Вселенной, который, я уверен, звучит прямо сейчас. — И ты никогда не хотел никого обидеть тем, что не узнал. — Имеют ли значение намерения, если результат для людей один и тот же? — тихо спрашивает Джастин. Его слова бьют по мне, как пули. — Я не думаю, что случайно причиненная боль — это то же самое, что преднамеренная, — отвечаю я. Черт. Мне не хочется сейчас слишком глубоко копаться в этой мысли. Я провожу рукой по волосам. — Я думаю, в каждом из нас намешано и хорошее, и плохое, — продолжаю я медленно. — Помнишь ту притчу? Внутри нас идет битва двух волков, доброго и злого, и побеждает тот, которого ты кормишь. Джастин смотрит мне в глаза с пугающей интенсивностью. — Иногда мне кажется, что я слишком много лет кормил не того волка. Был тем, кем меня хотели видеть другие, вместо того... вместо того, кто я есть на самом деле. Понимаешь, о чем я? От честности в его голосе у меня внутри всё переворачивается. — Поверь мне, я прекрасно понимаю, — мягко отвечаю я. Мы смотрим друг на друга несколько секунд, пока Джастин не отводит взгляд. — Слишком серьезный разговор для пустого желудка, — говорит он. — Есть немного. Он кладет деревянную ложку и делает шаг ко мне. — Я только что понял, что даже не поздоровался с тобой как следует. Я вскидываю бровь. — И что в твоем понимании «как следует»? Но слова лишние, потому что он уже притягивает меня к себе. Я вдыхаю знакомый аромат его одеколона, смешанный с запахом чеснока и томатов. Его руки теплые на моей спине, сердце бьется ровно и сильно там, где наши грудные клетки соприкасаются. Мне нужно придерживаться плана: помочь Джастину освоиться со своей сексуальностью и уйти, чтобы он никогда не узнал правды. Оставить ему добрые воспоминания о друге Дрю, с которым ему было хорошо. Но когда пальцы Джастина перебирают мои волосы, когда он целует меня, я вдруг осознаю: ни одно из моих прежних достижений не давало мне того, что дал Джастин за эти несколько месяцев — простую радость от того, что ты рассмешил кого-то, что о тебе заботятся, что тебя видят и принимают. Не как техно-гения или успешного CEO, а просто как меня. Пусть даже этот «я» построен на лжи. — У тебя соус подгорит, — шепчу я ему в губы. — М-м-м. Может, сегодня я просто предпочту вкус жженых томатов, — отвечает он, прежде чем углубить поцелуй. На разработку приложения обычно уходит минимум полгода — от идеи до реализации. Я планирую сделать это меньше чем за две недели. И оказывается, что если ты готов задействовать связи среди лучших умов Кремниевой долины и разбрасываться неприличными суммами денег, дела движутся быстро. Это мое искупление перед Джастином за все те розыгрыши, которые я устроил в начале работы в DTL Enterprises. Теперь я использую свои навыки и деньги для чего-то важного, а не для потакания мелким фантазиям о мести. Я создам приложение для Джастина, чтобы облегчить жизнь ему и другим людям с лицевой слепотой. Это меньшее, что я могу сделать. Единственная проблема — мы с Джастином проводим вместе почти каждый вечер, так что скрывать работу трудно. Обычно я жду, пока он уснет, осторожно выбираюсь из его объятий и прокрадываюсь в гостиную. Табита и Кэсси составляют мне компанию, пока я координирую разработку приложения в разных часовых поясах. — Знаешь, — раздается голос Джастина за моей спиной однажды около полуночи. Я подпрыгиваю так сильно, что едва не сбиваю Табиту с её места рядом со мной. — Нормальные люди считают овец, когда не могут уснуть, а не стучат по клавишам так, будто хотят сломать клавиатуру. Сердце бешено колотится. Я небрежно сворачиваю окно на экране, прежде чем повернуться к нему. Он прислонился к дверному косяку, полусонный. Волосы торчат в разные стороны, на щеке след от подушки — это не должно быть милым, но почему-то кажется именно таким. — Когда это я притворялся нормальным? — спрашиваю я. Он смеется и подходит ближе. Джастин плюхается рядом со мной на диван и целует меня в висок. — Ты слишком много работаешь, — говорит он. — Просто пытаюсь закончить обновление системы для маркетинга до Рождества. Меня пугает, как легко сейчас ложь слетает с моих губ. Я делаю себе пометку: обязательно обновить систему маркетинга до Рождества, чтобы это было меньше похоже на вранье. Джастин долго изучает меня — я уже начинаю думать, не заснул ли он с открытыми глазами, — прежде чем наконец произносит: — Надеюсь, ты не обидишься, но мне кажется, что твои таланты просто пропадают на должности техника службы поддержки. Я отодвигаюсь от ноутбука, сердце стучит. — В Штатах у меня была более напряженная работа, — осторожно говорю я. — Но... это было не очень полезно для здоровья. Я настолько ушел в работу, что забыл, какова жизнь за пределами офиса. — В смысле? — Джастин придвигается ближе, касаясь своим коленом моего. — Я работал по восемьдесят часов в неделю, спал в офисе. Лео шутил, что я состою в серьезных отношениях со своим ноутбуком. — Я выдавливаю смешок, но это не очень смешно. — Звучит жестко, — говорит Джастин. — За пределами работы я практически перестал существовать, — продолжаю я. — Всё крутилось вокруг следующего дедлайна, следующего этапа. — Должно быть, это было одиноко. В горле встает ком. Потому что это было одиноко. Ужасно, мучительно одиноко. — Так и было. Но я не понимал насколько, пока не остановился. Это как... знаешь, когда долго ходишь в наушниках и забываешь, как звучит тишина? — Пока не снимешь их, и вдруг всё вокруг начинает звучать иначе? — Именно. Приезд сюда был как возможность снять наушники. И теперь я пытаюсь понять, что хочу делать с остальной частью своей жизни. — Работа в DTL Enterprises помогает тебе в этом? Я смотрю на него. В NovaCore я точно знал, кем должен быть. Но здесь, в DTL Enterprises, притворяясь кем-то другим, чиня принтеры и обмениваясь шутками за утренним чаем, я каким-то образом начал чувствовать себя собой больше, чем когда-либо. — Иногда мне кажется, что помогает... А иногда — что запутывает еще сильнее. Джастин поворачивается ко мне всем телом. Его пальцы находят край моей футболки, он рассеянно перебирает ткань. Сонливость исчезла из его взгляда, сменившись чем-то иным. — К чему этот взгляд? — пытаюсь я звучать строго, но игривость в голосе всё портит. — Пытаюсь придумать, как заманить тебя обратно в постель. — Он утыкается носом мне в шею, касаясь губами кожи за ухом. — Уверен, ты что-нибудь придумаешь, — выдыхаю я, и он смеется мне в кожу. Он оставляет еще один невесомый поцелуй на моей шее, затем медленно ведет губами выше, очерчивая линию челюсти. Дойдя до уголка моего рта, он замирает ровно на столько, чтобы я заставил себя желать большего, его дыхание теплое на моих губах. И вот мы целуемся — медленно, тягуче, этими поцелуями, которые стали уже такими привычными. Я не понимаю, как близость с Джастином может одновременно казаться и мышечной памятью, и откровением. Мое тело точно знает, что делать, в то время как разум всё еще поражается каждому прикосновению. Он усаживает меня к себе на колени, стягивая футболку через голову между поцелуями. Когда наши обнаженные тела соприкасаются, он издает такой звук, который я хотел бы записать и слушать на повторе вечно. По крайней мере, кажется, я справляюсь с миссией «помочь Джастину освоиться со своей сексуальностью». Каждое наше сближение помогает мне простить «Джастина из прошлого». То, как сильно он меня хочет, как впивается пальцами в мою кожу, будто я — нечто драгоценное, что он боится потерять... это лечит ту раненую подростковую часть меня, которая думала, что меня никогда не будут так желать. Особенно кто-то вроде Джастина Морриса. Поцелуи становятся настойчивыми, нам уже не хватает терпения вернуться в кровать. Я так хорошо знаю его тело. Знаю, как заставить его дыхание сбиться. Знаю, как заставить его всхлипнуть, проведя губами за ухом. Знаю, как вести пальцами по его позвоночнику, чтобы вызывать те прерывистые вздохи, которые я хочу собрать в коллекцию и хранить вечно. Я знаю, как довести его до пика, чтобы он выкрикнул мое имя. Но это не мое настоящее имя, и потому это ощущается одновременно и победой, и поражением. Когда мы наконец добираемся до кровати, обессиленные и удовлетворенные, я обнимаю Джастина, пока он не засыпает у меня на руках. Но я не могу отключить мозг. Предполагалось, что всё это — ради комфорта Джастина, ради опыта, чтобы он был увереннее, когда решится на каминг-аут. Но, обучая Джастина, я и сам многому учусь. Мы договорились, что между нами всё «просто так», без обязательств. Но в том, сколько времени мы проводим вместе, как естественно мы вошли в этот ритм общих обедов, личных шуток и случайных касаний... во всем этом есть отчетливый вайб настоящих отношений. Пока я помогаю Джастину принять себя, не учит ли он меня тому, как быть в отношениях? Как находиться рядом с кем-то, не ища постоянно скрытых мотивов, как позволять кому-то видеть свои неприглядные стороны, не хватаясь тут же за щит из сарказма. Я откладывал мысли об уходе до тех пор, пока не закончу приложение, потому что хочу сделать ему этот подарок в качестве компенсации за всё содеянное. Но делаю ли я на самом деле то, что лучше для Джастина? Или я просто эгоистично оттягиваю разрыв, потому что не хочу, чтобы это заканчивалось?