The Revenge Game/Игра в месть

В это рождественское утро я просыпаюсь с таким воодушевлением, какого не чувствовал с самого детства. Возможно, всё дело в человеке, который прижимается ко мне всем телом. Дыхание Дрю мерно щекочет мою шею, а его пальцы расслабленно лежат на моей груди. Мне до безумия хочется обвести контур его челюсти, но я не хочу его будить. В голове всё еще звучат отголоски нашего разговора после праздничной вечеринки — признание Дрю о том, что школьная травля оставила глубокие шрамы и заставила его сомневаться в том, что он может быть кому-то по-настоящему нужен. Последние несколько дней я постоянно прокручиваю это в мыслях, хотя это и задевает мои собственные воспоминания, о которых я предпочел бы забыть. О моих собственных поступках, за которые мне теперь невыносимо стыдно. Но с прошлым уже ничего не поделаешь. Всё, что я могу сейчас — сосредоточиться на Дрю. Я ненавижу тот факт, что кто-то заставил этого потрясающего человека чувствовать себя никчемным. И я больше всего на свете хочу доказать ему, насколько он замечательный. В ногах кровати появляется Кэсси и сверлит меня своим самым осуждающим взглядом. — Я знаю, знаю. Завтрак по традиции подается на рассвете, — шепчу я ей. — Но не могла бы ты смириться с небольшой задержкой? Всё-таки сегодня Рождество. Дрю шевелится. — Ты снова пытаешься вести переговоры с кошкой? — спрашивает он сонным голосом. — Эй, к твоему сведению, мои навыки переговорщика легендарны. Однажды я убедил её отложить ужин на целых три минуты. — Она просто позволила тебе так думать. — Его голос еще хриплый после сна. — Классическая кошачья манипуляция. Я прижимаюсь губами к его виску. — С Рождеством. Он поднимает голову и улыбается мне; его волосы торчат в разные стороны, явно игнорируя законы физики. — С Рождеством, — отвечает он. Мы целуемся — нежно и тепло, пока звук прыжка кошки на кровать не сменяется ощущением лап, которые начинают с нарастающей настойчивостью месить мои ноги. Каким-то образом мурлыканье Кэсси умудряется звучать одновременно ласково и угрожающе. Дрю отстраняется. — Думаю, твои кошки устроят бунт, если мы их скоро не покормим. Как по команде, из дверного проема доносится серия все более драматичных воплей Табиты. — Пойду покормлю их и приготовлю нам завтрак, — говорю я. Дрю потягивается, отчего его футболка задирается, обнажая полоску кожи. Это серьезно испытывает мою решимость покинуть постель. — От завтрака я никогда не откажусь, — он бросает мне ответную улыбку. Я шлепаю босиком на кухню, Дрю идет следом, сделав крюк, чтобы умилостивить наших пушистых повелителей. Он уже довел утренний ритуал кормления кошек до автоматизма. Миска Табиты стоит чуть выше остальных, потому что она принцесса, а порция Кэсси тщательно отмеряется, чтобы пресечь её попытки косплеить маленького медведя. Я разбиваю яйца в миску, пока он включает кофемашину. — Каким было Рождество в твоем детстве? — с любопытством спрашиваю я, взбивая омлет. Дрю замолкает, и я поднимаю взгляд: он нервно поправляет очки. — Обычное стандартное Рождество, — наконец говорит он. — Мы ели поп-тартс и пили шоколадное молоко, пока открывали подарки. Потом обычно ехали к бабушке с дедушкой на рождественский ланч. Бабушка настаивала на том, чтобы подавать всё на этих странных сувенирных тарелках в честь Олимпиады 1976 года. Их нельзя было ставить в посудомойку, потому что, по её словам, «лицо Марка Спитца могло стереться». Я смеюсь. — А у тебя? Были какие-то семейные традиции? — спрашивает он. Я выливаю яйца на сковороду, позволяя привычному ритму готовки успокоить меня. — До Бобби Рэя мы с мамой пекли синнабоны из таких тюбиков, которые взрываются, когда их открываешь. Мы вечно не угадывали со временем: они получались либо сырыми внутри, либо подгоревшими по краям. — А после? — После… Ну, после всё должно было быть идеально. Никаких «взрывающихся тюбиков» больше не разрешалось. — Я сосредоточенно помешиваю яйца, следя, чтобы они не пригорели. — Моя мама была как на иголках, пытаясь сделать всё безупречным для него. Это высасывало из праздника всю радость. Дрю подходит сзади и обнимает меня за талию. Я прислоняюсь к нему, позволяя его теплу пропитать меня. После завтрака мы вместе беремся за подготовку рождественского обеда. Дрю оказывается на удивление способным в чистке картофеля, хотя его попытки обрезать брюссельскую капусту больше напоминают место преступления, чем кулинарию. — В свое оправдание скажу, что это просто крошечные кочаны, созданные садистами, — заявляет он, размахивая особенно изуродованным ростком. — Кто вообще решил, что им место на праздничном столе? — Я начинаю думать, что вся британская кухня — это один затянувшийся спор на слабо. — Думаю, они просто подсознательно наказывают себя за века колониализма, по одному овощу за раз, — парирует Дрю. Когда всё наконец оказывается в духовке, мы валимся на диван. Дрю тут же оккупируют обе кошки, которые, кажется, простили нам утреннюю задержку с едой. — Что дальше? — спрашивает он, чеша Табиту под подбородком, отчего та превращается в мурчащую лужицу. — Теперь пришло время приобщиться к настоящей британской традиции. — Я достаю коробку рождественских хлопушек, которые купил специально для сегодняшнего дня. — По словам Пита, есть рождественский обед без бумажной короны на голове — это преступление. Мы тянем за концы хлопушек, и я не могу сдержать смех, когда Дрю вздрагивает от громкого хлопка. — Чувствую себя так, будто меня принимают в какой-то причудливый культ, — говорит он, водружая бумажную корону на голову. — Погоди, ты еще не видел шутки внутри. На их фоне «батины приколы» кажутся вершиной комедии. Дрю находит свою полоску цветной бумаги и хмурится, читая вслух: — Как называют кошку, которая любит рождественский обед? — Боюсь спрашивать. — Санта-Клаус (Santa Claws — игра слов: claws (когти) вместо Claus). — Дрю стонет. — Ладно, ты не шутил насчет качества юмора. — Твоя хотя бы тематическая. У меня тут про то, почему печенье пошло к врачу. Он вскидывает брови. — Потому что оно чувствовало себя «расклеенным»? (Because it was feeling crumbly — игра слов: рассыпающееся/паршивое). — За то, что ты это знал, тебя нужно лишить десерта. Его смех эхом разносится по квартире, и в груди расцветает тепло. Несмотря на наш скепсис и подтрунивание, традиционный британский обед оказывается потрясающим. Возможно, это ежегодное кулинарное извинение Британии за существование мармита. Наевшись до отвала, мы переходим к обмену подарками. Сердце замирает, когда я протягиваю Дрю его сверток. Не слишком ли это? Не чересчур ли сентиментально? Что ж, поздно сожалеть — Дрю уже развернул бумагу, под которой скрывается фотокнига. Он открывает первую страницу и замирает. Там наше селфи у собора Святого Павла. Очки у Дрю съехали набок, я щурюсь от солнца, но мы оба сияем так, будто открыли какой-то великий секрет. Я внимательно слежу за его лицом, пытаясь понять, что он чувствует. Мне хотелось, чтобы у него осталось физическое подтверждение наших приключений. Но я боялся, что этот альбом перейдет ту невидимую черту, которую Дрю провел между «просто общением» и чем-то большим. Но когда он листает страницы — вот мы строим рожи у Тауэрского моста, вот серия нелепых поз у львов на Трафальгарской площади, а вот тот случай, когда мы попали под ливень у Гринвичской обсерватории и выглядели так, будто пытались переместиться во времени через автомойку — его улыбка становится всё шире. — Не верится, что ты это сделал, — говорит он. — Ну, кто-то же должен был сохранить для потомков доказательства твоей одержимости горгульями. Он смеется, но в его глазах появляется нежность, когда он доходит до последней страницы. Там наше селфи из «Зимней страны чудес»: мы прижались друг к другу на фоне рождественской иллюминации. — Спасибо, — тихо говорит он, аккуратно закрывая книгу и кладя её рядом с собой. — Пожалуйста. Затем он тянется за своим подарком для меня. — Э-э… это не что-то грандиозное, — произносит он, протягивая сверток. Подарок небольшой, размером примерно с банку варенья, тщательно обернутый в шуршащую папиросную бумагу. Я снимаю слой за слоем, предвкушение растет с каждым шорохом, пока финальный результат не заставляет мое дыхание окончательно перехватить. Это снежный шар. Но не просто шар. Внутри — фламинго в солнечных очках, а в воде кружатся нелепые розовые блестки. — Как ты…? — голос срывается. Я откашливаюсь и пробую снова: — Где ты его нашел? Дрю поправляет очки. — Пришлось провести некоторое время на сайтах винтажных коллекционных вещей. Оказывается, сообщество любителей снежных шаров весьма активно. Я осторожно встряхиваю шар, наблюдая, как блестки танцуют вокруг фламинго. Перед глазами всё плывет, когда я вспоминаю того маленького мальчика, которым я был, загадывающего желания над таким же шаром. — Спасибо, — удается мне выдавить. — Я подумал, что ты заслуживаешь чего-то, что может исполнять магические желания, — тихо говорит он. Когда я поднимаю взгляд, Дрю смотрит на меня с выражением, которое я не могу разгадать. Прежде чем я успеваю попробовать, он откашливается. — Так, кажется, по традиции сейчас полагается смотреть какой-нибудь ужасный рождественский фильм? Я сглатываю ком в горле. — Ага. Кажется, такова традиция. Мы устраиваемся на диване в наших привычных позах: Дрю прижимается к моему боку. Табита занимает свой трон у него на коленях, а Кэсси растягивается на спинке дивана, как живая осуждающая гирлянда. В итоге мы останавливаемся на «Крепком орешке», чтобы собрать доказательства для крестового похода Пита. Знакомые экшн-сцены сменяются нашими комментариями о том, как невероятно сложно ползать по вентиляции в классической рубашке. Где-то между взрывами Дрю начинает рассеянно перебирать мои пальцы, выводя узоры на коже, будто пишет секретный код. Его корона слегка съехала, а рождественские огни, отражаясь в стеклах очков, создают крошечные созвездия, которые смещаются при каждом его движении. Дрю ловит мой взгляд и сжимает мою руку. И именно в этот момент, пока Брюс Уиллис сражается с террористами, а мои кошки принимают Дрю как полноправного члена своего королевства, меня озаряет. Я люблю его. Это осознание встает на место так прочно, будто для него всегда было зарезервировано пространство. Я люблю его, и это кажется самым естественным делом в мире. Как будто мое сердце знало эту правду вечность и просто ждало, пока мозг его догонит. Я влюблен в Дрю Смита, который ужасно шутит, сортирует M&M’s по цветам и знает меня лучше, чем кто-либо когда-либо знал. Который чинит в моей жизни гораздо больше, чем просто технику. Намного больше. — Джастин? — голос Дрю прерывает мои мысли. — Ты в порядке? — Да, — выдыхаю я. — Просто… очень счастлив, что ты здесь. Его улыбка нежная, но всё еще немного неуверенная. Поэтому я наклоняюсь и прижимаюсь своими губами к его. Впервые в жизни Рождество кажется абсолютно правильным.