The Revenge Game/Игра в месть

Я не знаю, как я смогу от этого отказаться. Это осознание обрушивается на меня где-то между тем моментом, когда Макклейн ползет по битому стеклу, и тем, когда Холли бьет этого скользкого репортера. Я хотел подарить Джастину один последний волшебный день вместе. Хотел подарить ему новый снежный шар взамен разбитого и помочь с его настоящим британским рождественским ланчем. Я хотел запомнить до мельчайших деталей то, как морщинки собираются у него в уголках глаз, когда он радуется идеально хрустящему жареному картофелю. Но я получил гораздо больше, чем рассчитывал. Кажется, всё, что произошло между нами до этого момента, кристаллизовалось в этом одном идеальном дне. В этих нежных поцелуях, которые не обязаны ни к чему вести. В том, как он то и дело поправляет мою бумажную корону, когда она съезжает. В том, как он ловит мой взгляд и расплывается в мягкой, предназначенной только мне улыбке. Даже в старшей школе я никогда так сильно не жаждал не быть собой, как сейчас. Я не хочу быть Эндрю Йейтсом, мультимиллионером из сферы технологий. Я хочу быть Дрю Смитом, простым техником из службы поддержки. Я бы отдал все деньги на моем банковском счету, если бы мог совершить этот обмен навсегда. И эта мысль подтачивает всё, что я раньше считал успехом и счастьем. Все те годы, потраченные на строительство империи, на доказательство всему миру, что «гей-задрот» может добиться высот… теперь я готов променять это всё на то, чтобы оставаться парнем, которому Джастин доверяет настолько, что рассказывает об отчиме; парнем, которому он позволяет заглянуть за свою улыбку «золотого мальчика» и увидеть его уязвимость. Огни рождественской елки отражаются в его глазах, придавая им тот невозможный сине-зеленый оттенок, который всегда напоминает мне об океане. На его правой щеке появляется едва заметная ямочка — она видна только тогда, когда он улыбается по-настоящему искренне. Он тянется ко мне и в сотый раз за сегодня поправляет мою корону. В животе всё переворачивается. Я больше не могу так. К черту мой план предложить Ксандеру другую работу перед увольнением. Я не могу больше притворяться, что это просто «интрижка», что это то, от чего я могу уйти, не оглядываясь. Насколько сильно я раню его, если сделаю это? У меня остается только один вариант. Я должен сказать ему правду. Сказать правду и надеяться, что он каким-то чудом сможет меня простить. Пока я мучаюсь в своих мыслях, «Крепкий орешек» подходит к концу. — Мне всегда нравятся истории, где кто-то становится героем, хотя сам от себя такого не ожидал, — говорит Джастин, глядя, как Джон Макклейн воссоединяется с Холли. — Где кто-то доказывает всем, что они ошибались на его счет. — Даже если для этого приходится ползти по битому стеклу? — спрашиваю я. — Иногда это единственный путь. — Мы все хотим быть героями в собственных жизнях, — произношу я. Слова застревают в горле, потому что прямо сейчас я — злодей, притворяющийся героем. Джастин кусает губу. — В последнее время я часто думаю о том, что раньше я был скорее злодеем, чем героем. Я резко поворачиваю голову к нему. Его мысли настолько созвучны моим, будто моя собственная совесть заговорила его губами. — Что ты имеешь в виду? — выдавливаю я. — Когда ты рассказал о травле в школе… — Он тяжело сглатывает, глядя на свои руки. — Я был тем самым парнем, Дрю. Я был тем, кто превращал жизнь других детей в ад. Я знал, что это неправильно, но всё равно делал это. Наконец-то. Это ведь то, чего я хотел, верно? Чтобы Джастин раскаялся в том, что сделал со мной. Чтобы почувствовал вину. И теперь, когда всё идет ровно по моему плану, единственное, чего я хочу — это утешить его. — У тебя тогда были свои проблемы, — тихо говорю я. Джастин смотрит на меня, и в его глазах видна мука. — Но это не оправдание, правда? Бобби Рэй превращал мою жизнь в ад, и вместо того, чтобы разорвать эту цепь, я просто передал её дальше. Там был один парень… — Его голос дрожит. — Он был умным, увлекался компами. На самом деле он стал очень успешным. Говорят, основал свою компанию и всё такое. — Джастин глубоко выдыхает. — Но он был худым, задротом и геем, поэтому мы его изводили. Я никогда не бил его сам, но, боже, что мы ему говорили, как мы над ним смеялись… Я иногда думаю о нем, гадаю, носит ли он в себе эти шрамы так же, как я ношу шрамы от Бобби Рэя. Искренность в его голосе окончательно меня ломает. Мои пальцы впиваются в подушки дивана. Огни на елке расплываются в танцующие пятна, слезы готовы брызнуть из глаз. Вот он, Джастин, обнажает свое раскаяние за издевательства над кем-то, точно таким же, как я, а я сижу здесь и позволяю ему изливать душу, не говоря всей правды. Ирония была бы поэтичной, если бы меня не тошнило от самого себя. Джастин сидит в бумажной короне и смотрит на меня с таким неприкрытым сожалением, что кажется, моя грудная клетка сейчас треснет. Правда уже на кончике языка. Я не могу её сдерживать. Я выпрямляюсь, прижимая ладони к глазам. — Тот парень, которого ты травил… это был я. Слова вырываются из меня, как вода из прорванной плотины. Мой голос звучит как-то по-детски, будто «Эндрю-подросток» наконец набрался смелости заговорить. — Я знаю, Дрю, — мягко говорит Джастин. — Я знаю, что тот парень был в точности как ты. И поверь, слушать твои рассказы о том, что ты чувствовал в школе, заставляет меня чувствовать себя еще более виноватым. Черт. Он думает, я говорю обобщенно. Я убираю руки от лица и поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня, и то, что он видит в моем выражении, заставляет его побледнеть. — Я знаю, Дрю, ладно? Я знаю, что я натворил. Знаю, что вел себя как Бобби Рэй, будто передавал инфекцию. То, что я влюбился в тебя, заставило меня снова обо всем этом думать, и мне тошно от самого себя. От всех тех гомофобных вещей, что я говорил, от того, что я должен был заступиться, но не сделал этого… — Нет, Джастин… — я пытаюсь возразить, пытаюсь сказать настоящую правду, но тут его фраза доходит до моего сознания. — Подожди, что ты сейчас сказал? Он хмурится. — Я сказал, что мне паршиво от того, что я травил кого-то вроде тебя. У меня во рту так пересохло, что приходится сглотнуть, прежде чем я могу произнести хоть слово. — Я… я зацепился за ту часть, где ты сказал, что влюбился в меня. Краска заливает его лицо. Но он не отводит взгляда. — Я люблю тебя, — говорит он. О боже. Я не могу дышать. В груди всё сжимается, я не знаю, то ли мне смеяться, то ли плакать, то ли упасть в обморок. — Прости. Я знаю, ты заслуживаешь лучшего признания, чем это, но это не делает мои слова менее правдивыми. Руки Джастина дрожат, но плечи расправлены. У него тот же взгляд, что был на вечеринке перед поцелуем под омелой: ему до смерти страшно, но он не отступит. — Я люблю тебя, Дрю. Знаю, ты скажешь, что это потому, что ты мой первый мужчина, или потому, что у нас потрясающий секс, но это не так. Всё гораздо серьезнее. — Я люблю ту складку, которая появляется у тебя между бровей, когда ты не согласен с тем, что читаешь. — Люблю, как ты перекладываешь посуду в посудомойке, чтобы впихнуть туда максимум возможного. — Люблю твою улыбку после первого глотка горячего шоколада. — Люблю, как ты ведешь переговоры с моими кошками за место на диване и разговариваешь с ними как с людьми. — Люблю твой интерес к случайным историческим фактам и то, как ты делаешь всё вокруг интереснее. — Люблю то, как ты меня слушаешь и как целуешь — будто на всей планете больше ничего не имеет значения. В моем горле рождается звук — нечто среднее между всхлипом и стоном. — Люблю то, что ничто в моей жизни не кажется важным, пока я не поделюсь этим с тобой. Я люблю тебя. Я никогда раньше не влюблялся, это чертовски страшно, но с тобой мне кажется, что всё будет в порядке. Он сидит и смотрит на меня своими великолепными глазами, как человек, вступающий на неизведанную территорию, вооруженный одной лишь надеждой. О боже мой. Те чувства, которые я так долго подавлял, которые я пытался выдать за обычную часть «хитроумного плана мести», внезапно сметают всю мою защиту. Джастин говорит, что любит меня. И я с абсолютной, кристальной уверенностью понимаю, что тоже люблю его. Я влюбился в Джастина Морриса. Оказывается, мститель из меня никудышный. Просто эпический провал. Потому что любовь к Джастину Моррису точно не входила в мои планы. На самом деле, это величайший сюжетный поворот в истории вселенной. Джастин достаточно смел, чтобы произнести это вслух, выставив свое сердце напоказ, а я был слишком напуган, чтобы даже самому себе признаться, что значат эти чувства. Моя самооценка была настолько низкой, что я не видел очевидного. Я думал, мы просто развлекаемся, что я ему надоем раньше, чем он поймет, что «услужливый айтишник» — это тот самый парень, чью жизнь он превратил в ад. Я никогда не думал, что я — тот человек, в которого Джастин Моррис может влюбиться. Я считал себя умным парнем. Но выяснилось, что я круглый идиот. Реальность бьет меня наотмашь. Я оправдывал свое молчание множеством причин. Теперь у меня появилась еще одна. Я не могу сказать Джастину, что первый мужчина, в которого он влюбился, лгал ему с самого начала. — И я не жду, что ты ответишь мне тем же, — Джастин продолжает говорить, слова слетают с его идеальных губ, и каждое впивается в мою грудь осколком стекла. — Я просто хотел, чтобы ты знал. Ложь — это как строительство карточного домика. Каждую новую карту нужно ставить осторожнее предыдущей, пока ты не фокусируешься на этом процессе настолько, что забываешь, каково это — стоять на твердой земле. И теперь Джастин разрушил всё, что я строил, тремя простыми словами. Оставив меня наедине с правдой, которую я не могу сказать, и любовью, которую не могу отрицать. — Я тоже тебя люблю. Мой голос звучит совсем не так, как должен звучать при таком признании. Он резкий, отчаянный. Словно эти слова вырвались из самой глубины меня — той части, которая, оказывается, бережно хранила каждую нашу улыбку, каждое касание, каждый миг, когда он давал мне почувствовать себя самым важным человеком в его жизни. Той части, которая знает, как трудно найти такую связь в этом мире. Видеть абсолютное счастье на его лице в ответ на мои слова — это как наблюдать за чем-то чудесным и одновременно разрушительным. Словно смотришь на закат, зная, что это последний рассвет в твоей жизни. Потому что то, что между нами — это по-настоящему. И это уничтожит нас обоих. Что я наделал? ЧТО Я НАДЕЛАЛ?