The Revenge Game/Игра в месть

Карма. Это единственное слово бьется в моей голове, пока я смотрю, как бельгийский горячий шоколад впитывается в офисный ковролин — темный и обвиняющий. Я наблюдаю, как пятно расплывается, не в силах пошевелиться или вздохнуть. Карма должна была приносить удовлетворение. Вместо этого я вижу, как лучшее, что случалось со мной в жизни, осознает: я — худшее, что когда-либо случалось с ним. За эти месяцы я видел тысячи выражений на лице Джастина. Радость, желание, уязвимость. Но такое? Такое я видел впервые. Его черты словно провалились внутрь, как у здания, чей фундамент внезапно превратился в труху. Самым страшным был не шок и не гнев. А та доля секунды, когда замешательство сменилось пониманием, и я увидел, как любимый человек осознает: каждый поцелуй, каждый общий секрет, каждый миг доверия между нами был построен на лжи. Звук его шагов, отдающийся эхом в коридоре, приводит меня в действие. Наша история не может закончиться вот так: разлитым шоколадом, растоптанным доверием и всеми теми словами, которые я должен был сказать еще несколько месяцев назад, но которые так и застряли в горле. Я слишком долго прятался за масками. Пора наконец показать ему свое настоящее лицо, даже если это значит увидеть, как он уходит навсегда. — Слушай, приятель, кажется, тебе есть что объяснить, — говорит Ксандер. — Спасибо, Ксандер, очень вовремя, — бросаю я, вскакивая на ноги. Я не успеваю сделать и двух шагов, как передо мной материализуется Адам, точно навязчивое системное уведомление. У него странный вид. — Э-э… Эндрю. Рад, что поймал тебя. Кажется, я был… несколько поспешен в оценке твоих технических способностей. Вероятно, это самое близкое к извинению, что я когда-либо от него услышу, и в другой раз я бы насладился моментом. Но сейчас я думаю только о Джастине и о том, что каждая секунда здесь — это еще одна секунда, которую он проводит в убеждении, что все наши отношения были фикцией. — Спасибо, Адам. Но мне правда нужно… — Конечно, конечно. — Он слишком быстро кивает. — Но, возможно, позже мы могли бы обсудить твой инновационный подход к протоколам аутентификации маркетингового отдела… — Обязательно, — бросаю я уже на ходу. Мои шаги звучат как таймер обратного отсчета. В вестибюле пусто. Я достаю телефон. Приложение «Локатор» светится на экране — еще один пример интимности, которой Джастин делился со мной без тени сомнения. Маркер Джастина показывает, что он движется к реке. Я бросаюсь за ним. Руки дрожат, экран расплывается перед глазами. В груди такое чувство, будто моему сердцу проводят стресс-тест на сжатие, и с каждым шагом тиски затягиваются. Ирония того, что я гонюсь за парнем, которого когда-то так отчаянно пытался избегать, не ускользает от меня. Обеденная толпа выплескивается из стеклянных офисных зданий. Каждый человек в зимнем пальто становится препятствием между мной и Джастином, будто вселенная возводит последний брандмауэр, чтобы не подпустить меня к нему. Черт, как же холодно. Надо было схватить куртку. Тонкая рубашка не спасает от декабрьского ветра. Кожа покрывается мурашками, меня колотит — то ли от холода, то ли от чего-то еще, я не знаю. Темза раскинулась передо мной — серая и неспокойная. Я замечаю Джастина на одной из нижних смотровых площадок: он вцепился в перила так, будто это единственное, что удерживает его в вертикальном положении. Ветер треплет его волосы, создавая хаос — такой же, какой я создал в его жизни. Его идеальная осанка, которая раньше напоминала мне о «золотых» квотербеках и неприкосновенной популярности, теперь кажется доспехами, которые держатся только на чистой силе воли. — Джастин! — зову я. Он оборачивается. На его лице нет и следа привычного тепла или мягкого юмора, который обычно играет в уголках его губ, когда он смотрит на меня. Его черты застыли в линиях, которых я никогда не видел раньше, — будто его перерисовали, лишив всего того света, который я успел полюбить. И во мне просыпается ужасное знание. Где-то между планированием мести и влюбленностью я превратился в худший вид задиры. В того, кто сначала заставляет тебе поверить, а потом разбивает сердце. Я медлю на верхней ступеньке, внезапно усомнившись в своем праве сокращать дистанцию. Мне больше всего на свете хочется обнять его, как я делал сотни раз, почувствовать мерный стук его сердца. Вместо этого я стою как вкопанный, глядя, как ветер дергает его галстук, словно пытаясь окончательно его распутать. Джастин сутулится — точь-в-точь как я когда-то в школьных коридорах, — и внутри меня что-то обрывается. Ноги сами несут меня вниз по ступеням. — Ты никогда не говорил, что мы учились в одной школе. Ты сказал, что ты из Оклахомы. — Его голос тихий, едва различимый за свистом ветра. — Я солгал. — Зачем? Простой вопрос. Но ответ совсем не прост. — Потому что я хотел тебе отомстить, — говорю я. Джастин замирает. — Что? — Я хотел отомстить тебе за то, что ты делал со мной в школе. Когда я увидел тебя в тот вечер в пабе, ты меня даже не узнал. И я… я был в такой ярости. Я не мог поверить, что ты меня не помнишь после всего, через что я прошел из-за тебя. Джастин не сводит с меня глаз. — Ты знаешь, почему я не узнал тебя. — Да, теперь знаю. Но тогда — нет. Глубина моего собственного невежества почти тянет меня на дно. — Что значит — отомстить? Джастин вцепился в поручень так, что костяшки побелели, а челюсть сжата — так бывает только тогда, когда он говорит о Бобби Рэе. И теперь я должен рассказать ему о масштабах моего предательства. Рассказать, что всё зашло гораздо дальше, чем просто скрытое имя. — Я… я всё подстроил. Устроился в DTL Enterprises. Переехал в твой дом. Сделал так, чтобы наши пути пересеклись. — Слова горчат на языке. — Я писал программы, чтобы ломать твою технику. Тот тролль-имейл, глюки в презентации, проблемы с календарем… — я замолкаю, потому что не могу больше перечислять детали того, что я с ним сотворил. То, что тогда казалось справедливостью, сейчас ощущается как тысяча мелких предательств. Глаза Джастина расширяются. Его рука соскальзывает с перил и безвольно повисает, как сдавшийся флаг. — Мой телефон, заигравший «I’m Too Sexy» во время совещания? — Его голос срывается на последнем слове. — Да. — Признание ощущается как отдирание пластыря, приклеенного на суперклей вместе с кожей. — Это был ты? Всё это время это был ты? — Да. На его лице написано полное замешательство. — Но ты помогал мне всё исправлять. — Потому что я не мог видеть твою панику. То есть, после презентации для «Страйкера», когда ты был в отчаянии, я понял, что не могу довести это до конца. И тогда я подумал… — я тяжело сглотнул. — Тогда я подумал, что лучшей местью будет стать твоим другом, чтобы, когда ты узнаешь правду, это ударило по тебе еще сильнее. Джастин смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья. Он мрачный, ломкий. — Что ж, поздравляю, тут ты перевыполнил план. Горечь в его голосе режет меня по живому. Ногти больно впиваются в ладони. — Я не хотел… я не хотел, чтобы всё так вышло. — Чтобы как вышло? Чтобы я в тебя влюбился? Слово «любовь» сейчас звучит как оружие. Я опускаю голову. — Нет. Я не хотел, чтобы это случилось. А когда понял — было уже слишком поздно. Его взгляд становится жестким. — И какой был финал, Дрю? Или мне называть тебя Эндрю? Ты планировал раскрыть карты на встрече выпускников? Произнести драматичную речь о том, как «золотой» квотербек запал на парня, которого изводил в школе? Во мне вспыхивает ответный гнев, к моему собственному удивлению. Я думал, события последних восьми месяцев залечили мои раны, но, видимо, шрамы «Эндрю-подростка» всё еще кровоточат. — Я понимаю, что ты злишься, и у тебя есть на это право, но ты ведь помнишь, что ты со мной делал? Помнишь кличку «Рукастый Энди»? Ты превратил мою жизнь в ад на ЧЕТЫРЕ года! — Я знаю! Думаешь, я этого не знаю?! Думаешь, мне не стыдно и не тошно от самого себя? Я рассказывал тебе, как мне паршиво от того, что я травил кого-то вроде тебя… — Он замолкает, а затем издает горький смешок. Он делает глубокий вдох и снова смотрит мне в глаза. — Только тот парень не был «вроде тебя». Это был ТЫ. А ты сидел и слушал, как я изливаю тебе душу, зная всё это время… — Я пытался сказать тебе тогда, что это я, но ты сказал, что любишь меня… — я сглатываю ком. — И что? — И я не смог причинить тебе боль правдой, — тихо закончил я. Он просто смотрит на меня. — Я знаю, что то, что я делал, было ужасно, но я был четырнадцатилетним пацаном, которого избивал отчим, когда я начал тебя задирать! А тебе двадцать семь, Дрю. Ты прекрасно понимал, что делаешь. — Дыхание Джастина учащается. — Ты заставил меня влюбиться в тебя, хотя всё это время просто притворялся. — Я не притворялся! То есть, сначала — да, но потом… всё изменилось. Джастин запускает руку в волосы. Он смотрит на реку, желваки на его лице ходят ходуном. — Знаешь, что больнее всего? Не то, что ты наврал о себе. А то, что ты взял все те моменты, когда я наконец-то был собой — когда совершал каминг-аут перед тобой, когда рассказывал про Бобби Рэя, доверял тебе то, что никому не показывал… а ты в это время что? Собирал данные для своего алгоритма мести? Грудь сдавливает, будто сердце обмотали колючей проволокой и медленно, методично затягивают её. — Нет. Я не собирал данные. Всё изменилось, Джастин, неужели ты не понимаешь? Когда я узнал тебя настоящего, когда ты рассказал про отчима, я простил тебя. Я не хотел делать тебе больно. Потому что ты стал мне дорог… а потом я полюбил тебя, и поверь мне, это не входило ни в какой план мести. Лицо Джастина искажается — так выглядит человек, который пытается удержать гнев, одновременно захлебываясь горем. Его сине-зеленые глаза встречаются с моими. Эта живая боль выжигает мне сердце. — Поверить тебе? Как я вообще могу верить хоть единому твоему слову?