The Revenge Game/Игра в месть

Всё то время, что я провёл в Камбрии, я только и думал о том, как бы поскорее вернуться домой к Дрю. К моему парню. Которого я люблю и который любит меня в ответ. Я то и дело ловил себя на том, что улыбаюсь без причины. В груди разливается тепло каждый раз, когда я вспоминаю, как Дрю сказал: «Я тоже тебя люблю». Как дрогнул его голос, будто эти слова были слишком велики, чтобы выйти плавно. В поезде на обратном пути я пытаюсь заставить свой мозг переключиться с мыслей о Дрю на написание речи для предстоящей встречи выпускников. Десять лет. Трудно поверить, что со школы прошло десять лет. Я чувствую, что сейчас нахожусь в гораздо более правильном расположении духа для этой речи, чем полгода назад. Тогда я собирался написать какой-нибудь дежурный текст о карьерных достижениях и жизненных вехах — галочках в чьем-то чужом определении успеха. Но теперь? Теперь я понимаю, что настоящий успех — это не соответствие чужим ожиданиям. Дрю помог мне осознать, что все те годы, когда я пытался быть идеальным квотербеком, лучшим продавцом, идеальным во всём — были лишь разными способами спрятаться. Есть что-то невероятно освобождающее в том, что тебя любят за твои несовершенства, а не вопреки им. В том, что у тебя есть кто-то, кто не просто принимает то, как ты балуешь своих кошек или твою одержимость правильным методом запекания картофеля, а на самом деле считает эти черты милыми. Правда, я пока не знаю, как облечь это откровение в слова, которыми можно поделиться с бывшими одноклассниками. Я взял с собой в поездку старый школьный ежегодник для вдохновения и сейчас листаю его. Не могу сдержать смешок, наткнувшись на страницу «Кем они, скорее всего, станут». Некоторые предсказания явно промахнулись. «Скорее всего, станет миллионером»: Сеймур Вашингтон, которого я в последний раз видел в соцсетях с постами о том, как он живет в подвале у матери и продвигает «потрясающую возможность» по продаже БАДов. «Скорее всего, никогда не уедет из Техаса»: Эми Родригес, которая, насколько я знаю, сейчас преподает английский в Японии. А затем я вижу предсказание, от которого желудок сжимается в узел. «Скорее всего, останутся вместе навсегда»: Джастин Моррис и Мэделин Бирвуд. На фото форма черлидерши Мэдди идеально сочетается с моей курткой игрока сборной, будто нас наняли актёрами для массовки, а не сняли настоящих подростков. Я помню, как дрожали мои руки, когда я прикалывал ей бутоньерку на выпускном, в ужасе от того, что кто-то может увидеть правду за моим тщательно выстроенным фасадом. Забавно, как мы все строили эти грандиозные прогнозы о будущем друг друга, когда даже не знали, кто мы такие на самом деле. Есть что-то странно поэтичное в том, насколько мы все ошибались. Наверное, потому что мы не могли представить ничего за пределами ролей, назначенных нам в восемнадцать лет. Капитан футбольной команды женится на главной черлидерше, математик-задрот становится бухгалтером, а классный шут ведет утреннее радиошоу. Но жизнь умеет распутывать все наши аккуратные предсказания. Как тот парень, за которого проголосовали как за «Того, кто наверняка останется одиноким навсегда», а он сейчас воспитывает тройняшек. Поезд с толчком замирает на Кингс-Кросс, прерывая мое путешествие по переулкам памяти. Я пересаживаюсь на метро, но, приехав на станцию, вместо того чтобы идти сразу в офис, захожу в ту самую кофейню с элитным шоколадом, который так любит Дрю. Мне нравится смотреть, как он практически мурлычет над их смесью из бельгийского темного шоколада. Балансируя со стаканом горячего шоколада и сумкой для ноутбука, я толкаю дверь IT-отдела. Дрю сидит за своим столом, и когда он поднимает взгляд, в его выражении промелькивает что-то, что я не могу разобрать. Почти паника. Это не имеет смысла, ведь это Дрю, с которым я провел Рождество, который сказал мне, что любит меня. — Сюрприз! — слово выходит более прерывистым, чем я планировал; сердце пускается в пляс, как оно всегда делает при виде него, будто пытается вырваться из груди, чтобы быть к нему ближе. — Что ты здесь делаешь? — Его голос звучит странно. — Я думал, ты вернешься только вечером. Я не понимаю, почему он ведет себя так, будто увидел вирус в системе, а не своего парня с горячим шоколадом. Может, ему всё еще нездоровится? — Закрыл сделку вчера. Хотел приехать пораньше, чтобы удивить тебя. Прежде чем Дрю успевает ответить, в офис влетает Ксандер. — Дрю! Или мне называть тебя Эндрю… — начинает Ксандер и замечает меня. — О! Джастин. — Привет, Ксандер. — Я снова перевожу взгляд на Дрю, который выглядит так, будто его сейчас стошнит. Горячий шоколад внезапно кажется тяжелым в руке, но я продолжаю говорить, надеясь, что если я завалю его деталями, он перестанет выглядеть так, будто собирается катапультироваться из кресла. — Я выехал сегодня самым первым поездом. С поездами был полный хаос. Сбой сигнализации в Престоне, пришлось ехать через Манчестер. — Почему ты просто не воспользовался частным самолетом своего парня? — хохочет Ксандер. Слова доходят до сознания не сразу — знаете, как бывает, когда приходится перечитывать предложение, потому что мозг отказался воспринимать его смысл с первого раза. — Частным самолетом моего парня? Лицо Дрю стало абсолютно белым, а в ушах поднялся гул, который почти заглушил следующие слова Ксандера. — Какого черта, Эндрю? Одно дело — не говорить коллегам, кто ты на самом деле. Но твой парень тоже не в курсе? — говорит Ксандер. Комната словно накренилась, будто кто-то без предупреждения сбросил настройки реальности. Эндрю. Кто, черт возьми, такой Эндрю? Всё мое внимание приковано к лицу Дрю. Оно заставляет меня сжать стакан с шоколадом так сильно, что я боюсь, пальцы оставят вмятины в картоне. Его обычно теплые карие глаза за стеклами очков расширены и полны такого отчаяния, которое я видел только у животных в приютах, которых предавали снова и снова. — Что значит — я не знаю, кто он? — спрашиваю я. — Не знаю, чего ты так разволновался, — говорит Ксандер, обращаясь к Дрю. — Уверен, большинство парней были бы в восторге, узнав, что их бойфренд — мультимиллионер и технологический гений. У меня ощущение, что я провалился в какую-то альтернативную реальность. — Мой парень — мультимиллионер и технологический гений? — повторяю я. — Его настоящее имя — Эндрю Йейтс. Загугли. Согласно Google… — Ксандер продолжает вещать о чистой стоимости активов, опционах на акции и чем-то под названием «раунд А», который, судя по всему, стоит больше, чем ВВП небольшой страны. Но я больше не слушаю. Эндрю Йейтс. Это имя застревает в мозгу. Оно отдается эхом внутри меня. Потому что я помню Эндрю Йейтса. Это главный герой всех тех школьных воспоминаний, которые я так долго пытался подавить. Я помню Эндрю Йейтса по его голосу — тихому, осторожному, как у человека, который привык занимать как можно меньше места. Помню, как этот голос срывался, когда мы загоняли его в угол в компьютерном классе. Как он дрожал, когда Эндрю пытался отвечать на уроках после того, как мы весь предыдущий час превращали его жизнь в ад. Я помню его очки — толстая черная оправа, которую Коннор «случайно» сломал пополам на физкультуре. Я помню его выцветшие футболки со «Звездным путем». То, как они висели на его костлявой фигуре. Ту, что с «Энтерпрайзом», которую мы испортили, «случайно» облив его энергетиком в столовой. Я помню пошлые жесты, которыми сопровождался каждый припев дразнилки про «Рукастого Энди», когда он шел по коридору, а я подпирал спиной шкафчик и выдавливал из себя смех, от которого во рту было горько. Я помню его шкафчик — третий с края в крыле естественных наук, весь обклеенный грамотами за олимпиады по программированию, которые Тэд срывал у меня на глазах. Помню наклейку с радужным флагом, которую он приклеил на первом курсе и которая продержалась ровно два дня, пока кто-то не изуродовал её маркером. Я помню, как он всегда сидел в дальнем углу компьютерного класса во время обеда, ссутулившись, будто пытаясь свернуться в комок и стать невидимым. Я помню всё… кроме его лица. Я делаю шаг назад. — Ты — Эндрю Йейтс? Дрю смотрит на меня. Его черты застыли, будто кто-то нажал на паузу для всех эмоций, кроме паники. Осознание бьет меня так, как когда-то бил кулак Бобби Рэя — внезапно, сокрушительно, лишая возможности дышать. Тот человек, который растоптал самооценку Дрю, который заставил его поверить, что он не достоин любви… Это был я. Те самые руки, которые, я видел, Коннор прищемил дверцей шкафчика, последние месяцы касались меня так нежно. Тот самый голос, который дрожал от страха, совсем недавно сказал мне: «Я люблю тебя». — Ты знал? — Мой голос звучит так, будто я подавился битым стеклом; каждое слово режет всё глубже. Это самый глупый вопрос в мире, потому что, конечно же, он знал. Выражение его лица прямо сейчас говорит о том, что он прекрасно понимал, кто я такой. — Да. — Голос Дрю едва слышен. Он откашливается и поднимает на меня взгляд. — Я увидел тебя в пабе на Оксфорд-сёркус за пару месяцев до того, как пришел сюда работать. Я узнал тебя мгновенно. А ты меня — нет. Ксандер пялится на нас, как на финал любимого реалити-шоу, разрываясь между ужасом и восторгом от сюжетного поворота, который он не до конца понимает, но чувствует, что это «самый сок». Стакан с горячим шоколадом выскальзывает из моих пальцев и с плеском ударяется об пол. Комната внезапно становится слишком тесной, чтобы вместить все версии нас, которые теперь существуют одновременно: Дрю и Джастин, Эндрю Йейтс и школьный задира, мужчина, которого я люблю, и мальчик, которого я мучил. Мне нужно уйти отсюда, прежде чем я развалюсь так же окончательно, как этот бумажный стаканчик. Прежде чем груз каждого жестокого слова, сказанного когда-то Эндрю, раздавит остатки моего самообладания. — Мне нужно… — я неопределенно машу в сторону двери, уже пятясь назад; ноги двигаются быстрее, чем мозг успевает сообразить, куда.