The tape: US

Здесь всегда было так пусто? Только они двое. Дыхание спокойное и размеренное. Лишь на глазнице оседает раздражение, что смотрит в ответ из-за стекла. Свет мигает. Губы дергаются в улыбке, широкой и неестественной. Уши закладывает от мерзкого, высокого ультразвука в мыслях. НАМ БОЛЬШЕ НИКТО И НЕ НУЖЕН, КАИН. Голос намного ниже собственного в голове пробирает дрожью до костей. Отражение в зеркале кажется неожиданно чужим. Оно наклоняет голову первым, смотрит ало-золотым глазом с любовью маньяка перед своей жертвой. Но Каин лишь прикрывает веки и подается головой в ответ на движение по ту сторону зеркального покрытия, пока не ощущает практически обжигающее прикосновение к коже. Острые когти скребут по виску, скуле, щеке, спускаются к шее. Тело вздрагивает, покрываясь мурашками, что скатываются в тяжелую, мерзкую и до ужаса неправильную, теплую тяжесть в теле. Дыхание сбивается, становится шумным и отрывистым. Над ухом раздается электрический треск и звук, только отдаленно напоминающий урчание и стрекотание насекомого в одном флаконе. - Мы куда лучше их, - фраза получается слишком театральной, нервной и натянутой. Прикосновение когтей ощущается скользящей линией от шеи по плечу и вниз по позвонкам. Становится практически щекотно, из-за чего самодовольство на лице мешается с отчаянной попыткой не сорваться на смех. ОНИ ПРОСТО НЕ ПОНИМАЮТ. НИКТО НЕ ПОНИМАЕТ НАС. НО Я БУДУ РЯДОМ. МЫ ПОКАЖЕМ ИМ, ЧЕГО СТОИМ. Они покажут. О них будут говорить, будут писать посты в сети, выкладывать обрывки записей с концертов. Кто-то назовет их на голову больными психами, а кто-то – талантами, которые еще нужно поискать. Подняться от облезлых стен университета с кучкой ненавидимых лиц до сцен баров и небольших музыкальных площадок со своей собственной группой выглядит в то время невероятным успехом. И вот через год они уже вовсе дают свой первый, настоящий концерт, собирая полный аншлаг в зале. А дальше все идет по накатанной: слава, встречи, автографы, интервью. И Каин получает все то внимание и признание, о чем так сильно мечтал. Пока все не рушится об одно маленькое «но» – люди никогда не будут способны принять то, чего не в силах понять сами. «А кто такой Рааст?» Рано или поздно этот вопрос возникал у всех. Ответ был выучен наизусть, начиная с ехидной улыбки и заканчивая интонацией, от количества самодовольства в которой можно было бы поперхнуться. АЛЬТЕР-ЭГО?! ОБИЖАЕШЬ, КАИН! Рааст ревел в голове громко каждый раз как кот, которому наступили на хвост, но после смирялся и с видом шестилетнего ребенка, которому не доложили конфет, продолжая шептать, что достоин куда большего, чем просто статус «альтер-эго». Но это все еще была гарантия их безопасности, которая даровала возможность проявлять себя куда больше на сцене. Чужое мнение насчет собственной вменяемости Каина никогда особо не интересовало, и попытки уязвить его на этом поприще одна за другой привычно пролетали мимо. Пока они с Раастом могли свободно существовать на сцене, этого было достаточно. Им этого хватало. До поры и времени. Лампочка мигает. Дрожащая рука самопровозглашенного лидера сжимает складной нож. Дрожит она от эмоций или алкоголя – закономерный вопрос. Вся ситуация и вовсе походит на абсурд. Это Каин собрал их всех при университете, это он принес этой группе громогласный успех, без него они все – ничто, лишь жалкие тени с каплей таланта в луже из грязи. Но очередная идея отметить заключение договора с продюсером заканчивается странным разговором о том, что Каин опасен для общества. - Да ты же на голову и абсолютно ебнутый. А что, если на концерте на кого-нибудь набросишься? И этот еще твой «Рааст». Что это вообще такое? Ставлю десятку на то, что это ни хрена не альтер-эго. Тогда ты и на нас когда-нибудь сорваться можешь. Не пойми неправильно, Шида, но я для группы желаю только лучшего, - чужой голос едва ли не срывается на смех, и сам этот факт заставляет внутри все сжаться напряженной пружиной, готовой в любой момент взорваться на месте. И ведь Каин никогда не был терпилой, никогда не позволял себя обижать, но именно в этот момент он заставляет себя выслушать все до конца, чтобы после растянуть уголки губ в широкой улыбке, настолько ядовитой, что от одного вида становится не по себе. - Смелые слова для того, кто совершенно ничего из себя не представляет. Если сравнивать тебя и Рааста, то ты на паразита и то похож больше, - алкоголь развязывает язык, а тело каждым своим жестом демонстрирует неприязнь к чужой персоне. Наверно, про таких говорят что-то вроде «сила есть, ума не надо», ведь через мгновение этот ублюдок уже сжимает плечо Каина так, что нервы обжигает, а кости жалостливо прогибаются и хрустят. Это была не сора, а высказывание всего того, что скопилось за года знакомства. И Каин слушает, хоть и не находит для себя совершенно ничего нового. Он вырос на улице, и даже среди детишек из детских домов всегда оставался «маленьким чудовищем». Он давно привык и к этому взгляду, отливающим ненавистью. Привык к словам, что пытаются разворошить осиное гнездо в груди. Но теперь все то проходит мимо. На все происходящее Каину глубоко плевать ровно до того момента, как чужая крепкая рука не хватает его уже за волосы, случайно цепляя и стягивая за собой глазную повязку. - Охуеть, - ненависть лица напротив медленно сменяется сомнением. За широкой спиной вытянулись заинтересованно клавишник и ударник. Все трое уставились на ярко-алый глаз с золотым, плавающим ободком радужки, что внимательно и с каким-то маниакальным пристрастием изучает их в ответ, живя словно отдельной, собственной от Каина жизнью. Мир резко становится невыносимо ярким и практически омерзительно шумным. Каин щурится, усмехается едко и дергает плечом, огрызнувшись почти что на автомате, но отпускать его никто не планировал. Троица же отвисает лишь в тот момент, когда в комнате гремит почти что оскорбительный для всех вопрос: - ЧТО, НРАВИТСЯ? - Каин ведь никогда не умел держать язык за зубами и даже не пытался, но голос, которым звучали эти слова сейчас, принадлежал явно не ему. Лампочка мигает. Голова ноет из-за крепкой хватки в волосах. Острие лезвия оставляет полосу на щеке и нависает в угрожающей близости с ярко-алым глазом, принадлежащим демону. Руки сжимают за спиной, но даже без этого любое лишнее движение закончилось бы тем, что белок вытек бы из глазницы. Но Каин напрочь игнорирует лезвие, приставленное к глазу, всматривается в то, как от напряжения дрожит нить накалывания в лампочке, повешенной для атмосферы в VIP-комнате ночного клуба. Наблюдает за тем, как ее цвет медленно меняется от тепло-оранжевого до почти насыщенно-красного. А слова со стороны все льются, скапливаются внутри липким, отвратным раздражением. - Ставлю на то, что по тебе никто и скучать не станет, шизик. Интересно, справка у тебя тоже имеется? Спасибо, конечно, что столько хайпа группе принес своей башкой поехавшей, но дальше мы как-нибудь без тебя. А то еще не хочется, чтобы ты однажды снаркоманился, зарезал кого-нибудь, а это на нас всех повесили. Тем более, когда у тебя глиста в башке. Ты реально думал, что мы не поймем? Сколько ты вообще планировал скрывать это? - Скрывать что? - не смотря на боль, что разливается по телу, не смотря на угрозу жизни, не смотря на слова, что должны на живую резать, Каин необычайно спокоен, улыбается настолько уверенно и мерзко, что хочется проломить кости ударом об ребра. Что, собственно, и происходит. Голову вновь дергают назад. Во рту чувствуется вкус металла. И почему кровь всегда на вкус как железо? Мерзко и надоедает. - Не строй из себя идиота, - на него рычат, смотрят с отвращением. Смотрят так, как смотрели все двадцать с лишним лет с момента рождения. Длинные ресницы задевают лезвие, когда в затылок ударяет вибрирующий, глубокий и успокаивающий рокот – похожий на то, что испытываешь, когда со всей силой прижимаешь мурлыкающего кота к своему лицу и уху. КАИН. ПОЗВОЛЬ МНЕ ПОГОВОРИТЬ С НИМИ. ОБЕЩАЮ БЫТЬ КРАЙНЕ ЛАСКОВЫМ. Лампочка лопается, заставляя всех в комнате вздрогнуть, даруя мгновение, чтобы неестественно-резко дернуть руками, выбивая те из чужой хватки. Ладонь тянется вперед, хватает лезвие. Кожу обдает жаром, боль скатывается в неправильное и извращенное наслаждение. Но ОН сжимает лишь сильнее, пока пальцы ломаются, вытягиваются, срастаясь с ногтями, становясь острее. Свет вновь мерцает, вся электроника сбоит, трещит, сходит с ума, оставляя лишь единственный источник света – два алых, горящих глаза с расплавленных в них золотом во тьме комнаты. - НИКОГДА НЕ МОГ ОТКАЗАТЬ ВО ВСТРЕЧИ СВОИМ ФАНАТАМ, - голос демона звучит словно извне, несмотря на шевеление губ, которое ему, кажется, совсем не подходит. Тело и сущность живут отдельно друг от друга, но мышцы напрягаются, шевелятся, приводя наблюдающих в шок, заставляя бросить свое одно-единственное орудие и рвануть к выходу. Возможно, это все можно было бы и списать позже на пьяное видение, если бы не тени, заскользившие по стенам, складывающие в огромное, вытянутое, рогатое нечто. Фиолетовый, длинный язык скользит по металлу, по которому стекает сладкая-сладкая кровь Каина. Комнату наполняет низкий, урчащий звук, а запах боли и страха становится все глубже. Но их крики не слышит уже никто. Конечно, в россказни о демоне никто не поверит. На первых страницах новостных музыкальных сайтов высветится статья о том, как одна из нашумевших и подающих надежд групп развалилась всего лишь из-за одной неудачной пьянки и драки. Лидер группы тире солист отправлен в реанимацию с многочисленными ножевыми ранениями, переломами ребер, позвоночника и конечностей. И все же в этой истории будет и кое-что странное. После тщательного обыска, проведения расследования и взятия под арест остальных членов группы виновного так и не нашли. Ни отпечатков на месте преступления, ни возможного оружия, ни записей с камер наблюдений. Выглядит как фальсификация преступления на почте ненависти. Этой версии Каин сказать ничего против не решается, и позади остаются недели до невозможного скучных допросов и парочки интервью. В конце концов, темный пиар — это тоже пиар, а он, как и Рааст, до мурашек по коже любит чужое внимание. «Я уже давно подумывал завязать с этой группой и начать свою сольную карьеру», - уверенно с экрана телевизора сквозь помехи вещает знакомый голос. – «Они лишь сами поставили точку на этом решении своей завистью моему успеху. С радостью посмотрю, где их группа окажется через пару месяцев». ОНИ ЕЩЕ ДОЛГО БУДУТ ГОВОРИТЬ О НАС. ПОЙМУТ, КАК ОШИБАЛИСЬ, НО БУДЕТ УЖЕ ПОЗДНО. НАМ НИКТО НИКОГДА ИЗ НИХ НЕ БЫЛ НУЖЕН. Точно. Не нужен. Взгляд падает на отражение, что в ответ смотрит с нескрываемым энтузиазмом из-под трещин разбитого зеркала. Срок аренды заканчивается через три дня, а в груди что-то ноет и червем трупным извивается, не дает покоя. Каину никто и никогда не был нужен, но на него резко накатывает ощущение, словно он в момент решился чего-то крайне важного для себя. Он ведь собрал эту группу, он вдохнул в них жизнь, он писал песни для них и всегда выкладывался на полную. Эта группа стала его жизнью, первым и единственным местом, где он почувствовал себя… … нужным. Правильным. Не сломанным. Это была его   с е м ь я. В отражение оба глаза горят алым, голова клонится слегка в бок, рука протягивается вперед. Каин набирает полную грудь воздуха, которого критически не хватает. Дышать тяжело. На грудь словно давят изнутри, сжимают легкие в тиски, кадык стремятся вырвать из глотки. Физически больно. Но он сам тянется навстречу, касается дрожащими кончиками пальцев холодной поверхности зеркала. Жжет. Жжет откуда-то изнутри, там, где сердце, там, где сидит Рааст, там, где шрам, который никто и никогда не увидит. И этот жар отвлекает, скашивает ноги, заполняет мысли. Словно температура под сорок градусов, когда из попыток думать получаются лишь туманные галлюцинации. Но паника отступает, сожаления растворяются, и на их место уходит невыносимая усталость. Тело само на автопилоте тащится к кровати и падает. - Рааст, - голос звучит глухо, в подушку, пока тело с тяжестью в мышцах не переворачивается на бок. Разноцветные глаза смотрят на растянувшуюся по стене рогатую тень, когда в голове слышится низкое, вопросительное мычание. - Давай свалим куда-нибудь подальше отсюда, - звучит так, словно до этого Каин только и не делал, что бежал от самого себя. Но демон в голове на это, конечно, не укажет. Ему-то что до человеческих страхов перед одиночеством? Пока Рааст здесь, Каин и с этим справится. Снова и снова. Пока одним прекрасным днем не сломается раз и навсегда. ТОГДА Я ХОЧУ К МОРЮ! И МОРОЖЕННОЕ. - Забились, - лампочка мигает и гаснет. Татуировки на руке вспыхивают ярко, глазницы на изображении, выглядывающие из-под майки, шевелятся, удлинившиеся пальцы тянутся, чтобы натянуть на провалившегося уже в сон покрывало. Пусть Каин пока отдыхает, ведь завтра их с Раастом ждет еще один ни менее дерьмовый, но прекрасный день.