Break down, Break through

Стемнело. Закат расчертил небо розовыми и голубыми полосами, и сквозь них теперь медленно проступали опаловые звезды. Харука проснулся в покоях. Раньше они принадлежали кому-то из наложников Нобумицу — всюду были вееры, вазы, и Харука, непривычный к нагромождениям, выбрался на террасу, благо седзе была отворена. Наверное, оттого он и проспал столько времени — в покоях было так же свежо, как и снаружи. — Сакура-сан, — окликнул его Суо, и Харука, обернувшись, тут же поморщился, заметив в его руках столик с чашкой и чайником. — Да, тот самый невкусный сбор, который я только ради вас делаю таким горьким. Но вам нужны силы. Харука пожал плечами. Метку прострелило болью, и он зашипел от неожиданности. Суо отогнул воротник его темного кимоно: — Опять кровит. Хорошо еще, что там никто этого не заметил. У многих были бы вопросы. — Плевать на них, — фыркнул Харука. — Где Умэ? Суо знаком попросил подождать, приложил мокрый квадрат ткани, пахнущий пряными травами. Харука постарался не кривиться, но ничего не вышло, и Суо рассмеялся: — Вы как всегда. В бою воин, а как лечиться так ребенок. Хотите, я принесу вам данго, если потерпите? — Именно в эти моменты я задаюсь вопросом, почему я до сих пор тебя не прибил, — прошипел Харука, но уголки губ все равно поползли вверх. Когда с врачеванием было окончено, а чай, вяжущий язык, выпит, Суо, наконец, сел рядом, и Харука откинулся ему на колени, всем своим видом показывая, что требует таки ответа на вопрос. — Умэмия-сан будет поздно, — Суо положил ему руку на лоб, огладил волосы. — Там теперь быстро не решится. Сегун Сигенори совершил таки сеппуку, но кое-какие его сторонники отказались принимать новую власть. Нобумицу казнен, и это тоже не всем пришлось по душе. Да и с другими дайме теперь много о чем нужно договориться. Территория за стенами пока нейтральная, поэтому все переговоры там. Костры жгут, видимо, до утра будут разговаривать. — Черт… — закрыл глаза Харука. Конца края этому не было. Заскреблись на душе кошки. Ему все казалось, что должен наступить момент, когда все это закончится, но он никак не случался. И теперь вот он снова откладывался. С Суо провалялись на террасе до тех пор, пока храмовый колокол не прозвонил полночь. После Харука поднялся, переоделся и вышел из замка Нобумицу. Связь он не натягивал, слишком уж ныла метка, а товарищи вопросов не задавали. Его встречали поздравлениями, и до ворот Харука устал отвечать на них. Уже у самого выхода он столкнулся с Сугишитой, который ожидаемо его обрычал и предложил проводить. Ну, как предложил. Молча пошел следом. Харука сопротивляться не стал. С Сугишитой можно было не разговаривать, и так все понятно было. Темнота была кромешной. Впереди действительно горели костры, но под ногами было не видно ни зги, и Харука пару раз чуть не грохнулся. Сугишита поймал его в обоих случаях за шиворот и теперь пах мокрой, ворчливой елкой. Харука вдыхал запах и успокаивался. Дрогнула связь, но тут же пропала, и Сугишита вдруг схватил Харуку за руку. Свернули к востоку. Дошли почти до гребня холма и остановились. Харука уставился в сторону костров. Там движения почти не было, но вскоре влажный запах луговых трав сменился шумом высоких крон, и Харука, вывернувшись из пальцев Сугишиты, бросился на встречу. Губы столкнулись. Руки Умэмии, теперь пахнущие чернилами и бумагой, легли на подбородок, и Харука растворился в прикосновении. Голова закружилась, подкосились ноги. Они вместе рухнули в траву, и время остановилось. Харука мурчал, подставляясь под поцелуи, отвечая, кусаясь, когда, как ему казалось, Умэмия сбавлял темп. Ему нужно было здесь, сейчас, больше. Словно пока они касались друг друга кожа к коже все было в порядке. Словно не было последних дней, не было сегодня, когда от Харуки зависело, чья именно фукаса обагрится кровью и чей именно дом будет обезглавлен. Не было завтра, в котором все сокрыто туманом. Но есть сейчас, и в этом сейчас их было двое. Под поцелуями снова заныла метка, да и кожа вся отчего-то была чувствительная, и Харука невольно заскулил. Жар по телу тоже растекался постепенно, непривычно медленно. — А ты сегодня нежный, — ласково улыбнулся ему в ухо Умэмия. Харука в ответ только цапнул его за шею. — Ладно-ладно, не сердись. Куда нам теперь торопиться. Небо над головой сияло клубами звездной пыли. Костры трещали так далеко, что их не было слышно. Ветер игриво прыгал с травинки на травинку, порой принося хмурый хвойный запах сторожившего их Сугишиты. Харука млел под Умэмией. Казалось, с оргазмом силы окончательно его покинули, и язык теперь не ворочался. Наконец, Умэмия лег рядом, и Харука привычно забился к нему под бок, устроив голову на плече и подставив двухцветную макушку под чуткие пальцы. Некоторое время лежали молча: Умэмия — перебирая прядки, Харука — поглаживая его по груди. — Как все… прошло? — спросил Харука, когда сердце в груди окончательно успокоилось. — Сегуната больше нет. Мы упразднили его. Пока будет образовано Новое правительство, а завтра нужно ехать к Императору и заручиться поддержкой. Я не хочу допустить раскола. Харука покивал, скорее просто по привычке, чем вдумываясь глубоко: — Ты во главе? — Да. Такииши-кун не хочет возиться со всем этим, хотя поедет тоже. Клинки Императора все же. Значит, теперь Умэмия, а с ним и Бофурин будут главными не в своем домене, а в стране. Харука улыбнулся было, перебрал связи в сердце и, не найдя нужной, шмыгнул носом: — Черт… Умэмия тут же приподнялся на руке, стараясь заглянуть ему в лицо: — Хару? — Я… — боль накатила стремительно, и Харука зажмурился, стараясь ее сдержать. — Я подумал, что Цубаки-сан будет рад. Что нужно сказать ему… Он ведь всегда верил… Язык отказался повиноваться, стал тяжелым, губы задрожали. Харука прикусил было нижнюю, но ойкнул — во рту стало горько от крови. — Прости, — он перешел на шепот, чувствуя, как перехватило горло. — Я сейчас перестану. Просто… Цубаки… Рэн.. мне будто полсердца вырвали… До сих пор было нельзя. Нельзя было проявить слабости. Он нужен был Бофурин сильным, он нужен был Умэ! Но теперь после всего напряжения, после страха, здесь, в тепле и безопасности, когда казалось, что все как дома, Харука чувствовал, как внутри что-то сломалось и он никак не мог это починить. — Не нужно переставать, — Умэмия осторожно поцеловал уголки его глаз. — Можно. Сейчас можно. Харука коротко мотнул головой, а тело его не послушалось. В голове будто прорвало плотину, и слезы потекли по щекам. Хаджиме его не успокаивал. Целовал, гладил, и короткие всхлипы становились все громче, пока, наконец, Харука не заревел навзрыд. Это было так странно, что слабость поселилась в запястьях. За грудиной все резонировало. Не то, чтобы Хаджиме запрещал себе чувствовать, но времени по настоящему прожить случившееся у них не было. Он крепко прижал Харуку к себе, заурчал, но сбился. Мешал ком, застрявший в горле. Сдавшись перед накатывающей волной боли, Хаджиме уткнулся носом в черные волосы. Его собственные скулы были мокрыми от слез, и оставалось лишь ждать, когда станет легче. Харука затих через некоторое время и уснул под методичные поцелуи. Хаджиме аккуратно завязал на нем кимоно, оделся сам, подхватил Харуку и направился в замок. Тенью следовал Сугишита с мечом наготове. Нирей по связи отчитался, что ничего нового на собрании пока не обсуждалось. Эндо, как и обещал, держал ту же линию, что Хаджиме ему оставил. — Передай Эндо-сану, что с Харукой все в порядке, но ему нужен отдых. Я задержусь с ним ненадолго. Нирей пискнул “так точно” и исчез из сердца. Что ж, он хорошо справился для омеги, оставленного для связи в клане, где омег не считали за людей. Чика к нему весьма благосклонно отнесся. Но это не повод злоупотреблять играми с огнем. Утром Нирея нужно будет вернуть. Уложив Харуку в покоях на футон и накрыв одеялом, Хаджиме еще раз поцеловал его в губы. Ханами кончилось. Лепестки облетели, потеплело и комнату заполнил теплый запах подступающего лета, когда на ветках сакуры появляются мелкие зеленые завязи. Догадка прошибла молнией, и Хаджиме невольно вздрогнул. Связь натянулась мгновенно. Хаджиме распахнул седзе, впуская свежий воздух. Не прошло и минуты, как в покои заглянул Суо: — Умэмия-сан, вы приказали найти врача. Что-то случилось? Что-то с Сакурой-саном? Хаджиме кивнул. По связи передать мысли оказалось проще, чем произнести их вслух. Суо поспешно опустился на колени возле постели: — Мое обучение не было завершено, но я попробую и, если не получится, то сейчас же найду врача. В любом случае его найду. Принюхался, взял Харуку за запястье, выслушивая пульс. А после поднял ошалевший взгляд — такого у него никто никогда, наверное, не видел, — и кивнул. Воздух перестал заходить в легкие, в глазах потемнело, и Хаджиме пошатнулся. — Умэмия-сан! В голове стало шумно и пришлось сесть. Значит, сегодня на карту было поставлено не просто все. Боги… Если бы Хаджиме только знал… Если бы только мог предположить…

***

Солнце сияло ярко, и полированные деревянные полы террасы сияли вместе с ним. Тома Хиираги слез с лошади, отдал поводья слуге и направился за Суо, вышедшим встретить его к самым воротам. С момента сражения за замок Нобумицу прошло не больше недели, и Бофурин теперь были гостями при императорском дворце. Им отвели отдельные казармы для воинов и выделили комнаты для командиров и омег. Умэмия встретил его в гостевых покоях. Там, где их могли видеть посторонние, они вели себя нарочито официально, но стоило седзе закрыться, и Умэмия тут же обнял его, сияя знакомой открытой улыбкой: — Как же я рад, что с тобой все в порядке! — Ну, потрепан, но еще жив, — отшутился Тома, проглотив подступившую желчь. — Правда, чувствую себя как покойник. Врачи говорили, ему несказанно повезло пережить смерть Рэна. Тома, правда, до сих пор не был уверен в этом. За сердцем зияла рана, и ничего ее не лечило: ни травы, ни иголки. Возможно, его спасло бы саке, но Рэн не любил алкоголь, и Томе его тоже больше не хотелось. — Я хотел бы дать тебе отдых, — вздохнул Умэмия, — но, боюсь, мне есть, о чем тебя просить. — Лучше всего я командовал войском, — Тома положил ладонь на рукоять меча, и она тут же неприятно задрожала. — Хотя, кажется, больше я не буду тебе полезен на поле боя. Умэмия сел напротив, и больно-больно защемила связь за грудиной: — Я прошу тебя увезти Харуку. Тома нахмурился: — Зачем? Это же твой символ революции. Даже в мелких деревнях по дороге все говорят о нем. Омега, равный альфам. — Он ждет ребенка. Тома поперхнулся воздухом. Неприятно заскребли спину кошки: — Погоди-ка. Ты же не хочешь сказать, что заставил его сражаться, зная, что… — Конечно нет! — уже вслух возмутился Умэмия, полыхнув праведным гневом, но тут же поник и закрыл лицо руками. — Хотя… Я уже тысячу раз думал, поступил бы иначе, если бы знал. И не нашел ответа. — Значит, прекрати об этом думать, — по комнате пополз запах трескающейся от воды древесины, и Томе он никогда не нравился. — Это уже прошло. И снова перешел на связь, запретив себе обращать внимание на боль: — Ты боишься, что он станет мишенью? — Да. А еще я боюсь, что в случае опасности или угрозы, Харука не усидит на месте. Когда все случилось, он помчался в клан Такииши без приказа и не остановился, как я его не звал. Да, он очень нам помог, но я не хочу рисковать. — Сам он уже знает? — О беременности? Нет. Пока просто загрузили его бумажной работой, чтобы не напрягался. — А о том, что ты его высылаешь? Умэмия покачал головой. Логично. С Сакуры станется возмущаться или вовсе отказаться уезжать. Тома почесал затылок: — Почему все самое сложное всегда достается мне, — и усмехнулся. Умэмия в ответ рассмеялся. На миг показалось, что вокруг нет чужого дома, нет приближающейся из-за моря войны и где-то за стеной из бумаги тренируется махать мечом Рэн. Тома стиснул зубы, прогоняя беспечное наваждение, от которого обложило горечью язык: — Ты можешь мне доверять, Хаджиме. Если потребуется, я отдам за него жизнь. Вечером этого же дня они с Сакурой ушли из Бофурин. Как будто у Томы было личное поручение от Умэмии, и никому, кроме них с Сакурой нельзя было это доверить. Сакура поворчал, но приказу подчинился. Состояние позволяло передвигаться самостоятельно и, прикинувшись людьми низкого сословия, чтобы не привлекать внимания, они покинули сначала дворец, а затем и домен. Спустя пару недель их встретил небольшой дом в далекой деревне, где даже в храме был всего один монах. Еще через дней пять туда же будто бы случайным визитом прибыл седой врач. Сакура, ожидаемо к себе невнимательный, причин его приезда не понял. — Любопытный случай, очень неприметный, — заключил врач после осмотра. — Сроку до конца года. — Какого сроку? — переспросил Сакура. — Вот так вопрос, — старик неловко крякнул и, получив кивок от Томы, пояснил. — Рожать вам зимой, Сакура-сан. Надо было отдать должное, Сакура сначала вежливо с врачом попрощался, а комнату разнес лишь потом. Ругался нещадно и рвался назад, в столицу. Тома ждал, пока перебесится. — Ты меня выслал! — кричал он, очевидно, и вслух, и по связи. — Ты проклятый трус! Что там отвечал Умэмия было, конечно, не слышно, но Сакуру это не успокаивало. Он продолжал рычать и выть, недовольный и обиженный. В конце концов Тома не выдержал, облил его водой из кадки, замотал в полотенце и пригрозил связать, чтобы уж точно никуда не делся. Угроза действие возымела, и до вечера Сакура бурчал себе под нос, однако никаких попыток к бегству не предпринимал. Ночью он пришел к Томе под бок, обрычал обиженно, но все равно уснул. — Глупый ты еще, — вздохнул Тома. — Ни черта не понимаешь. Как все было бы проще, будь ты там, рядом. Продвигать новые идеи всегда проще со знаменем в руках. Но Умэмия свое лучшее знамя отложил и спрятал, вооружившись менее воодушевляющими, но все же насущными мотивами. Впрочем, Тома надеялся, что через год или полтора получится вернуть Сакуру на поле политики. Мидзуки говорил, что может быть еще не будет поздно. С середины лета посыпались плохие новости, и Тома малодушно порадовался тому, как тихо и спокойно протекала их с Сакурой жизнь здесь, вдали от гражданской войны, что развернулась на юге. Казалось, сам он бы не выдержал находиться там и нести ответственность за все случившееся. Погиб в ожесточенном бою за столицу Мацумото. К осени при защите императорского дворца потеряли молодых Анзая и Тсугеуру. Командование перешло к Эномото, и тот периодически стучался по связи, спросить совета. Умолчать об этих смертях кое-как получилось: по просьбе Томы врач запретил Сакуре беспокоить метку и перебирать дальние связи. Напрямую метка связывала его с Умэмией, а так же с Суо, оставшимся единственным из его десятка, кого не передали другим командирам. В начале осени противоборствующая коалиция, потерпев поражение в открытых боях, ушла в подполье. В городах начались поджоги. В тени огня случались убийства, прикрытые суматохой и паникой. Так потеряли Сако из Шишитоурен, к тому моменту уже принявшего новую стаю. В пламени же, спасая императорскую семью, сгинул Мидзуки, и место военного советника при Умэмии занял Ямато Эндо. Поговаривали, он не был в восторге от назначения, но пришли октябрьские дожди, а с ними и смерть Чики Такииши, не пожелавшего отступать и зубами вырвавшего победу в южном порту. Последнюю свою победу. Эндо едва не подал в отставку, но, узнав, о положении Сакуры, все же остался. Лишь к зиме Тогаме удалось навести порядок на юге. Накамура смог выстроить линию защиты на севере. В городах постепенно начали принимать новые законы. Наверное, там было так же сложно, как в первые годы в Макочи. Нет, куда там. Сложнее в десятки, сотни раз. Но пока Тому это почти не касалось. Он не делился с Сакурой плохими новостями, принося лишь хорошие: вот, навели порядок в Косю. Вот на востоке прошли церемонии передачи власти. Вот из-за моря прибыли гости. Вот начали сами производить винтовки. Вот пригласили инженеров, что будут строить поезда и новые, быстрые дороги. Сакура слушал. К удивлению Томы, печаль до него так и не дотянулась. Пусть Сакура не использовал связи сам, но другие члены стаи порой стучались к нему. Однако ни Нирей, ни кто другой ни словом о плохом не обмолвились. Умэмия по связи до Томы дотягивался редко. Словно не хотел лишний раз тревожить так и не зажившее сердце. Но с Сакурой они мурчали часто. Тома догадывался об этом, наблюдая, как Сакура, обложившись подушками и одеялами, урчит и довольно щурится. Потом он правда шмыгал носом полночи, но что с беременного омеги взять. Чем холоднее становилось на улице, тем холоднее становилось в доме, и тем чаще Сакура спал с Томой в одной постели, укутавшись так, что только нос наружу торчал. Он вдруг стал любить уют, мягкие, двойные футоны и теплые пуховые шали, каких Тома купил ему штук двадцать. Все время хотел чай да сладкого побольше. Тома ему ни в чем не отказывал, обнаружив в себе непривычное удовольствие заботиться. Зима выдалась бесснежная и холодная. Сакура ругался каждое утро и отказывался выходить из комнаты, согретой горшками с углями. К обеду его удавалось немного растормошить, но видно было, что все дела становятся ему в тягость, а значит, и срок был близок. Чужих ему видеть тоже не хотелось, и у Томы ушло с неделю, чтобы уговорить не рожать в одиночку. В конце концов пришлось выдать легкий подзатыльник, и мозги у Сакуры заработали в нужном направлении. Хотя приглашенный убаса, омега-повитуха, все равно потом жаловался, что такого грубияна еще не встречал. Когда время, наконец, пришло, начался снег. Долгий, как сами первые роды, он сыпал с самого утра крупными хлопьями, а к вечеру и вовсе закрутился метелью. Она выла и стенала, бросаясь на стены и заглушая ругань, какой Сакура заменял стоны. А потом вдруг затихла, сменилась абсолютной тишиной. Бесконечной, хрупкой. И разбилась вдребезги о детский крик.

***

Нахохлившись и завернувшись в несколько одеял, Харука дремал, прислонившись спиной к седзе. Мороз щипал за нос, но заходить в дом, где было ненамного теплее, не хотелось. Солнце играло золотыми искрами, плавило воздух над снегом, и знакомый запах давал ощущение тепла, какого нельзя было найти под крышей. Позади раздались шаги, и Харука только фыркнул: — Хиираги-сан, дурной из тебя охотник. За сотню кан слышно. Он ожидал привычной, едва ощутимой оплеухи, и даже чуть наклонил голову, чтобы Хиираги было проще ее отвесить, но вместо этого его вдруг поцеловали в висок, неловко и почти мимо. Смущенно тряхнули зелеными листьями вековые деревья и снова замолчали. Харука вздрогнул и открыл глаза. Рядом с ним, в походных теплых одеждах сидел Умэмия. Улыбался как ни в чем ни бывало, и только запах выдавал его беспокойство. — Вот ведь ты везучий, — прищурился Харука, одновременно поджав губы. — Дать бы тебе сейчас по башке за все-все-все. Но злиться не получалось. Харука ожидал и боялся встретить его усталым, постаревшим, но глаза Умэмии светились привычным любопытством, хотя несколько морщинок и залегли между бровями. Накатывало знакомое ощущение счастья. Харука не выдержал, улыбнулся и подставил губы под поцелуй. — Я скучал, — признался Умэмия и попытался было обнять, но Харука тут же замотал головой: — Ну-ка, — он чуть приподнял край покрывала, позволяя заглянуть в теплый кокон. — Разбудишь еще. Умэмия тут же влез под одеяло чуть ли не с головой, и Харука прикусил его за ухо. — Красивый, — кто бы мог подумать, что Умэмия может звучать еще ласковее. — На тебя похож. — Юкихиро, — безоговорочно представил сына Харука. — И нет, никакого другого имени. Чтобы иметь право выбора, нужно рядом было быть. А так даже не пытайся. Умэмия засмеялся, сначала громко, но тут же исправился и замахал рукой: — Ладно-ладно, не сердись. Юкихиро мне нравится. Великое счастье? — Ну, можно и так, — кивнул Харука. Он хотел было спросить. О многом и обо всех сразу. Обо всем, что пропустил. О том, что будет дальше. Но подул ветер, и знакомый запах утихшей вьюги затер все вопросы добела, оставив мгновение. Харука закрыл глаза, уткнулся носом в шею Умэмии и заурчал.