Break down, Break through

Бофурин готовились к осаде, но ее не случилось. В этот день к стенам замка Нобумицу никто не подошел. Нирей, оставленный с Такииши, по связи передал, что вся эта заминка дело рук Эндо, а на следующее утро на другой стороне засияли флаги Шишитоурен. К полудню Харука под трескотню и сдержанное ликование стаи поднялся на верхний ярус трехэтажного замка. Флаги сегуната тоже стали гуще. Весь южный холм был ими занят. К западу от них остались Такииши, к востоку Шишитоурен. Если так смотреть, то с учетом Бофурин перевес сил все еще был на стороне сегуната. Но к вечеру с севера поднялись бордовые флаги Роппо-Ичиза и серые знамена Гравия. И сегунат прислал гонца. Переговоры состоялись на следующее утро. Накануне Харука лично подготовил одежды Умэмии. Сугишита тем временем приводил в надлежащий вид коня Нобумицу, оставленного в конюшнях. Аоя в эту битву не брали, в осаде лошади были бесполезны, а дороги в центр страны были узкими и неудобными для верхового передвижения. Два-три всадника еще могли ехать быстрой рысью, но конный отряд уже уступал бы пешему в скорости. Ночь Харука хотел провести в дозоре, но Умэмия приказал спать. По связи. С начала осады они почти не виделись: Харуке надлежало взять на себя управление внутри замка, пока остальные командиры готовились к осаде и к новым схваткам. Сам Умэмия вдруг был сосредоточен и строг, и у Харуки под позвоночником все ныло от одного его взгляда. Задавив в себе желание прижаться и мурчать до тех пор, пока ревущий лесной пожар не сменится шелестом крон и запахом свежей листвы, Харука стискивал кулаки и возвращался к обязанностям. Изредка он натягивал связь, но и там не было ничего, кроме сдерживаемых ярости и боли. Встречу дайме организовали на расстоянии выстрела из дальнобойного лука от стен замка. Умэмия не стал брать с собой большой свиты. Командиры боевых отрядов остались в замке, ворота открыты. Десять воинов, в числе которых повезло оказаться Харуке и Суо. Им, правда, было приказано держаться позади и охранять омегу-наложника и сына Нобумицу. Все же их присутствие и угроза расправы были теми причинами, почему Асаи до сих пор не исчез в глубине страны, а остался при войсках сегуната. Шатров не разбивали. Только полотнища на пыль постелили, чтобы не пачкать одежд. Харука на эти ухищрения фыркнул презрительно, но тихо. Посольства расположились, как положено: клином. Места было немного, и Харуке досталось сидеть за спинами товарищей. Что ж. Он не горел желанием лезть вперед. Доверенные сегуна предложили отложить мечи, но Умэмия отказался. Отказались и Шишитоурен. По их примеру все остались при оружии. — Натворили вы дел, конечно, Умэмия-сан, — наконец, взял слово Сакаи Сигенори. Его виски уже посеребрила седина, лицо было морщинистым, и это были морщины старости, а не лишений. — Нарушили границы, напали на соседа, столько людей убили. Как будто не могу найти закона, который бы вы не попрали. — Когда хозяин не защищает свою собаку, ей приходится показывать зубы самой, — согласился Умэмия, не пряча взгляда. — Вам ведь были доставлены отчеты? — Отчеты были доставлены, — кивнул Сигенори. — Как и вам приказ “замереть и не двигаться”. Который вы тоже нарушили. — Мы не получали такого приказа. Сигенори вздохнул: — Это оправдание рядового воина, но не дайме, которому известны правила государства. — Признаться честно, — уважительно и медленно произнес Тогаме, которого Харука мгновенно узнал и по голосу, и по манере говорить, — последнее время наблюдатели и гонцы стали относиться к своим задачам легкомысленно. Мы вот тоже не получили ни весточки от сегуната. Пришлось самим заглянуть на огонек. Тогаме, конечно, лукавил. Но Чоджи с Сако сработали чисто и быстро, так что никаких следов присутствия наблюдателя в Шишитоурен не осталось. Причина же визита сюда была вовсе не в праздном любопытстве. А в том, что Чоджи Томияма все меньше хотел прятаться и сидеть тихо. — А вот к нам гонца прислали очень быстро, — резко взял слово Накамура из Роппо-Ичиза. — Дня не прошло с нападения на Бофурин, а он уже стоял на пороге моего дома с приказом. И не просто с приказом, а с прямой угрозой перевести жену Накамуры, Шизуку, из почетных покоев в тюрьму, если только Роппо-Ичиза позволят себе вольность. Выбор был бы невозможным, если бы Момосе, ускользнувший из столицы, не забрал Шизуку с собой и не передал дальним родственникам, обеспечив тем самым безопасность ей и развязав руки Накамуре. — То есть вы здесь осознанно, не по совпадению? — вкрадчиво поинтересовался Шимада, один из приближенных и верных псов сегуната. Выбритые виски делали его лицо длинным, как у лошади, а белые острые зубы придавали ему сходства с лисицей. Накамура нахмурился. Прямой и честный, он предпочитал не ходить вокруг да около: — Путь воина — блюсти справедливость. Я не чувствую справедливости в решениях сегуната последний год. Я хочу поднять этот вопрос сегодня и хочу, чтобы нас, наконец, услышали. — Накамура-сан, — Сигенори кивнул ему, приказывая успокоиться. — Все ваши вопросы рассматриваются своевременно, как докладывает Совет. — Ответы, что мы получаем, ничтожны! Они все о мелочах! — возразил Накамура. — Но Умэмия-сан уже сообщал вам о превосходстве варваров в оружии. Я не слышал, чтобы этот вопрос продвинулся! По рядам прокатился едва слышный шепот, и всколыхнулись разноцветные запахи тревоги. — Потому что это не требует беспокойства никого, кроме Совета, — влез ответить Шимада, заполонив воздух горькой травой. — Это глупость, — перекрыл Шимаду прогоревшим порохом Чика, которому, очевидно, вся эта болтовня надоела. — Совет лишь сборище бесполезных философов. Их мнение об оружии не стоит гнилого рисового зерна. — Мы здесь не для этого обсуждения! — повысил голос Шимада, но пережать Чику не вышло. — Бофурин устроили мятеж! Взяли в заложники сына Нобумицу-сана! Убили десятки человек! Это преступление! — А что было перед этим? — наклонил голову к плечу Тогаме. — Это не имеет значения!.. — зашипел было Шимада, но тут же закашлялся: пламя прокатилось по земле, вспыхнули травинки, еще не напитанные кровью и не втоптанные в пыль. — Перед этим клан Нобумицу собрал разбойников и младших воинов своего отряда и организовал нападение на наш дом, когда его некому было защитить. — Умэмия обвел собрание тяжелым взглядом и продолжил: — Он оставил следы, которые привели бы к другим доменам, очевидно, надеясь столкнуть нас лбами, но просчитался. Мы все равно выяснили, кто именно стоял за этим. Мы здесь за расплатой. Все доказательства мы предоставили сегунату. Взгляды метнулись к Сигенори. Харука насилу проглотил горький ком в горле. Как же… Как же его злило все происходящее. Их пытались выставить виноватыми. Да, они были виновны, что прибегли к самосуду, но… Но разве они не были правы? — Если позволите, — поклонился до самой земли Эндо, и Чика кивнул ему раньше, разрешая, чем это сделали доверенные сегуна. — Мы можем подтвердить часть доказательств Бофурин. Наша честь и воины тоже пострадали от действий Нобумицу-сана. Клан Такииши желает справедливого суда над преступником. — Вы смеете называть меня преступником?! — вскричал Нобумицу. — Мой сын в заложниках, а вы… — Но он ведь жив, в отличие от близких Умэмии-сана, верно? — подпер рукой подбородок Тогаме. — А погибшие здесь лишь воины, беззащитных среди них нет? — Погибшие здесь — воины! — прорычал Нобумицу. — Достойные люди! В заложниках сын дайме! А кто умер там? Парочка омег из рекана? То, что кто-то из них вскрыл себе брюхо, не делает их достойнее! — Я не делю людей на альф и всех остальных! — вспылил Умэмия, и Нобумицу отшатнулся, словно их не разделяли двадцать шагов. — И откуда тебе знать, как именно умер Цубакино-сан?! Мы не указывали этого в отчетах! Поляна выгорела. Нобумицу бесполезно разевал и закрывал рот. Тогаме прищурился и теперь походил на гончую, вцепившуюся в след. Накамура пошел пятнами, стиснув кулаки добела. — Прекратите, — приказал Сигенори, потерев переносицу. Его запах сталью располосовал дым, но не смог подавить. — Законы должны быть одинаковы. Я обещаю, что лично ознакомлюсь с отчетами Бофурин. А до тех пор все виновные в этом беспорядке должны быть арестованы. И Нобумицу-сан, и Умэмия-сан будут содержаться под стражей до тех пор, пока мы во всем не разберемся. Все преступления и их тяжесть будут учтены. Харука вздрогнул. Нет! Он бросил взгляд в сторону Тогаме, потом Накамуры, ожидая протеста. Затрещал порох фейерверков: — Я желаю знать решение сейчас, — наморщил нос Чика. — Такииши-сан, — склонился Эндо, и серая змея поползла под треск взрывов. — Сегунату потребуется время, это дело ответственное. А пока будут разбираться, кто знает, что еще случится. Быть может, проблема сама себя исчерпает. Сигенори бросил на Эндо взгляд, каким можно было перерезать глотку: — На что ты намекаешь, глашатай?! — Я? Я не смею, — растянул Эндо уголки губ. — Однако известно, что цепных псов и ручных собачек кормят по разному. — Как ты смеешь? — прошипел Шимада. — Тебя следует казнить за сомнения в справедливости сегуна! — Не утруждайте себя, Эндо-сан, — Умэмия поднялся, и Харука тщетно натянул связь. Мысли Умэмии оставались закрыты. — Сигенори-сама, я не приму вашего суда. Нобумицу — трус, и я уверен, что без негласного разрешения не обошлось. А потому для меня вы столь же виновны, сколь и ваш племянник. Преступник не может судить. Сигенори тоже встал, и рука его легла на рукоять меча: — Так значит, это восстание? Разве вы не понимаете, что будет теперь с вами, Умэмия-сан, и всем вашим домом? Харука невольно схватился за оружие. Вряд ли здесь случится резня, но если… если только кто-нибудь попробует… Связь натянулась, и тяжелое спокойствие, потрескивающее злостью, затопило тело. Страх шмыгнул в дальний уголок души пристыженной мышкой и перестал отвлекать. — Мой дом встанет во главе, — лесной пожар оплавил вновь навострившуюся сталь. — Ваша система, ваши правила больше не способны защищать эту страну. Вы делите домены на своих и чужих: позволяете своим больше, а других держите в черном теле. У нашего порога враг, о котором вы не хотите слышать, потому что заняты сохранением своей власти. Власти, которую у вас в любом случае скоро отнимут. А потому, Сигенори-сан, за вами лишь одно решение: передадите ли вы управление добровольно или Бофурин возьмет его с боем. Над долиной повисла тишина. Молчали вспугнутые битвой накануне птицы. Казалось, даже солнце и травы примолкли, склонившись и отступив. Остальные дайме не вмешивались, только глазами вцепились в противников. Предвкушающе переложил четки в руке Тогаме. В глазах Чики оплавилось золото, заострились лопатки Эндо, готового в любой момент вскочить. Незаметно, но основательно приготовились встать Роппо-Ичиза. Харука вдруг подумал, что если здесь и случится поединок, то Умэмия легко его выиграет. Противостоять ему мог только Чика, а Чика был на их стороне. Да и численное преимущество словно было в их пользу. — О какой новой власти может говорить тот, чей отряд так слаб, что вынужден набирать омег? — фыркнул Шимада, практически не придав внимания раскалившемуся в воздухе конфликту. — Я уже сказал, что не вижу разницы, — прорычал Умэмия. — Омеги ничем не уступают нам: ни в смелости, ни в преданности, ни в навыках. С огнестрельным оружием пол вообще не имеет никакого значения. — Хорошо, — кивнул Сигенори, и мимолетная улыбка озарила его лицо. — Я приму твой вызов, Умэмия. Но пусть твои убеждения говорят за тебя. Решим все здесь поединком. От себя я выставлю лучшего воина, а ты выстави омегу. И пусть омега подтвердит твои слова. Шепот по рядам пронесся волной сомнений. Умэмия не шевельнулся. Не время было отступать. Стоит отказаться от своих слов или начать юлить, как засомневается в правильности своего выбора Шишитоурен. Пошатнется доверие Гравия. Сигенори добавил: — Проигравший совершит сеппуку. Дом его будет распущен, а дальнейшая судьба домена будет решена победителем. Харука вздрогнул. Не от перспектив, нет. Сигенори говорил так, будто проиграть в этом бою может только дайме, но не сегун. Ведь у сегуна нет домена, он властвует над всеми. Он заранее был уверен в своей победе. — Ну, Умэмия? Если ты согласен, я велю принести фукасу. Почему в этом вопросе прозвучала насмешка? Шепотки стихли в ожидании ответа. Нет, не сейчас поворачивать назад. Не сейчас, когда на карту было поставлено так много. — Харука. Собственное имя стегнуло хлыстом. Харука поднялся и в несколько быстрых шагов оказался по левую руку от Умэмии. Их разница в росте была столь значительной, что Нобумицу рассмеялся, не скрываясь. Сигенори удовлетворенно кивнул, вызвал своего бойца. Слуги принесли белую церемониальную ткань, развернули. Сердце пропустило удар. — Не отпускай связь, — тихо приказал Умэмия, коснувшись плеча Харуки. — Может быть больно, если меня зацепят, — предупредил Харука в ответ. — Если так, то эта боль будет очень короткой. Харука кивнул и вцепился взглядом в противника, ожидая, когда можно будет вступить в бой. Настало время выбрать кайсякунина. Хаджиме обернулся. Он доверил бы свою жизнь любому из Бофурин. Но сегодня он ею больше не распоряжался, теперь она была в руках Харуки. Оставалась смерть. Взгляд остановился на Такииши. Чика сверкнул своими янтарными глазами, поднялся и подошел. Хаджиме поклонился ему, передал катану. Недоверчивый рокот пополз по рядам присутствующих, пусть открыто переговариваться никто и не решался. Вакидзаси, короткий меч, достаточный для ритуала, обжигал ладонь холодом. — Я принимаю твое решение, Хаджиме Умэмия, — голос Чики прозвучал спокойно для всех. Хаджиме же слышал плохо сдерживаемую ярость. — Я завершу твою жизнь правильно. Колени встретили белую фукасу. Возмущенно, тревожно выла за сердцем стая. Там были слова поддержки, была жажда победы, но Хаджиме все равно закрылся. Осталась одна связь, горевшая алой нитью ликориса. Она натянулась тетивой лука и зазвенела, заменив собой тишину. Харука же облизнул губы и шагнул вперед, обнажая меч. Сердцебиение двоило, под меткой чуть жгло, и у него не было права проиграть их жизнь. Противник был и выше, и крупнее. Ничего нового. В клане Такииши Харука был самым мелким среди воинов и до поры до времени считал это нормальным. И сейчас шарил глазами по всей фигуре альфы. Стандартная прическа, широкие хакама, хаори о трех гербах. Большая птица, как Хиираги в Бофурин. Неужели так же силен? — Такеру Могами, — раздалось за сердцем. — Мы не сталкивались в поединке, однако у него свое додзе. Сам преподает редко, но противник опасный. Ясно. Но если только преподает… Одно дело деревянный меч, одно дело правила. Другое дело — реальный бой. В тренировках с тандзе и бокеном Харука мало уступал Рэну, а стоило взять в руки пусть тупые, но железные мечи, и разница в навыках стала очевидной. Воспоминание резануло по сердцу. Харука моргнул, отгоняя от себя лишнее. Короткое приветствие, боевая стойка. Могами ударил сразу. Сбил меч Харуки в сторону и провел атаку. Острие катаны устремилось в лицо, но лишь оцарапало щеку, прорезав воздух: в последний миг Харука успел отклониться и уйти в перекат, увеличивая дистанцию. Дистанция не увеличилась — Могами догнал сразу, и Харуке пришлось защищаться. Удары сыпались один за другим, отдаваясь в руках молотом по наковальне. И это он еще успевал уводить их по касательной. Но если принять такой удар в лоб… У него же просто не выдержат руки! Отступать и надеяться на ошибку противника — другого не оставалось. Звенела сталь и с каждой встречей клинков в голове Харуке становилось меньше мыслей. Он не успевал думать, скорость атаки была запредельной. Все его внимание, все его рефлексы были направлены лишь на то, чтобы выжить. Еще и запах — так пахнет мокрая веревка — нещадно драл легкие. Казалось, еще немного и петля затянется вокруг его шеи. В тишину начали пробиваться смешки из под бело-желтых флагов сегуната. Косые взгляды. Как всегда. Как это было до Бофурин. Харука закусил губу до боли. Не отвлекаться, здесь у него не было права на ошибку. Но и отступать было некуда. Площадка кончилась. Вот ведь черт, Могами оттеснил его в самый угол. И даже если наблюдающие успеют отпрыгнуть, то Харука скорее всего запутается в полотне и на этом ему придет конец. Мэн. Тяжелый рубящий удар сверху. Харука успел выставить меч в защиту. Наверное, так ощущается водопад, если пытаться сдержать его руками. Колени подогнулись. Время остановилось. Почему… Почему Харука до сих пор был жив? Почему еще стоял? Могами оскалился, надавил, но руки не дрогнули. Какого… — Хару, я держу, — метка пылала от ключицы до горла. — Выдохни и уходи в сторону. Глубокий вдох. От плеча тело было не его, но Харуку это сейчас вполне устраивало. Наверняка, все болело — и кости, и связки, однако он их не чувствовал. Незаметно перенеся упор на другую сторону стоп, Харука отвел меч вправо и ускользнул с линии удара. Восторженный вздох повис над площадкой. Могами, едва не кувыркнувшийся от неожиданности, обернулся и замер: — Как? Как ты… Но его слова утекли мимо дождевой водой. В глаза бросилось другое: Могами тяжело дышал, его рот был искривлен в неприязненном удивлении. Он... устал. И мэн, который он нанес, должен был быть финальным. А значит, стратегия у него кончилась. Харука атаковал. Нельзя было дать время противнику отдышаться и сменить тактику. Разница в росте была против Харуки, но длинные руки это длинные ноги, а без ног Могами будет бесполезен. — Не иди в лоб, он эти уловки знает. И не собирался. В Нороши эти уловки тоже знали. Сначала отвлечь на боковые выпады и наносить их так быстро и так часто, чтобы расшатать противника. Нужно было лишить Могами равновесия. Но он мгновенно считал тактику, и Харуке пришлось снова скрестить с ним мечи. Что ж. Главное, не давать передышки. И постоянно, постоянно менять подход. Вдруг Могами резко шагнул назад, и Харука, уже сунувшийся вперед, оказался на линии удара. Меч Могами взмыл вверх. Снова мэн — словно разрубить пополам собрался. Уворачиваться было бесполезно, принимать удар тоже. Тело устало, и связь уже не получилось бы натянуть достаточно, чтобы уступить дыхание — метка болела и пульсировала. — Вниз! — Сам знаю! Больше было некуда. Харука метнулся вперед и буквально на коленях проехался по земле, нанося боковой удар. Меч рассек живот Могами от ребер до тазовых костей, густо булькнула кровь, и он рухнул, выронив оружие из обессилевших рук. Поединок закончился. Харука поднялся. В ушах звенело, мир застыл и покрылся солнечными пятнами. Воздух втекал жидким стеклом и его не получалось выдохнуть обратно. Сигенори, в отличие от Умэмии, не удостоивший своим вниманием фукасу, стоял весь белый. Харука облизнул пересохшие губы, поклонился поверженному противнику, снял с его оби вакидзаси. По связи застрекотали веселые искорки. Харука усмехнулся в ответ. Пересек площадку, остановился перед сегуном и с поклоном положил подходящий для ритуала меч на край фукасы, однако не опустив взгляда: — Бофурин принимает ваше решение. Ему хотелось еще много сказать и много сделать, но это было недостойно и не время было очернять победу собственной болью. Достаточно было вызова, который он, как омега, бросил в лицо Сигенори, доказав правоту Умэмии. Не дожидаясь, пока Сигенори и его сторонники найдутся с ответом, Харука развернулся и направился к своим. В глазах появились черные мушки, связь за сердцем ослабла и на место нее пришли десятки голосов, словно в первый Вечер Единения. Здесь уже убрали все, что могло только намекать на ритуал сеппуку. Чика стоял с самым довольным лицом, щеря жемчужные зубы. Эндо выглядел нервным, но хотя бы перестал выглядить покорным и уступчивым, чем так бесил Харуку. Умэ… Как бы хотел Харука сейчас просто упасть в его руки. Но пришлось просто обменяться поклонами, и было неловко, что Умэмия поклонился первым. Через несколько шагов Харуку повело, и он бы упал, если бы не Суо, подхвативший его за плечи и усадивший на землю. Харука позволил ему хлопотать над собой. Нещадно болели руки, во рту было сухо, и словно иголкой раз за разом очерчивались контуры метки. Последний раз прислушавшись к гомону за грудиной и не услышав ничего тревожного, Харука отдал ситуацию Суо и отключился.

***

— Канджи! Канджи! Накамура вздрогнул и отозвался на связь: — Со мной все хорошо, Шизука. Не тревожься. Однако сказать это достаточно задорно и громко не получилось. На плечи давила неприятная тяжесть, и ожидание никак не облегчало ее. — Не просто мне не тревожиться, — голос Шизуки буквально обнял его, и было легко представить, как она приподнимается на носочки, чтобы быть с мужем на равных. — Момосе вон тоже извелся. — Ему можно, — усмехнулся Накамура. — А для тебя все уже позади. — Шого Хидака, один из командиров, кивнул и настало время прервать разговор. — Прости, милая Шизука. Я вернусь к тебе немного позже. Глубоко вдохнув и закрыв все связи, Накамура поднялся, отряхнул хакама небрежным движением и последовал за Хидакой. На краю глубокой, прямоугольной ямы, связанный по рукам и ногам, сидел Нобумицу. Его обычно самодовольное, лоснящееся лицо теперь было перекошено ужасом. Пыль до сих пор плотной коркой покрывала левую щеку — ткнулся ей в землю, когда его арестовывали. Неделю назад Накамура первым бы восстал против казни без подробного следствия и обстоятельного суда. Усмехнулся: быстро же он передумал. Настолько, что сам вытребовал себе роль палача. Но что поделать. Невольно вспомнились теплые вечера в летнем саду среди ирисов. Накамура с Умэмией неспешно спорили о вещах несрочных и неважных, Шизука на берегу озера шепталась с Цубакино. Наверное, если бы не он, отсубоне Бофурин, у них никогда бы не получилась настоящая семья. Брак был заключен по расчету, но красота Шизуки покорила Накамуру сразу же. И он очень переживал, что взаимности не дождется. — Она любит печеную форель, — невзначай шепнул ему Цубакино, подавая чашку чая. — И гулять по росе на рассвете. Он был их тонкой нитью, что превращала робкое чувство в ощутимые жесты внимания. Такой же нитью Цубакино стал и между Роппо-Ичиза с Бофурин, когда сегунат обратил внимание на излишне дружественные отношения доменов. Накамура всегда знал, кому протянуть руку дружбы на официальных встречах в столице. Подали меч Нобумицу. Не дело было марать собственный, передаваемый из поколения в поколение, об этого преступника. Надо было сказать что-то, но на язык не шло ничего торжественного, хоть сколько-нибудь подходящего моменту. — Ты не посмеешь, — прошипел Нобумицу, не опустив головы. — Вся ваша шайка… Вы пожалеете о том, что наделали. Правда на нашей стороне! — О какой правде ты говоришь? — нахмурился Накамура. — Ты — убийца, и не тебе судить о правде. Ты нарушил все правила мира, все принципы уважения, — от слов стало легче дышать, и кровь устремилась к лицу и рукам. — И ты приговариваешься к смерти. Просвистело лезвие меча, рассекая воздух, кожу, кости. Они чуть слышно хрустнули, и голова Нобумицу упала в яму. Просто быть палачом. Не почетно, но Накамура вдруг испытал непривычное удовольствие мести и довольство тем, что совершил казнь собственноручно. Обычно это поручали другим людям, чтобы не пятнать собственное имя и достоинство, однако на этот раз это оказалось делом чести для самого Накамуры. Закончив ритуал и разрешив слугам закопать тело преступника, Накамура подставил лицо под порыв теплого, южного ветра. Дело было сделано и пора было возвращаться к переговорам, где пока за него держал позицию Роппо-Ичиза его правая рука Акихито Мийоши. Впрочем, оставалось еще кое-что. Накамура повернулся к северу. Постоял с минуту, поклонился: — Спи спокойно, Цубаки-чан, — произнес он одними губами, и, вернув себе строгий вид, вернулся к другим дайме.