Анатомия бетонных трещин

Микки продержался три дня. Три дня он мерил шагами пустую квартиру, швырял бутылки в стену и пытался убедить себя, что ему и одному охренительно живется. Но на четвёртый вечер, когда Саут-Сайд накрыло ледяным ливнем, он сорвался. Он не постучал в дверь Галлагеров — он по ней ударил, да так, что Лиам подскочил на диване. Дверь открыл Лип, но Микки просто оттолкнул его плечом, вваливаясь в прихожую, с которой стекала вода. — Где он?! Галлагер! Выходи, сука, я знаю, что ты здесь! — заорал Микки, оглядывая лестницу. Иен спустился медленно. На нем была старая растянутая толстовка, взгляд — пустой и тяжелый. Он остановился на третьей ступеньке снизу, глядя на промокшего до нитки Микки сверху вниз. — Уходи, Мик, — тихо сказал Иен. В его голосе не было злости, только какая-то выжженная пустыня. — Никуда я не уйду! — Микки шагнул к лестнице, размахивая руками. — Хватит ломать комедию! Ну, накосячил я, ну, перегнул палку! Ты чё, из-за одной ночи решил всё похерить? Мы квартиру купили, Иен! Мы мебель, блять, выбирали! — Это не из-за ночи, — Иен спустился на последнюю ступеньку, оказавшись вплотную к Микки. — Это из-за того, что ты никогда не изменишься. Тебе всегда нужно ломать то, что мы строим. Тебе всегда нужно доказывать, что ты главный, даже если для этого надо вытереть об меня ноги. — Да я люблю тебя, дебил ты рыжий! — выкрикнул Микки, и в этом крике было столько отчаяния, что Лип на кухне тактично прибавил звук на телевизоре. — Я по-другому не умею! Ты же знаешь, из какого дерьма я вылез! — Знаю, — Иен покачал головой. — Но я больше не хочу в этом дерьме тонуть. Я сыт по горло нашими войнами. Я хочу приходить домой и знать, что я в безопасности. С тобой я этого не чувствую. Иен подошел к входной двери и открыл её настежь. В дом ворвался холодный ветер. — Уходи. Я не вернусь к тебе, Микки. Мои вещи заберет Лип на выходных. Живи в этой квартире, продавай её, делай что хочешь. Мы закончили. Микки замер. Его лицо, обычно злое и подвижное, вдруг стало каким-то серым и неподвижным. Он смотрел на Иена, пытаясь найти в его глазах хоть тень сомнения, хоть искру той ярости, которую можно было бы превратить в драку и примирение. Но там была только холодная решимость. — Ты серьезно? — прошептал Микки. — Ты вот так просто... после всего... — Уходи, — повторил Иен. Микки постоял еще секунду, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Потом он резко развернулся и вышел под ливень, не сказав больше ни слова. Иен закрыл дверь и прислонился к ней лбом, закрыв глаза. — Он вернется, — тихо сказал Лип из глубины коридора. — Знаю, — ответил Иен, не открывая глаз. — Но на этот раз я не открою. Весь вечер Микки просидел в своей машине напротив дома Галлагеров, глядя на свет в окне второго этажа. Он курил одну за другой, пока в салоне не стало нечем дышать. Он ждал, что Иен выйдет, что он передумает, что это просто очередная ссора. Но свет погас, а дверь так и не открылась. Впервые в жизни Микки Милкович почувствовал, что Саут-Сайд окончательно сломал его — и сделал это руками единственного человека, ради которого он был готов с этим Саут-сайдом воевать. Для Микки жизнь превратилась в бесконечный, зацикленный фильм, снятый в серых тонах. Раньше его ярость была топливом — он орал на водителей, швырял накладные и чувствовал, как в жилах пульсирует жизнь, потому что знал: вечером он вернется домой, где его ждет рыжий ублюдок, с которым можно подраться, потрахаться или просто помолчать. Теперь осталась только пустота. Каждое утро Микки вставал по будильнику — привычка, вбитая Иеном. Он механически чистил зубы, не глядя в зеркало, потому что не хотел видеть там свои ввалившиеся глаза и трехдневную щетину. Он перестал орать. Водители, которые раньше до смерти боялись «бешеного Милковича», теперь обходили его стороной по другой причине. От него веяло холодом могилы. Он сидел в дешевой забегаловке, жевал безвкусный сэндвич и смотрел в одну точку. Внутри него как будто вырезали огромный кусок мяса, и на этом месте теперь свистел сквозняк. Самое паршивое время. Возвращаться в их новую квартиру было пыткой. Лип, как и обещал, заехал на выходных и забрал вещи Иена. Теперь в шкафу сиротливо висели только кожанки Микки, а на полке в ванной не было второй зубной щетки. Микки заходил, швырял ключи на тумбочку и замирал. Тишина давила на уши сильнее, чем крики Терри в старом доме. «Блять, Галлагер... — шептал он в пустоту гостиной, открывая очередную банку пива. — Ты же обещал, что мы до последнего патрона. Какого хрена ты сдался на первом же повороте?» Он ложился на ту самую «проверенную на прочность» кровать, но спал на самом краю, боясь занять середину. Ему казалось, что если он ляжет по центру, то окончательно признает: второй половины больше нет. Один раз он по привычке набрал номер Иена, когда увидел по телевизору какую-то тупую шутку, которую они бы обсудили вместе. Телефон выдал длинные гудки, а потом — механический голос автоответчика. Микки не сбросил. Он слушал дыхание записи, сжимая трубку так, что экран треснул под пальцем. Он не пошел в бар напиваться в стельку — знал, что Иен этого не одобрит. Он не ввязался в драку с местными отморозками — берег лицо, сам не зная зачем. Микки Милкович, который всегда был ходячим хаосом, вдруг стал образцовым гражданином. Он ходил на работу, платил по счетам, кивал соседям. Но внутри него не осталось ничего, кроме гулкого эха. Он функционировал как отлаженный механизм, но мотор давно сгорел. Он ждал. Сам не зная чего. Возможно, того момента, когда эта пустота окончательно поглотит его, и он просто забудет, как дышать без запаха армейского одеколона и рыжего затылка на соседней подушке. Прошел месяц — бесконечные тридцать дней, за которые Микки почти научился существовать в этой стерильной тишине новой квартиры. Он сидел на диване, тупо уставившись в выключенный телевизор, когда в замке повернулся ключ. Иен вошел молча. Он не выглядел злым или раскаявшимся. Он выглядел... решительным. На нем была рабочая форма медбрата, от него пахло госпиталем и холодным ночным воздухом. — Галлагер? — Микки подорвался с места, сердце заложило уши тяжелым набатом. — Ты че... вернулся? Иен не ответил. Он сократил расстояние между ними в два шага, схватил Микки за затылок и впился в его губы с такой силой, что у того клацнули зубы. Это не было примирением. Это был срыв, вызванный месяцем воздержания и подавленной тяги. Иен повалил его прямо на тот самый ковер в гостиной. Он действовал быстро, грубо, почти механически, сдирая с Микки одежду. Никаких «я скучал» или «прости». Только тяжелое дыхание и скрип кожи дивана. Иен снова взял его жестко, в своей излюбленной манере, прижимая к полу и не давая вздохнуть. Микки принимал это всё, впиваясь ногтями в плечи Галлагера, готовый сгореть в этом огне, лишь бы он не прекращался. Для Микки это было возвращением домой. Он стонал, выгибался, хрипел проклятия, чувствуя, как пустота внутри наконец-то заполняется этой привычной, колючей близостью. Он был уверен: раз Иен пришел, раз он здесь, на нем — значит, всё закончилось. Победил. Когда всё стихло, Иен не остался лежать рядом. Он сразу поднялся, поправляя одежду, и начал застегивать ремень. Его лицо снова стало непроницаемым, как маска. — Иен? — Микки приподнялся на локтях, тяжело дыша. В глазах еще плавали искры. — Ты... ты в душ? Пойдем, я... — Нет, Мик, — перебил его Иен, даже не глядя в его сторону. Он нашел свою куртку, брошенную у двери. — Я ухожу. Микки застыл, как будто ему в грудь всадили порцию жидкого азота. — В смысле «ухожу»? Ты чё, блять, серьезно? Пришел, отымел меня и сваливаешь к папочке Фрэнку? Иен остановился у двери и наконец посмотрел на него. В его глазах была странная смесь тоски и твердости. — Нам лучше жить отдельно, Микки. Так честнее. Я не могу выносить ту версию себя, которая просыпается рядом с тобой в этой квартире. Мы превращаем друг друга в животных. — Мы и есть животные, Галлагер! — заорал Микки, вскакивая с пола, голый и злой. — Мы Саут-Сайд! Ты чё, возомнил себя святым, потому что у тебя теперь есть диплом медбрата?! — Нет, — Иен покачал. — Я просто хочу остаться человеком. Я буду приходить. Иногда. Если ты не сменишь замки. Но жить здесь... спать с тобой каждую ночь... я не могу. Мы сгорим, Мик. И на этот раз пепла не останется. — Пошел ты нахуй! — Микки схватил пустую бутылку с пола и швырнул её в дверь, но Иен уже вышел. Бутылка разлетелась вдребезги о косяк. Микки остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как по ногам стекает липкое тепло, а внутри снова разрастается та самая дыра, только теперь она была еще глубже. Иен дал ему глоток воды, чтобы он не сдох от жажды, и тут же вылил остатки фляги на землю. Это было хуже, чем окончательный разрыв. Это была пытка надеждой. Микки сел на диван, обхватив голову руками. Он понял: Иен установил новые правила. Теперь они были любовниками на расстоянии, двумя обломками, которые могут соприкасаться, только чтобы причинить друг другу боль, но никогда больше не станут целым. Год превратился в бесконечный, зацикленный ритуал. Пятьдесят две недели, в которых существовал только один значимый день. Для Микки это время стало добровольным заключением в камере ожидания, где стены новой квартиры постепенно пропитывались горечью и запахом дешевого табака. Каждый вторник (или четверг — Иен никогда не предупреждал заранее) замок щелкал, и в прихожей появлялся Галлагер. Он не разувался, не спрашивал «как дела» и не приносил продукты. Он приносил с собой только холодный расчет и нерастраченную за неделю жажду. Их секс стал похож на экзекуцию. Иен заходил, швырял сумку на пол и сразу шел к Микки. Никаких прелюдий, никаких нежностей. Иен брал его жестко, часто прямо у двери или на кухонном столе, не снимая ботинок. Он вбивался в Микки с какой-то яростной отрешенностью, словно пытался вытравить из себя всё человеческое через эту физическую разрядку. За этот год Иен стал еще суше и крепче. Его хватка на шее Микки стала привычной меткой. Он не просил — он брал, и Микки, чертов Микки Милкович, который раньше за косой взгляд мог выпустить кишки, послушно подставлялся под каждый удар, под каждый толчок. — Ты мой на этот час, Микки, — шептал Иен, прижимая его лицом к холодной столешнице. — Только на этот час. Запомни это. Микки хрипел в ответ что-то невнятное, впиваясь пальцами в края стола. Он ненавидел этот темп, ненавидел эту дистанцию, но еще больше он боялся, что Иен однажды просто не придет. Остальные шесть дней недели Микки был призраком. Он стал лучшим сотрудником логистического центра. Не потому что любил работу, а потому что тишина в офисе была лучше тишины дома. Он перестал ввязываться в авантюры. Зачем? Денег хватало, а тратить их было не на кого. Квартира выглядела как стерильный гостиничный номер. Микки почти не пользовался кухней, питаясь фастфудом. Он перестал звать друзей. Мэнди заходила пару раз, смотрела на его потухшие глаза и уходила, поджимая губы — она понимала, что брат медленно убивает себя этой надеждой. К концу года Микки начал замечать пугающие перемены. Иен стал приходить реже. Иногда он просто сидел на диване десять минут после всего, глядя в стену, а потом уходил, даже не попрощавшись. Однажды вечером, когда Иен уже стоял в дверях, поправляя куртку после очередной «сессии», Микки не выдержал. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, голый и опустошенный. — Слышь, Галлагер... — его голос прозвучал как шелест сухой травы. — Тебе реально этого хватает? Раз в неделю прийти, разрядиться и свалить в свой «правильный» мир? Иен замер у порога. Его спина напряглась. — Так лучше для нас обоих, Мик. Ты сам знаешь. — Ни хрена не лучше, — Микки поднял голову, и в его глазах на секунду вспыхнул прежний огонь. — Ты меня дрессируешь как собаку. Я жду тебя неделю, чтобы ты пришел и вытер об меня ноги. Ты думаешь, это «остаться человеком»? По-моему, ты стал еще большим животным, чем я когда-либо был. Иен ничего не ответил. Он просто вышел, закрыв за собой дверь. Год закончился. Квартира, купленная для счастья, окончательно превратилась в склеп, где раз в неделю совершалось жертвоприношение. Микки лежал на полу, глядя на закрытую дверь, и понимал: он больше не может так жить, но и прервать этот цикл у него не хватало сил. Он был зависим от этих визитов, как наркоман от дозы, которая его медленно убивает. Тишина в квартире стала осязаемой, тяжелой, как сырая земля. Микки вернулся с работы в семь вечера, бросил ключи на тумбочку и даже не включил свет. Он больше не чувствовал злости. Не чувствовал унижения. Внутри выгорело всё — осталась только серая, липкая усталость от ожидания вторников, которые приносили лишь новую порцию боли. Он зашел в ванную, включил горячую воду и долго смотрел, как пар заполняет тесное пространство. В зеркале отражался чужой человек с пустыми глазами. Микки медленно разделся, перешагнул через бортик и лег в воду, чувствуя, как тепло обволакивает тело. Достал лезвие. Рука не дрожала. — Пошел ты нахуй, Галлагер, — тихо прошептал он, глядя в потолок. — Живи теперь в своем стерильном мире сам. Два резких, глубоких движения. Боль была мгновенной, но почти сразу сменилась странным облегчением. Вода в ванне начала окрашиваться в ярко-алый, густой цвет. Микки закрыл глаза, чувствуя, как тяжелеют веки и как комната постепенно уплывает куда-то в темноту. Ему впервые за год стало по-настоящему спокойно. Мэнди пришла без предупреждения. У неё было паршивое предчувствие весь день — то самое «чутье Милковичей», которое никогда не подводило. Она стучала пять минут, потом достала свой запасной ключ. — Микки! Ты дома, придурок? У меня новости от Липа, — крикнула она, заходя в прихожую. Тишина. Свет не горит. Мэнди нахмурилась, проходя вглубь квартиры. Она заметила полоску света под дверью ванной и услышала шум бегущей воды. — Эй, ты там решил утопиться от чистоты? — она толкнула дверь. — Мик... Крик застрял у неё в горле. Мэнди бросилась к ванне, поскальзываясь на мокром полу. Вода уже переливалась через край, розовая и страшная. Микки был бледным, как мел, его голова безжизненно свесилась на бок. — Нет! Нет, нет, нет! Микки, сука, не смей! — Мэнди сорвала полотенца, наматывая их на его запястья, затягивая узлы зубами и руками. Её трясло, она была вся в крови, но действовала быстро. — Дыши, урод! Дыши! Она вытащила его голову из воды, хлопая по щекам. — Ты не сдохнешь из-за этого рыжего придурка! Слышишь меня?! Она набрала «911» дрожащими пальцами, со свистом выдыхая в трубку адрес. Через десять минут квартира наполнилась сиренами и топотом парамедиков. Мэнди сидела на полу, прижимая окровавленные руки к груди, и смотрела, как её брата укладывают на носилки. Микки повезло — Мэнди пришла вовремя. Он потерял много крови, но сердце продолжало биться. Мэнди вышла в коридор госпиталя, достала телефон и набрала номер. Она знала, что Иен сейчас на смене в другом отделении. Когда Иен взял трубку, он услышал не голос, а ледяной, ненавидящий шепот Мэнди: — Он в реанимации, Иен. Вскрылся в той самой ванне, где ты его бросал каждую неделю. Приходи посмотреть на то, что ты сделал, «человек». И если ты сделаешь еще хоть один шаг к нему после этого — я тебя лично пристрелю. Иен выронил планшет из рук. Мир вокруг него, который он так старательно строил целый год, рухнул в одно мгновение, разбившись о кафельный пол больничного коридора. Иен побежал к мику Иен не просто побежал — он рванул по коридорам госпиталя так, будто за ним гнались все демоны Саут-Сайда. Он сбивал плечом санитаров, игнорировал окрики старшей медсестры и тяжелое дыхание, которое раздирало легкие. Белый халат развевался за спиной, как изорванный флаг его капитуляции. Когда он долетел до дверей реанимации, Мэнди преградила ему путь. Она выглядела жутко: одежда в засохших бурых пятнах, тушь размазана по лицу, а в глазах — чистая, концентрированная ненависть. — Уйди, — прохрипел Иен, пытаясь отодвинуть её. Мэнди наотмашь ударила его по лицу. Звук пощечины эхом разнесся по стерильному коридору. — Ты его доканал! — прошипела она, вцепляясь в лацканы его халата. — Ты приходил к нему как к шлюхе, Иен! Ты высасывал из него жизнь по капле каждую неделю! Ты видел, что он превращается в тень, и тебе было плевать, лишь бы твоя гребаная совесть была чиста! — Пусти меня к нему, — Иен не защищался. Он стоял, опустив руки, и по его щеке медленно расползалось красное пятно. — Пожалуйста. Мэнди толкнула его в грудь и отошла в сторону, указывая на стеклянную перегородку. Иен вошел внутрь. Запах антисептиков и мерный писк мониторов ударили в голову сильнее любого виски. Микки лежал на белоснежных простынях, и на этом фоне его кожа казалась почти прозрачной. Запястья были плотно замотаны стерильными бинтами, через которые всё равно проступала розовая влага. Иен опустился на колени у кровати, его ноги просто отказались его держать. Он осторожно, боясь сломать, накрыл своей ладонью пальцы Микки. Они были ледяными. — Мик... — выдохнул он, и голос сорвался на всхлип. — Микки, прости меня. Прости, я такой урод... я так боялся нас, что в итоге убил тебя. Он прижался лбом к краю матраса, содрогаясь от беззвучных рыданий. Весь этот год «контроля», вся эта дистанция и «правильная жизнь» теперь казались ему абсолютным, преступным бредом. Он пытался спасти себя, не понимая, что без Микки спасать просто некого. Через два часа веки Микки дрогнули. Он медленно открыл глаза, мутно оглядывая потолок, а потом его взгляд сфокусировался на рыжей макушке у своего локтя. — Галлагер... — голос Микки был едва слышным шепотом, сорванным и сухим. — Ты чё тут... вторник уже? Иен резко поднял голову. Его глаза были красными, лицо опухшим. — Нет, Микки. Нет. К черту вторники. К черту всё. — Уходи, — Микки попытался отстраниться, но сил не было даже на то, чтобы шевельнуть пальцем. — Ты же хотел... отдельно. Живи отдельно. Дай мне... сдохнуть спокойно. — Не дам, — Иен перехватил его руку, бережно прижимая забинтованное запястье к своим губам. — Больше никогда. Слышишь? Я никуда не уйду. Я остаюсь. Здесь, в палате, в той квартире... где угодно. Только дыши, сука. Пожалуйста, просто дыши. Микки смотрел на него долго, с какой-то бесконечной, измученной усталостью. На его губах на секунду промелькнула тень прежней ухмылки — слабая, горькая. — Ты... всё равно... придурок, Иен, — прошептал он, закрывая глаза. — Если я выживу... я тебя сам прирежу. За то, что заставил меня... так долго ждать. — Я сам дам тебе нож, Мик, — пообещал Иен, не выпуская его руки. — Только не уходи. Больше никогда не уходи один. Прошел месяц, прежде чем врачи наконец разрешили Микки вернуться домой. Он заметно похудел, скулы стали острее, а на запястьях, под рукавами толстовки, теперь навсегда остались неровные багровые полосы — немые свидетели того, как близко он подошел к краю. Когда такси остановилось у их дома, Иен уже стоял на крыльце. За этот месяц он осунулся не меньше Микки: круги под глазами стали почти черными, а в движениях появилась какая-то лихорадочная бережность. Он бросился к машине, не давая Микки даже самому открыть дверь, и осторожно подхватил его под локоть. — Я сам, Галлагер, я не из фарфора, — буркнул Микки, но не оттолкнул его руку. В этом ворчании уже не было прежней злости, только привычная защитная реакция. В квартире всё изменилось. Иен вычистил её до блеска, убрал всё, что могло напоминать о том страшном вечере, и заставил подоконники какими-то растениями, чтобы в комнатах стало уютнее. На кухне пахло домашней едой — Иен приготовил любимую лазанью Микки и заварил чай, который тот пил только во время простуды. Они ели в тишине, но эта тишина больше не давила на уши. Она была наполнена звуками живого дома: тихим тиканьем часов, шумом машин за окном и тяжелым, прерывистым дыханием Иена, который, казалось, боялся моргнуть, чтобы Микки снова не исчез. Как только с едой было покончено, Иен пересел на пол у ног Микки, обхватывая его колени руками. Он прижался лбом к его бедру, и Микки почувствовал, как ткань его джинсов медленно намокает. — Мик, я... я не знаю, сколько раз мне нужно это сказать, чтобы ты поверил, — голос Иена дрожал. — Я был трусом. Я пытался сбежать от того, как сильно я тебя люблю, потому что это пугало меня до усрачки. Я думал, что если я отдалюсь, то спасу нас. А в итоге чуть не стал твоим палачом. — Иен, хватит... — Микки попытался поднять его голову, но Галлагер держал крепко. — Нет, не хватит! — Иен поднял на него покрасневшие глаза. — Я люблю тебя. Слышишь? Больше жизни, больше всего на свете. Я клянусь тебе, Мик, больше никаких «отдельно». Никаких вторников. Я буду здесь каждую чертову секунду, если ты мне позволишь. Я буду заново учиться дышать вместе с тобой. Пожалуйста, просто не закрывайся от меня больше. Иен начал покрывать его руки, его пальцы и особенно шрамы на запястьях неистовыми, горячими поцелуями, словно пытаясь залечить их своим дыханием. — Я клянусь, Микки... Я всё исправлю. Мы построим это заново. Я никогда, слышишь, никогда больше не заставлю тебя чувствовать себя одиноким в этом доме. Ты — мой мир. Ты — всё, что у меня есть. Микки смотрел на него сверху вниз, и его суровое лицо наконец дрогнуло. Он запустил пальцы в рыжие вихры Иена, слегка потянув их вверх. — Ты... гребаный поэт, Галлагер, — прошептал Микки, и в его глазах впервые за долгое время блеснули слезы. — Хватит ныть. Я никуда не делся. Я здесь. И если ты еще раз заикнешься про «жить отдельно», я лично найду тот тупой нож и вскрою тебе черепушку, чтобы проверить, остались ли там мозги. Иен всхлипнул, наполовину смеясь, наполовину плача, и уткнулся лицом в ладони Микки. — Я люблю тебя, — повторил он, как мантру, как единственную истину, которая теперь имела значение. — Знаю, — выдохнул Микки, притягивая его ближе к себе. — Я тоже тебя люблю, придурок. Просто... не уходи больше. Никогда. В этот вечер в их квартире наконец-то погас свет, но не от того, что в ней стало пусто, а потому что двое людей, прошедших через личный ад, наконец-то уснули в объятиях друг друга, зная, что завтрашнее утро они встретят вместе. Прошла неделя с возвращения Микки, и квартира окончательно ожила. Иен вел себя так, будто пытался загладить вину за все годы жизни наперед: он предугадывал каждое желание Микки, окружая его почти удушающей заботой. Вечером, когда Микки ввалился домой после смены на складе, Иен уже ждал его. На столе дымился ужин, а в квартире пахло чистотой и чем-то домашним. Иен молча накормил его, подкладывая лучшие куски, а потом, не слушая протестов про «я не инвалид», затащил в ванную. Горячая вода смывала пыль дорог и усталость. Иен бережно намыливал спину Микки, обходя стороной еще свежие шрамы на запястьях, и целовал его в мокрые лопатки. — Расслабься, Мик... — шептал он, вытирая его пушистым полотенцем. — Сегодня всё будет по-другому. Когда они оказались в спальне, Микки уже собирался просто рухнуть на подушки, но Иен остановил его. Галлагер стоял у края кровати, и в полумраке его глаза горели каким-то лихорадочным, жертвенным огнем. — Мик... — голос Иена дрогнул. Он медленно опустился на колени прямо перед Микки. — Я весь этот год строил из себя черт знает что. Я ломал тебя, пытаясь доказать свою силу. Но я понял одну вещь... Сила не в том, чтобы быть сверху. Сила в том, чтобы полностью принадлежать тебе. Без остатка. Иен глубоко вздохнул и посмотрел Микки прямо в глаза. — Трахни меня, Микки. Пожалуйста. Я хочу почувствовать тебя внутри. Я хочу, чтобы ты взял всё, что я тебе задолжал. Прямо сейчас. Микки замер, у него буквально отвисла челюсть. — Ты че, Галлагер... Ты серьезно? Ты же ненавидел это. Ты же орал каждый раз, когда я просто заикался... — Я был идиотом, — перебил его Иен. Он медленно повернулся к Микки спиной, наклоняясь и упираясь руками в матрас. Когда Иен приспустил белье, Микки почувствовал, как у него темнеет в глазах. Там, в тугом кольце мышц Галлагера, поблескивало основание черной силиконовой пробки. Иен подготовился заранее. Он носил её в себе, пока кормил Микки, пока мыл его в душе, терпеливо растягивая себя и дожидаясь этого момента. — Блять... Иен... — выдохнул Микки, и его голос сорвался на хрип. У него внутри всё перевернулось от этого зрелища. Видеть «Мистера Контроля», всегда такого жесткого и неприступного, в таком виде — это было сильнее любого наркотика. — Ты... ты всё это время... — Я хотел, чтобы тебе было легко, — прошептал Иен, оборачиваясь через плечо. Его лицо горело от смущения и желания. — Достань её, Мик. И замени собой. Я весь твой. Микки рванул к нему, его руки дрожали. Он обхватил Иена за бедра, притягивая к себе. Когда он медленно вытянул игрушку, Иен издал тихий, хриплый стон, который окончательно снес Микки крышу. Это был не просто секс. Это было окончательное перемирие. Микки входил в него медленно, почти благоговейно, чувствуя, как Иен подается назад, принимая его полностью, без остатка. В этот раз не было борьбы за власть. Было только двое парней из Саут-Сайда, которые наконец-то перестали воевать друг с другом и позволили себе просто любить — так грубо и честно, как умели только они. — Ты мой... — рычал Микки, впиваясь зубами в плечо Иена. — Мой, слышишь, рыжий ублюдок? — Твой... — выдыхал Иен, задыхаясь от удовольствия и облегчения. — Всегда... только твой. В ту ночь в их спальне не осталось тайн. Иен отдал Микки последнюю крепость своего контроля, а Микки в ответ отдал ему всю ту нежность, которую так долго прятал за матерными словами и кулаками. Следующий вечер выдался на удивление тихим. Иен вернулся со смены пораньше, и к приходу Микки в квартире уже царила уютная полутьма, нарушаемая только светом одной лампы в гостиной. Иен сидел на диване, поджидая его, и по его сосредоточенному лицу было видно, что он принял какое-то важное решение. Когда Микки, скинув куртку, подошел к нему, Иен взял его за руки и потянул на себя, заставляя сесть рядом. — Мик, нам нужно закрепить правила этой новой жизни, — начал Иен, глядя ему прямо в глаза. Его голос был твердым, но в нем больше не было того холодного металла, что раньше. — Я много думал ночью. О том годе, когда я мучил тебя своими амбициями, и о том, как чуть не потерял тебя навсегда. Микки напрягся, ожидая подвоха. — Галлагер, если ты опять про «жить отдельно» или «сделать перерыв», я клянусь, я выпрыгну в окно прямо сейчас. — Нет, — Иен слабо улыбнулся и крепче сжал его пальцы. — Наоборот. Я хочу отдать тебе всё. Вчерашнее... это было не разовой акцией ради прощения. Я решил, что больше не хочу бороться с тобой за власть. Я хочу быть твоим. Полностью. Иен глубоко вдохнул, словно прыгая со скалы. — С этого дня я всегда буду только снизу, Мик. Я больше не хочу быть сверху. Мне не нужен этот контроль, если ценой за него становится твоя боль. Я хочу, чтобы ты чувствовал, что ты владеешь мной, что ты — мой дом и мой хозяин. Микки застыл, хлопая глазами. Такого поворота от упрямого, армейского Галлагера он не ожидал. — Ты че... Совсем мозги растерял в своей больнице? Ты же Галлагер! Ты же скорее сдохнешь, чем позволишь кому-то командовать собой дольше пяти минут! — С тобой всё иначе, — Иен поднялся, увлекая Микки за собой в сторону спальни. — С тобой я не командую. С тобой я просто... дома. И если дом означает принадлежать тебе вот так — значит, так тому и быть. Он остановился у кровати и начал медленно расстегивать пуговицы на рубашке, не сводя с Микки тяжелого, преданного взгляда. — Ты больше никогда не будешь ждать вторника, Мик. И ты больше никогда не будешь сомневаться, чей я. Микки смотрел на него, и внутри у него всё переворачивалось от осознания того, какую жертву приносит этот гордый рыжий ублюдок. Это было его окончательное «прости», его клятва верности, написанная не словами, а готовностью отдаться полностью. — Ты псих, Иен, — прохрипел Микки, притягивая его к себе за пояс и впиваясь в его губы собственническим поцелуем. — Самый настоящий, больной на голову псих. Но ты — мой псих. В ту ночь Иен доказал, что его слова — не пустой звук. Он принимал Микки с такой покорностью и страстью, что у того кружилась голова. В каждом движении, в каждом выдохе Иена читалось: «Бери меня. Я твой. Навсегда». Саут-Сайд мог быть жестоким местом, но в этой комнате двое надломленных парней наконец-то нашли свой идеальный, пусть и вывернутый наизнанку, мир. Прошло два месяца их новой «идеальной» жизни. Иен был верен своему слову до фанатизма: он окружал Микки заботой, готовил завтраки и в постели каждый раз покорно ложился на спину, отдавая Микки полный контроль. Галлагер думал, что искупает вину, но он забыл одну простую вещь — Микки Милкович тоже был тем еще любителем подчиняться своему рыжему ублюдку. Микки честно пытался играть роль альфы. Ему нравилось властвовать над Иеном, видеть его покорность, но внутри него росла тихая, зудящая тоска по тем временам, когда Галлагер брал его жестко и бесцеремонно, заставляя забыть обо всем на свете. В один из вечеров Микки вернулся домой взвинченный. Вид Иена, который уже привычно расстегивал рубашку и с мягкой улыбкой опускался на кровать, готовясь «принадлежать», внезапно довел Микки до точки кипения. — Да хватит! — рявкнул Микки, отбрасывая куртку в угол. — Хватит строить из себя гребаную святошу, Галлагер! Иен замер, непонимающе хлопая глазами. — Мик, что не так? Я же... я же всё для тебя... — В том-то и дело! — Микки рванулся к комоду, выуживая оттуда пару крепких кожаных ремней. — Ты заделался в идеальные мальчики, а я соскучился по своему маньяку-парамедику! Я хочу, чтобы ты меня трахнул, Иен! Понимаешь ты, тупая твоя башка?! Иен попытался что-то возразить, но Микки не дал ему и слова вставить. Он повалил Иена на кровать, и прежде чем тот успел сообразить, что происходит, Микки ловко и быстро привязал его запястья к изголовью. — Эй! Мик, ты чего... Развяжи! Я же обещал, что я снизу... — Иен дернулся, но узлы были затянуты на совесть. — Помолчи, — прошипел Микки, нависая над ним. Его глаза лихорадочно блестели. — Ты думал, мне только сверху нравится? Я два месяца ждал, пока ты сам догадаешься, но ты слишком занят своим самопожертвованием. Так что теперь мы поиграем по-другому. Микки сорвал с себя одежду и, не давая Иену опомниться, сам оседлал его, направляя и насаживаясь на него резким, уверенным движением. Иен вскрикнул от неожиданности, его тело выгнулось дугой, а мышцы напряглись под путами. — О-о-ох, блять... — выдохнул Микки, закидывая голову назад. — Вот этого мне не хватало. Именно этого. Твоего веса, твоей силы... Микки начал двигаться на нем — рвано, жадно, задавая тот самый безумный темп Саут-Сайда. Иен, поначалу пытавшийся сопротивляться, быстро сдался. Его природа взяла верх: он видел, как Микки буквально расцветает под ним, как его лицо искажается от запредельного удовольствия, когда он сам управляет процессом, оставаясь при этом внизу. — Ты... сумасшедший, Микки... — прохрипел Иен, натягивая ремни так, что дерево кровати затрещало. Его зрачки расширились, заполняя всю радужку. — Ты же сам хотел... власть... — К черту власть! — Микки наклонился ниже, кусая Иена за плечо и пачкая его кожу соленым потом. — Я хочу тебя. Любого. И если ты не хочешь меня брать сам, я заберу тебя силой. Трахай меня, Иен! Двигайся, сука! Иен рычал, пытаясь высвободить руки, его тело работало на пределе, отвечая на каждый толчок Микки. Это была хаотичная, дикая смесь их старой страсти и новой близости. В этой позиции Микки чувствовал себя в полной безопасности — он сам «насаживался» на свой мир, на свою единственную опору. Когда всё закончилось, Микки обессиленно рухнул на грудь Иена, тяжело и хрипло дыша. Иен всё еще был привязан, его грудная клетка ходила ходуном. — Развяжи меня... — тихо попросил Иен через пару минут. Микки нехотя поднялся и распутал ремни. Иен тут же сгреб его в охапку, переворачивая и накрывая своим телом, тяжело придавливая к матрасу. — Значит, соскучился, да? — Иен посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде снова промелькнул тот самый опасный огонек, который Микки так любил. — Ладно, Милкович. Если ты хочешь войны — ты её получишь. Но больше не смей привязывать меня, если не хочешь, чтобы я использовал эти ремни на тебе. — Попробуй, Галлагер, — ухмыльнулся Микки, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я только за. Они лежали в темноте, переплетаясь конечностями, и оба понимали: их «идеальный» план по разделению ролей провалился. Они были слишком живыми, слишком сломанными и слишком зависимыми друг от друга, чтобы втиснуться в рамки «только сверху» или «только снизу». Им нужно было всё и сразу. И теперь они наконец-то были готовы это принять. Иен лежал на спине, восстанавливая дыхание, а Микки развалился рядом, закинув ногу на его бедра. В комнате пахло сексом, потом и тем самым особенным спокойствием, которое наступает только после хорошей бури. Микки повернул голову, глядя на Иена прищуренными, всё еще затуманенными глазами. — Короче, Галлагер, — прохрипел Микки, вытирая лоб ладонью. — Завязывай со своим этим «святым мучеником». Мне нахрен не сдался покорный раб, который только и ждет, когда я соизволю им воспользоваться. Иен приподнялся на локтях, внимательно слушая. На его запястьях всё еще краснели следы от ремней, но в глазах больше не было той виноватой тоски. — Я серьезно, — Микки ткнул пальцем ему в грудь. — Мы Саут-Сайд, а не гребаный институт благородных девиц. Мне нужно и то, и другое. Понял? Я хочу иметь тебя так, чтоб ты искры из глаз видел, но я, блять, соскучился по тому, как ты вбиваешь меня в этот матрас. Иен усмехнулся, и эта усмешка была первой по-настоящему живой и дерзкой за последние месяцы. — Значит, «и так, и так»? Ты уверен, Мик? А как же твое задетое самолюбие, когда я «командую»? — Перебьется моё самолюбие, — огрызнулся Микки, но тут же притянул Иена за затылок к себе. — Главное, чтоб ты был рядом. Настоящий ты, а не эта твоя картонная копия, которая боится лишний раз вздохнуть. Будем трахаться как пойдет: по настроению, по драке, по любви — мне плевать. Главное, чтоб вместе. Иен навис над ним, тяжело опираясь на руки, и в его взгляде снова проснулся тот самый «маньяк», которого Микки так не хватало. — Ладно, Милкович. Ты сам это сказал. Теперь не ной, когда я решу вспомнить свои армейские замашки. — Попробуй только не вспомни, — выдохнул Микки, притягивая его для злого, собственнического поцелуя. В ту ночь они наконец-то сожгли все свои искусственные правила. Больше не было «только сверху» или «только снизу», не было графиков и искупления вины. Остались только два парня, которые слишком долго воевали сами с собой. Теперь они были готовы брать друг от друга всё — и власть, и подчинение, и ту дикую, необузданную страсть, которая была их единственным спасением. Жизнь в их квартире перестала быть тихой и стерильной. Она снова стала громкой, грубой и абсолютно настоящей. Именно такой, какой она и должна была быть у Галлагера и Милковича. Пять лет спустя их квартира в Саут-Сайде уже не выглядела как стерильное временное убежище. Она обросла историей: потертый диван, который пережил сотни примирений, коллекция пустых пивных банок на балконе, которые Микки всё обещался выкинуть, и рамка с их единственным нормальным совместным фото, где оба выглядели злыми, но абсолютно счастливыми. Их отношения за эти пять лет выкристаллизовались в нечто прочное, как арматура. Шрамы на запястьях Микки побледнели, превратившись в тонкие белые нити, которые Иен до сих пор каждое утро целовал перед уходом на смену — уже не из вины, а как клятву. Микки вернулся со склада, который теперь фактически возглавлял. Он зашел в квартиру, бросил ключи и прислушался. Из кухни доносилось шипение масла — Иен жарил стейки. — Галлагер, если ты опять пересушил мясо, я скормлю его соседской собаке, — крикнул Микки, стягивая тяжелые ботинки. Иен вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. За эти годы он стал шире в плечах, в волосах появилась первая ранняя седина, но глаза горели всё тем же азартом. Он подошел к Микки, обхватил его за талию и притянул к себе, глубоко вдыхая запах машинного масла и табака. — Мясо идеальное, Мик. Как и я, — усмехнулся Иен, целуя его в макушку. Тот уговор «и так, и так», принятый пять лет назад, стал их негласной конституцией. Они научились чувствовать друг друга без слов. Это был вечер Иена. Он пришел со сложной смены, выжатый морально, и просто уткнулся лицом в колени Микки. И Микки, ворча и обзывая его «неженкой», трахал его медленно и нежно, давая Иену ту самую разрядку и возможность просто побыть ведомым. Воздух в квартире уже начал искрить. Микки видел это по тому, как Иен смотрел на него — хищно, прищурившись, чуть сжимая челюсти. После ужина Иен не дал Микки даже допить пиво. Он просто выхватил банку из его рук и поставил на стол. — Пошли, — коротко бросил он. В спальне Иен не ждал покорности. Он толкнул Микки к стене, прижимая своим весом, и его руки сразу нашли привычное место на горле Милковича — не сжимая, но напоминая о том, кто сейчас ведет партию. — Твоя очередь быть моей сучкой, Микки, — прошептал Иен, впиваясь в его губы злым, горячим поцелуем. — Ну попробуй, медбрат, — выдохнул Микки, выгибаясь навстречу. Они трахались так, будто завтра не существовало. Это была смесь ярости, власти и глубокой, выстраданной годами привязанности. Иен брал его грубо, вбивая в матрас, заставляя Микки хрипеть и кусать подушки, а через час они менялись ролями, и уже Микки доминировал, заставляя Иена выть от удовольствия под своим напором. Позже, когда они лежали в темноте, сплетясь ногами и деля одну сигарету на двоих, Микки пустил кольцо дыма в потолок. — Пять лет, Галлагер. Ты всё еще здесь. Иен повернулся на бок, кладя руку на грудь Микки, прямо над сердцем, которое билось ровно и сильно. — Я никуда не уйду, Мик. Даже если ты сам меня выгонишь. — Попробуй только уйди, — буркнул Микки, притягивая его ближе. — Я тебя из-под земли достану и еще раз порежусь, чисто чтоб тебе жизнь медом не казалась. Иен рассмеялся и крепче прижал его к себе. Они были двумя поломанными деталями, которые за пять лет притерлись друг к другу так плотно, что никакой Саут-Сайд, никакая болезнь и никакая гордость больше не могли их разъединить. Они были Галлавич — и это было навсегда. День рождения Кэссиди в доме Галлагеров — это всегда был рецепт для катастрофы, приправленный дешевым пивом и истериками. Пять лет назад её закидоны казались забавными только Липу (и то через раз), но сегодня градус безумия зашкаливал. Весь дом был перевернут вверх дном. Кэссиди, одетая в какое-то безумно дорогое платье, которое она явно стащила из бутика или купила на последние деньги Липа, стояла посреди гостиной и орала на Дебби, потому что торт был «недостаточно розовым». — Это не розовый, это цвет свиных кишок! — визжала она, размахивая бокалом шампанского. — Лип! Скажи ей! Ты обещал мне идеальный день! Лип, который за эти годы отрастил дзен размером с Чикаго, просто молча подливал себе виски, стараясь не смотреть в сторону эпицентра взрыва. Когда Иен и Микки зашли в дом, они сразу поняли, что попали в ад. Микки замер на пороге, скептически оглядывая кучу конфетти и рыдающую именинницу. Микки: «Галлагер, если она на меня хоть каплю этого розового дерьма капнет, я её в этом торте и утоплю. Мне плевать, что Лип в неё втюрился». Иен: «Просто не дыши на неё, Мик. И не трогай виски, это для Фрэнка припасено». Микки подошел к столу, сгреб горсть закусок и, проходя мимо Кэссиди, которая как раз собиралась зайти на новый виток истерики, просто сунул ей в руку пачку сигарет. — На, покури и завали, — буркнул он. — Ты орешь громче, чем сирена моей старой патрульки. Кэссиди замерла от такой наглости, но почему-то послушно замолчала, подозрительно глядя на Микки. Ближе к ночи, когда Фрэнк уже спал под столом, а Кэссиди наконец-то вырубилась на диване, обнимая пустую бутылку, Лип, Иен и Микки выбрались на задний двор. — Как ты её терпишь, бро? — спросил Иен, передавая Липу сигарету. — Она... живая, — Лип горько усмехнулся. — Как и все мы. Немного сломанная, немного поехавшая. В Саут-Сайде других не держат. Микки, привалившийся к забору, посмотрел на Иена. Пять лет назад они сами были такими же — на грани, с ножами за спиной и кровью на руках. Видеть этот домашний хаос было странно. Это напоминало им, как далеко они ушли от той точки, где всё могло закончиться в ванне. — Пошли домой, Галлагер, — негромко сказал Микки, толкая Иена плечом. — У меня от этого розового цвета уже глаза кровоточат. — Пошли, — согласился Иен, крепко сжимая ладонь Микки. — Лип, удачи. Если она ночью начнет вызывать демонов — не звони нам. Они уходили, оставляя шумный дом Галлагеров позади. Впереди была их тихая квартира, где не было места истерикам Кэссиди — только их собственный, проверенный временем и шрамами, мир. Микки чувствовал тепло руки Иена и понимал: пускай Галлагеры празднуют что хотят, его главный праздник случается каждый раз, когда этот рыжий ублюдок просто возвращается домой. Спокойная жизнь «Галлавичей» дала трещину в обычный вечер четверга, когда в баре «Алиби» появился парень по имени Калеб. Высокий, подтянутый, с армейской выправкой и белозубой улыбкой, от которой у Микки сразу зачесались кулаки. — Галлагер! Неужели это ты, рыжая твоя морда? — прогремел Калеб на весь бар, зажимая Иена в медвежьих объятиях. Иен, обычно сдержанный, просиял так, будто выиграл в лотерею. — Калеб! Блять, сколько лет! Ты как здесь? Микки, сидевший за стойкой с банкой пива, медленно повернул голову. Его глаза сузились до тонких щелок. Он видел, как этот «солдат удачи» хлопает Иена по плечу, как они смеются над какими-то шутками про учебку, и как Иен — его Иен — выглядит непривычно оживленным. Весь вечер Микки сидел в тени, мрачно потягивая пойло и наблюдая, как Калеб распускает хвост. Калеб то и дело трогал Иена за локоть или плечо. «А помнишь ту ночь в форте Блисс?» — после этой фразы Микки едва не раздавил банку в руке. Иен, увлеченный рассказом о старых друзьях, на десять минут просто забыл, что Микки сидит рядом. — Слышь, Кэптен Америка, — подал голос Микки, наконец вклиниваясь в разговор. Он подошел к ним, засунув руки в карманы кожанки, и встал так близко к Иену, что их плечи соприкоснулись. — Ты тут проездом или собираешься занять место у параши? Калеб окинул Микки оценивающим взглядом и усмехнулся. — А это, значит, тот самый Микки? Иен рассказывал, что у тебя крутой нрав. — Иен много че рассказывает, — процедил Микки. — Но он забыл упомянуть, что я не люблю, когда в моем районе околачиваются посторонние. Когда они вернулись в квартиру, Микки так громко хлопнул дверью, что штукатурка посыпалась. Он швырнул куртку на диван и начал мерить комнату шагами. — Мик, ты чего взъелся? Это просто старый друг по службе, — Иен пытался сохранять спокойствие, хотя его забавляла эта вспышка собственничества. — «Старый друг»? Он на тебя смотрел так, будто хотел прямо там, за стойкой, провести инспекцию твоей формы! — заорал Микки, разворачиваясь к Иену. — «О-о-о, Иен, ты так подкачался!», «О-о-о, Иен, помнишь, как мы в душевой ржали!». Ты серьезно?! Иен подошел ближе, преграждая Микки путь. — Ты ревнуешь, Милкович? После пяти лет? — Я не ревную, я констатирую факт! — Микки ткнул пальцем в грудь Иена. — Ты мой. И если этот служивый еще раз положит на тебя свою лапу, я ему эту лапу засуну туда, где солнце не светит. Понял? Иен внезапно схватил его за запястья и прижал к стене. Сила Галлагера всегда действовала на Микки отрезвляюще. — Посмотри на меня, — приказал Иен. — Калеб — это прошлое. Армейское, мертвое прошлое. А ты — это мое всё. Ты вытащил меня из ада, ты был со мной в больнице, ты терпишь моих безумных родственников. Думаешь, какой-то парень в камуфляже может это изменить? Микки тяжело дышал, глядя в честные, пронзительные глаза Иена. Его злость начала медленно таять, сменяясь привычным жгучим желанием. — Мне плевать на его камуфляж, — прошептал Микки, подаваясь вперед. — Просто напомни мне сейчас, чей ты на самом деле. Чтобы я завтра не пошел и не пристрелил его. Иен усмехнулся, подхватывая Микки под бедра и прижимая к стене еще крепче. — С удовольствием, Микки. Буду напоминать тебе об этом всю ночь. Чтобы к утру ты даже свое имя забыл, не то что его. В эту ночь Иен был особенно напорист, доказывая делом, что никакие армейские друзья не сравнятся с тем, что было между ними. А Микки, принимая его власть, наконец успокоился: Саут-Сайд всё еще принадлежал им, и никто не смел претендовать на его рыжего Галлагера. Если появление Калеба было искрой, то возвращение Светланы в «Алиби» стало для Иена настоящим лесным пожаром. Она возникла на пороге бара как всегда — в обтягивающем платье, с ледяным взглядом и той самой аурой женщины, которая знает о Микки Милковиче больше, чем кто-либо другой. — Привет, Микки. Соскучился по настоящей русской женщине? — её голос прозвучал как хруст ломающегося льда. Микки поперхнулся пивом. Иен, стоявший рядом у стойки, почувствовал, как внутри всё напряглось. Он помнил всё: и фиктивный брак, и Явочку, и то, как Светлана когда-то была единственным человеком, имевшим законные права на Микки. Светлана не стала ходить вокруг да около. Она подошла к Микки, бесцеремонно взяла его стакан и отпила, глядя ему прямо в глаза. — Ты всё еще носишь эту дешевую куртку? Я думала, ты стал серьезным человеком, — она перевела взгляд на Иена. — О, и рыжий всё еще здесь. Ты очень терпеливый, Галлагер. Или очень глупый. Иен почувствовал, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. — Я здесь, потому что это моё место, Светлана. И мой муж. А ты здесь зачем? Закончились деньги от стриптиза? Микки, чувствуя, как воздух вокруг электризуется, попытался вставить слово: — Слышь, Света, ты это... завязывай. У нас тут всё спокойно было, пока ты не приперлась. — Спокойно? — она усмехнулась, кладя руку Микки на плечо и поправляя ему воротник. — Ты выглядишь скучно, Микки. Раньше в твоих глазах была кровь, а теперь — только домашний уют. Дома Иен не стал кричать. Он молча швырнул ключи и начал стягивать форму, делая это слишком резко. Микки зашел следом, чувствуя, что назревает буря. — Галлагер, ну ты че? Это же Света! Она просто любит почесать языком и позлить людей. Ты же знаешь, у нас с ней ничего... — Я знаю, что она касалась тебя так, будто имеет на это право! — Иен резко развернулся, его глаза потемнели. — Я видел, как она на тебя смотрела. Она знает твои привычки, она знает, как тебя бесить, и она напоминает мне о временах, когда меня не было рядом! Микки подошел вплотную, ухмыляясь своей фирменной кривой улыбкой. — О-о-о, так это ревность? Настоящая, галлагеровская? Ты серьезно боишься, что я променяю тебя на русскую мегеру, которая пыталась нас прирезать? — Я не боюсь, я в бешенстве! — Иен схватил Микки за грудки, встряхивая. — Она думает, что она — часть твоего прошлого, которую нельзя вычеркнуть. А я хочу, чтобы она знала: ты — мой. Весь. С головы до пят. И никакого прошлого больше не существует. Иен толкнул Микки на кровать, нависая сверху. В его движениях была та самая собственническая агрессия, которую Микки обожал провоцировать. — Ты мой, Милкович. Слышишь? Только мой. И если она еще раз к тебе прикоснется — я за себя не ручаюсь. Микки обхватил его шею руками, притягивая ниже. — Ну так докажи это, Галлагер. Покажи мне, что никакая Света и близко не стоит с тем, что ты можешь со мной сделать. Перекрой её духи своим запахом. Прямо сейчас. Иен не заставил себя ждать. Он брал Микки с такой неистовой страстью, словно пытался физически выжечь любое напоминание о Светлане из памяти и тела Микки. Это была ночь утверждения прав — жесткая, громкая и абсолютно честная. В Саут-Сайде за своё нужно было драться, и Иен Галлагер в очередной раз доказал, что своего Милковича он не отдаст ни прошлому, ни будущему. Эпилог Прошло еще несколько лет. Саут-Сайд менялся: старые заводы сносили, на месте трущоб строили модные кофейни, но дом на пересечении улиц, где жили Галлагер и Милкович, казался заговоренным. Время здесь текло иначе, подчиняясь только их собственному ритму. Они сидели на ступенях своего дома — того самого, который когда-то чуть не стал их склепом, а теперь был крепостью. Микки курил, глядя на оранжевое закатное солнце, запутавшееся в проводах железной дороги. Иен сидел рядом, привалившись плечом к его боку, и лениво листал какую-то медицинскую статью на планшете. На запястье Микки блеснули старые шрамы, но теперь они не вызывали боли. Они были как татуировки с поля боя — напоминание о том, что они выжили. — Слышь, Галлагер, — Микки выпустил струю дыма. — Помнишь ту херню со вторниками? Иен замер, а потом тихо рассмеялся, качая головой. — Не напоминай. Я был тем еще придурком. Думал, что контролирую хаос, а на самом деле просто медленно нас убивал. — Ты был заносчивым рыжим ублюдком, — подтвердил Микки, толкая его плечом. — Но зато теперь ты мой личный заносчивый ублюдок. Без графика и выходных. Их жизнь больше не была постоянной войной. Конечно, они всё еще орали друг на друга так, что соседи вызывали полицию, и иногда их примирения заканчивались сломанной мебелью. Но за всем этим стояло абсолютное, непоколебимое знание: ни один из них больше не уйдет. Иен: Нашел баланс. Он всё так же работал на скорой, но теперь он возвращался домой не для того, чтобы «властвовать», а чтобы быть собой. Микки: Стал тем якорем, который удерживал Иена на плаву в самые темные дни его болезни. Он научился распознавать малейшую тень в глазах Иена и гасить её раньше, чем она превращалась в пожар. Иен отложил планшет, перехватил руку Микки и переплел их пальцы. Он поднес ладонь Микки к губам и поцеловал костяшки, испачканные в мазуте — следы очередного дня на складе. — Мы справились, Мик, — тихо сказал Иен. — Несмотря на всё дерьмо, на больницы, на Светлан и армейских дружков. Мы всё еще здесь. Микки посмотрел на него — нежно, насколько вообще был способен Милкович. В его взгляде больше не было того загнанного зверя, который вскрывал вены от одиночества. Там была тишина человека, который наконец-то нашел своё место. — Куда б мы делись, — ворчливо ответил Микки, прижимаясь лбом к плечу Иена. — Ты слишком много жрешь, чтобы я отпустил тебя к кому-то другому. Перевела бы продукты зря. Он закрыл глаза, вдыхая запах Иена — смесь антисептика, мыла и того самого «галлагеровского» упрямства. Над Саут-Сайдом опустилась ночь, укрывая их дом прохладой. Они прошли через ад, чтобы построить свой собственный рай на обломках старой жизни. И этот рай, пахнущий виски и дешевым табаком, был для них самым прекрасным местом на земле. Галлавич. Навсегда. Без условий.