Омут

      Чертов телефон на краю стола надрывался уже битый час, и никто его не трогал. Двадцать три пропущенных вызова, и я уверен — это не предел. Я стоял на кухне, смотрел на треклятый телефон и хотел выкинуть его в окно, чтобы больше никогда не слышать вибрации и не видеть подписи контакта.              В квартире был стойкий запах пороха, крови, пота и одеколона. Гогот из мужских голосов заполнял все комнаты, шорох пакетов и хрипы рации дополняли его, а потом телефон на краю кухонного стола вновь зазвонил, а на экране высветилось привычное «Папуля <3».              Твоя дочь мертва, папуля. Убита, истерзана. Лежит в соседней комнате в луже крови. Голая, с размазанной тушью и разбитой головой. А ты все звонишь и надеешься на ответ. Что вот еще один звонок, и доча точно подойдет. Услышит, проснется, найдет телефон и ответит, а ты спокойно выдохнешь и отчитаешь ее за то, что она не держит телефон рядом с собой. Ты ведь так сильно за нее переживаешь, верно, папа? Но никто тебе не ответит. А ты даже этого не знаешь, надеешься на лучшее. Переживаешь и молишься, что все хорошо. Звонишь. Из раза в раз. Из раза в раз, сука.              «Бзз-бзз». Меня трясет изнутри.              «Бзз-бзз». Ничего не будет хорошо.              Что-то мне остоебала эта служба.              Мне осточертел этот звонящий телефон, на звонок которого никто не в праве ответить, и понимание, что отец убитой, которым являюсь и я, звонит и переживает, надеясь на лучшее и не подозревая, что будет худшее. Осточертела бессонница из-за перенапряжения и постоянного стресса. Меня заебало все вокруг, а я, вместо того чтобы покончить с этим, живу на инерции, которая толкает меня со времен суворовского. Нужна служба, нужно хоть что-то на нее похожее.              Я настолько заебся от всего этого, что почти не ощущаю себя живым. Не зря я когда-то завалил один из этапов отбора в ФСБ. Мужики явно увидели, что я не смогу вынести той нагрузки, которая ждала меня. Я давно на краю. И кому спасибо сказать, что после ОМОНа меня взяли в СОБР? Рано я радовался, когда вернулся на службу. Теперь она окончательно убила во мне человека. То, что я делал и видел в ОМОНе, не сравнится с тем, что я делал и видел в СОБРе. И то, что я видел и делал в СОБРе, не сравнится с тем, что я видел и делал в Чечне. Во мне нет ни злости, ни жалости, ни сострадания. Только холодное и серое безразличие ко всему, что я видел и делал. К детским и взрослым трупам, к истерикам матерей и слезам детей.              Что-то, конечно, умирает на службе. Все живое и трагическое становится декорацией, не заслуживающей внимания и сопереживания. У нас есть своя работа, и делаем мы ее хорошо, а об остальном должны заботиться другие. Вся эта грязь и гниль общества сидит у меня в печенках слишком долго, чтобы продолжать что-то испытывать. Все скорее кололо в грудь раздражением и усталостью.              Что-то похожее на смех рвалось из меня, хотя ничего похожего на счастье и веселье я не испытывал. И когда что-то неприятное, как презрительный смешок, вырвалось из моего рта, толкнув басом в грудь, взгляд одной пары глаз в отверстиях балаклавы равнодушно поднялся на меня.              Как же заебало, блядь. И на вызов не мы, а ОМОН должен был ехать. Какого хуя…              Пальцы, державшие автомат за ремень, ослабли, и оружие чуть не брякнуло дулом о линолеум кухни. В последний момент я успел сжать пальцы в кулак, ловя ремень, а потом подтянул его и, схватив автомат за цевье, повесил себе на грудь. Потер кулаком в кожаной перчатке без пальцев глаз через дырку в балаклаве и тяжело, устало вздохнул. Хотелось курить. Жаль, сигарет с собой не было.              Этот кровавый день забудется, как и сотни других в моей жизни. Канет в омуте грязной памяти и выползать будет только по ночам яркими воспоминаниями, слепленными в один бесформенный, но яркий кошмар.              Лучшая работа в мире? Ага…              Домой я вернулся почти в полночь. Еще надо погулять с собакой, съесть что-нибудь, а то в желудке с утра пусто, и сходить в нормальный душ, потому что до этого я пытался смыть с себя пот холодной водой. Я стоял и ждал лифт вонючим, уставшим и почти что злым от всей тяжести и злости, которую я ощущал на плечах. Дверь в подъезд пикнула, оповещая меня, что вошел кто-то еще. Я позвенел в руках связкой ключей. Крутил их за кольцо на пальце и увидел краем глаза, как со мной рядом встала русая девушка. Соседка. Я ее узнал. Часто видел до этого. Поэтому, когда мы вошли в лифт, я даже не спросил, какой ей нужен этаж. Нажал на нужный нам двоим и кинул на нее быстрый взгляд скорее из-за простого любопытства, чем из-за какого-то личного интереса. Она была уставшей и чем-то явно загруженной. Волосы были спутаны от ветра, а руки сцеплены на груди. Нервно грызла красную, уже распухшую от ее зубов нижнюю губу и обеспокоенным взглядом серо-зеленых глаз прожигала кабину лифта под ногами. Мне неинтересно, почему она так поздно возвращалась домой. Мне также неинтересно, почему в ее квартире последние две недели не утихали ссоры и почему в них главенствует мужской голос, ведь в их семье вроде как нет мужчин. Даже когда мы вышли из лифта и разошлись каждый к своей квартире, которые были самыми ближайшими друг к другу, я не испытал никакого желания попросить ее быть тише ночью. А когда она быстро скрылась за дверью, и я услышал громкий и злобный крик мужчины, а потом девушки, я не испытал никакого желания вмешаться. Я силовик, но настолько выгоревший, что даже если под моим носом произойдет какое-то бытовое убийство, мне не будет до этого дела. Я не буду считать себя виноватым.              Мне чисто и по-человечески поебать на нее и ее семью. Будет вызов в эту квартиру — приеду. Да и кого я обманываю? Приедут сюда простые менты и тогда, когда будет поздно.              Я погулял с собакой, поел, помылся и лег, чтобы, возможно, поспать. И все для того, чтобы через выходной, который я провел в домашних делах, все повторилось… А еще после сложного дня мне нужно было встретиться с сыном. То есть мне надо было где-то найти силы и настроение на ребенка, что очень сложно. Когда ты полдня носишь форму, а в руках оружие, когда у тебя вызов и ты кладешь людей ебалом в пол, при этом пачкая его их кровью, переключиться на бытовой или семейный лад порой очень сложно. Особенно когда устаешь и от службы, и от жизни вне ее.              Егорку я люблю, насколько могу. Мы плохо друг друга знаем из-за редких встреч, но вот уже двенадцать лет я все делаю, чтобы он не забывал обо мне и всегда видел во мне отца. Все же терять семью и понимать, что произошло это в какой-то степени по моей вине, сложно. К тому же у меня сын. Любому сыну нужен отец. Я уже замечаю, что он растет более мягким, чем должен быть пацан его лет. Всегда за мамку прячется, ее слушается, а как проблемы или опасность, так сопли на кулак наматывает. Не хватает ему уверенности и силы. Я все делаю, чтобы было иначе, но мать он любит и уважает больше меня, чтобы слушать. К моему сожалению.              — Здаров, салага, — приобнял я сына, когда он подошел ко мне на улице в назначенном месте.              — У него появилась аллергия на молоко. Так что ничего молочного, — сразу затарахтела моя бывшая, не успел я даже взглянуть на нее. — Еще у него не сделана алгебра и литература. Проследи за уроками, а не как обычно… И чтобы завтра в одиннадцать он был дома, понятно?              Я поднял уставший взгляд на бывшую и молча кивнул. С таким ее тоном даже говорить не хотелось. Хотя, наверное, при сыне нужно быть более настойчивым и уверенным в себе. Не зря он считает, что мамка главнее и сильнее меня, ведь я сам всегда перед ней молчу и всегда выполняю то, что она говорит. Но знал бы Егор, что будет, если я вдруг начну высказывать свое мнение. И ведь я высказываю, когда его рядом нет. Слушаю все говно, которым меня поливают, даю свою порцию и мы расходимся. Вот зачем это выслушивать ребенку?              — И держи свою собаку от него подальше, Антон. На шерсть у него тоже аллергия начинается.              — Ир, не борщи, а… — выдавил я из себя раздраженно и то потому, что после службы раздражения во мне больше, чем здравого смысла. То, что сейчас начнется истерика, я не думал. То, что Егор будет свидетелем, тоже. Просто надоело это все. И когда все стало таким? Она возненавидела меня с тех самых пор, как я ударил ее? Поэтому спускает на меня собак каждый раз, когда я в поле ее зрения? Ведь не было почти ни одного дня, когда мы нормально общались. Или она просто расстроена, что мы вместе больше быть не можем? Так я пытался все восстановить. Долго пытался… Но, может, и правильно, что удар не простила. — Все нормально будет, — успокоил ее на выдохе и выдал что-то похожее на добродушную улыбку.              — Надеюсь… — так же устало выдохнула Ира и посмотрела на нашего сына, который стоял подле меня. — Егор… — продолжала она, не сводя с него взгляда, — сам следи за собой, ага?              — Ладно… — протянул он недовольно, осматривая улицу.              Ноябрь был на удивление теплым…              Когда бывшая оставила нас, я толкнул сына к машине, а по пути домой спрашивал у него про школу и как там дома обстоят дела. Егор отвечал вполне себе открыто, но я слышал, как пару раз он запнулся и перевел разговор в другое русло, видимо, не желая углубляться в проблему, о которой даже начинал говорить. Будто или мне не доверял, или не считал, что это проблема. А мне, как отцу, было интересно. Может, батя я говеный, но я хотя бы стараюсь быть лучше. Я много не умею, много не знаю, чаще всего занят, но, блядь, я пытаюсь сделать из него мужика! Помочь делом, словом, стать ему опорой, подбодрить. Я все это делаю, только он будто не хочет или стесняется это принять. Боится меня, что ли… Или ему мать лапши на уши повесила, что я страшный человек, раз в милиции служу? Она ведь может. После того случая и пощечины она к нам, бывалым, относится с негативом. И я не знаю, сказала ли она ему про удар. Почему мы не вместе.              — Так ты не сказал, что там с одноклассниками-то? Нафиг они тебе форму спрятали? — вернулся я к тронутой Егором теме, все же желая разобраться в проблеме, потому что для него это проблема. Я в голосе слышал. — Ты ее нашел в итоге?              Егор отвернулся к окну и начал кусать нижнюю пухлую губу. Губами он в Иру пошел, у меня тонкие. Он во многом в нее вошел. У меня волосы черные, у него светло-русые, у меня лицо хер пойми какое, а у него круглое, красивое. Симпатичный пацан, в общем. Не в меня… И я не хочу сразу наседать со школой. Дал ему время подумать, может, даже придумать ответ, а сам пока спокойно вел машину, за знаками и обстановкой на дороге следил и вспоминал, что у меня дома из еды вообще есть. Я вроде успел в выходной кастрюлю супа сварить, но Егор рассольник не очень жалует. Еще пельмени есть. Он их всегда за обе щеки уминает. Еще надо было бы машиной заняться. Эту «Ауди» продать и купить что-то попроще. Может, «Ниву» себе возьму, чтобы иметь возможность с дорог съезжать. Перед кем крутыми тачками выебываться?              — Нашел, — буркнул сын.              Я затормозил возле дома и быстро начал искать глазами свободное место для парковки. Ответ Егора услышал, но, пока паркуюсь, не решаюсь на него отвечать. Зато уже на улице, когда мы оба вышли, я вновь вернулся к этой теме.              — И где нашел?              Егор молчал как партизан.              — Егор.              — Какая разница.              Я так, блядь, и знал. Что-то похожее на злость ударило меня в голову, но я быстро и точно убил это. После службы только этого не хватало. Рядом с сыном нельзя злиться. Рядом с Егором надо быть мягче. Главное — не забывать этого. И так последние силы уходят на то, чтобы не материться. Виделись бы мы чаще, я бы меньше сил на это тратил, привычка бы выработалась, а так… Постоянно одергивать себя, постоянно о чем-то напоминать, заставлять себя. Но и он уже не совсем маленький. Двенадцать все же. Зато ведет себя так, будто ему восемь… Что за еб…              — На полу, надеюсь, рядом с дверью… — сказал я тихо, пока поднимался по лесенке от подъезда к лифту на первом этаже. Спасибо другу, который уехал в Питер, что я могу пока в городе жить, а то бы ебнулся с сыном в поселок к себе ездить. Всяко легче и удобнее в городе. И Егор рыбок его любит.              — В мусорке, где…              Я вздохнул, ожидая, пока приедет лифт. Уебки. Какие же дети уебки.              — Мама знает?              — Нет…              Вот она, маленькая и глупая победа. Этому очень глупо радоваться, ведь ребенок не сказал о проблеме матери, но все же…              — За что спрятали? — продолжил я свой допрос. Может, стоило бы притормозить, но привычка со службы не отпускала. В конце концов, причина тоже могла быть. Вдруг он сам накосячил?              — Да ни за что, — дернул он плечом и ступил в лифт.              Я вошел следом. В лифте молчу, думаю, что делать с этим разговором, как быть, как не потерять его доверие и как помочь. И уже на этаже понял, какой я жалкий. Не знаю точно, как помочь собственному сыну в этой ситуации. Хотелось просто прижать каждого, кто его обижает, и дать хорошего леща, несмотря на их возраст. Адекватно ли это? Наверное, нет. Волнует ли меня моя адекватность? Точно нет.              — Ну как это ни за что, — сказал я уже почти на этаже. — Либо они гондоны, — уже не стесняюсь я в выражениях, — либо ты что-то сделал.              Егор сопел, смотря на двери лифта, и отвечать не торопился. И уже когда двери начали открываться, обернулся ко мне и почти виновато посмотрел в глаза.              — Они гондоны.              Уебки, да. И с этим я разберусь. И с Ирой поговорю, и с Егором, и, если надо, с каждым из класса. Специально в форме приду, чтобы мелких пидарасов перепугать. Дети, взрослые, мне на всех до пизды. Не понимаю, почему все думают иначе. Что я мягкий и заботливый. Это не так. Есть маленький круг очень дорогих мне людей, которых я не хочу трогать, и на этом хватит.              Пока я пытался выцепить из тяжелой, большой связки ключей нужный, мы стояли возле квартиры в тишине. Только изредка из соседней комнаты слышались приглушенные голоса, на которые ни я, ни Егор не обращали внимания. Но чем громче они становились, тем сложнее было не вникать в происходящее. И стоило мне найти нужный ключ и сунуть его в замочную скважину, как дверь соседской квартиры резко открылась, выплевывая из себя девушку, которая, будучи босоногой, удерживала в руках летние кеды.              — Да пошел ты на хуй! — крикнула она в квартиру, чуть ли не срывая горло. Так, что услышать это должны были минимум еще два этажа. Егор подошел ближе ко мне, и я волком посмотрел на бешеную девушку, которая, кстати, виновато посмотрела на меня, увидев ребенка. И потом быстро, глотая слезы, босиком побежала по лестнице вниз. Я скучаю по временам, когда у них в квартире не было нового сожителя в лице какого-то там мужчины. Было спокойнее. И днем, и ночью. Егору о вреде матерных слов решил не говорить. Не такой уж от них и большой вред. Все равно, несмотря на наше воспитание понаберется этого говна во время учебы. И я уверен, что он знает достаточно.              Егорка по поводу сцены ничего не говорил. Зашел в квартиру, скинул с себя рюкзак, разделся и молча пошел мыть руки, после чего двинул в комнату и сел перед аквариумом, начиная разговаривать с рыбками. Иногда мне кажется, что он немного недоразвитый. Ему уже двенадцать, но ведет он себя немного, как бы это помягче, тупо. С Ирой говорить бесполезно, она любую критику сына в штыки принимает, я без нее тоже не рискую его по врачам таскать. Говорю себе, что дело в воспитании, и пытаюсь это исправить. Все. Власти над сыном у меня не так много, к лучшему, наверное. Со своею службою я все равно ничего хорошего ему дать не смогу, если бы мы жили вместе. Уже дал один раз. По лицу Ире. Что было бы, если бы мы тогда остались вместе? Если бы она вытерпела этот удар? А что, если бы я ребенка начал бить? Даже если бы я не бил его, я слишком часто на службе пропадал. Был перерыв после провала с ФСБ, но теперь я все равно в строю. Не могу иначе. Болею я. Как матерого зека тянет к режиму, так меня тянет на службу. И чем сложнее, тем будто бы лучше.              Жаль, я сильно начал от нее уставать. Прям чувствую, что что-то не так, и это очень тяжело. Я без нее не смогу. И на ней мне становится все тяжелее. Старость, что ли, накатывает?              Про случай с формой на физкультуру Егор больше не стал говорить. В себе закрылся. Молча ел рассольник с хлебом, молча потом съел пельмени и пошел делать уроки. Завтра у них вроде как какой-то день толерантности или что-то в этом роде, и Ира разрешила ему не ходить. Но уроки на сегодня сделать сказала. Я не лез. Ей виднее, что и как ему там делать. У нас была договоренность по поводу школьного воспитания, и я с ней почти что согласен.              Пока Егор самостоятельно делал домашнее задание, я молча сидел на диване в гостиной и смотрел на аквариум, поглаживая по голове подсевшую ко мне собаку. Рысь, как и я, скучала по охоте, и вместо нее я ничего не мог ей предложить. Раньше у нее хоть были долгие прогулки в лесу и своя территория, по которой можно было бегать, а теперь четыре стены и прогулка на поводке по двадцать минут. Не это нужно лайке. К тому же рабочей. Зато мне удобно. Все в шаговой доступности, не надо десятки километров наматывать, чтобы от поселка до города доехать, вставать ни свет ни заря, ухаживать за домом в два этажа и территорией. Пусть квартира не моя, но все удобно. И спустя год я чувствую себя тут как дома уже. Плачу за нее, убираюсь, чиню что-то. Я за время жизни в доме даже забыл, каково это, в квартире жить. А это, оказывается, удобно. С парковкой вот только иногда проблемы. То ремонт, то перекрыто что-то…              Когда на телефон пришло смс, я неторопливо взял его в руку. Имя контакта «Миха Самсонов» заставило меня замереть на долгие минуты. От него ни слуху ни духу уже полгода. Это его квартира, его рыбки, а приехал за год он один раз на пару дней, и то спустя месяц отбытия в Питер. Забыл что-то важное. Написал зато вот целых три раза за год, ух ты. И чего он теперь хочет? Ни созвона, ничего. Всегда смски. От Сани что ли научился, мелкого своего? Я вот люблю все решать голосом. Звонить, встречаться.              Быстро разблокировав телефон, я открыл смс и прочитал:       «Мы будем 21 ноября жди нас. Приедем дня на три может. Ты как на это?»              Как я на это… Ну, во-первых, я могу в этот день быть на службе. Миша о том, что я вновь служу, еще ничего не знает, я почему-то не говорю об этом. Во-вторых, «мы». Его пацана я не очень жалую. Не потому, что он плохой, а потому, что он глупый. Хотя можно ли винить молодых и неопытных в глупости? Сам таким был. К тому же, влюбленность и даже любовь срывает крышу, и многие вещи кажутся нормальными. Начинается самообман, оправдания партнера и мысли, что со мной человек будет другим или я выдержу. Но он столько раз обжигался об Мишу, что даже тупой бы понял, что это не его человек. Но нет, Саша все терпит и другим врет, что у них все хорошо. Если дело касается их странных и больных отношений, то я склонен верить словам Миши. И вообще, мне плевать, что там у них.              Хотя я сам себя обманываю, думая и говоря, что мне нет до их отношений дела. Есть. Еще какое. И это уже в-третьих, которые я не озвучу ни себе, ни другим. Хватит.              «Привет. Я не против. Только я на службу вышел, в этот день могу задержаться или не прийти».              Я отправил ответ и нервно начал думать, как быть и что делать. Давно я старого друга не видел. Как он там? Он сам еще служит в ОМОНе или ушел уже? Последний раз жаловался, что ему не нравится там. Именно в Питере. На голову свою больную жаловался, на Сашу.              Ладно, я совру, если скажу, что не хочу его видеть. Нагло совру. Я бы очень хотел, чтобы он приехал. Я… соскучился по этому самодуру.              «Ого мои поздравления Тохыч. Приеду попиздим от души. Даже на часик увидим тебя и заебись будет»              Я скромно улыбнулся и вновь начал гладить собаку, чтобы успокоить свое чуть взвинченное состояние. Три дня. Надеюсь, график позволит в один из дней посидеть ночью с Мишей и поговорить по душам, как мы раньше делали, когда у меня не было ни работы, ничего. А он, спасаясь от своих новых отношений с парнем и проблем в них, приезжал ко мне в дом, и мы сидели, пили и говорили. То есть я выслушивал друга и товарища, и иногда говорил, что можно было бы сделать, чтобы проблема ушла или была не такой острой. Я не психолог и не врач, чтобы советы давать, но от меня ждали помощи и слов. И я не мог молчать, когда в этом нуждались. Если его ждут — свое мнение высказываю.              Следующим мне позвонил отец. Последнее время он звонил редко, поэтому я сразу подумал, что что-то случилось.              — Да? — сказал я, прижимая телефон к уху. Рысь убрала голову от моих ног и, услышав какой-то шум из комнаты, где был Егор, пошла к нему. Про аллергию на шерсть я не верил. Ире просто не нравится моя собака.              — Привет, Тош. Как твои дела? Как служба? — заскрипел отец, и я слабо улыбнулся, радуясь слышать родной голос.              — Все путем, бать, — сказал, соврав. Ни к чему старика беспокоить. — У тебя там как? Еще держишься?              — Держусь, куда мне. Я кампанию никому не отдам. Все семье. Никакие деньги меня не соблазнят.              — Будто семья твоя знает, что с ней делать, — хмыкнул я, поглядывая на аквариум и плавающих в нем пестрых рыбок. Как же меня заебывает его чистить. Две рыбки уже сдохло так. Хорошо, что это не такие животные, как собаки или кошки. Можно просто двух таких же купить, и никто не заметит подмены. Хотя сомика с именем Жорик, я уверен, заменить сложно. Миша его узнает. У него верхний плавник порван. Не покупать ведь мне такого же сомика и резать ему плавник?              — Я тебя уже давно зову, чтобы показать, что и как, все рассказать и всему научить. Это ты учиться не хочешь. Ну и ладно, — вздохнул он, и я уверен, что хлопнул себя по бедру, как он обычно делает. — Значит, если не я продам, то… — еще более тяжело вздохнул и затих.              — Прекращай. Все нормально будет. Научусь. Время только надо.              — Хорошо, — успокоился батя. — Я чего звонил-то. Я это… завтра с Витькой хотел приехать к тебе. Он сам высказал желание увидеться.              Я замер, вперившись в улитку, ползущую по стеклу аквариума. Витя. Младший брат, которого я видел последний раз когда? Лет пять назад? Шесть? Человек, которому я чуть не позволил убить себя. Брат, который названивал мне по несколько раз за ночь и угрожал расправой. Будто я сам не знаю, что виноват. Словно я сам не хотел убить себя. Потерял родных в один миг и все своими силами. Случайность. Да, так все говорили. Даже те, кто отмазывал меня изо всех сил. Но ни мне, ни брату так не кажется. А от того, что меня в итоге отмазали, Витя злится еще сильнее.              — Антон?              Я не мог выйти из транса, вырвать себя из того дня, когда в больнице выслушивал, что не выжил никто. А ведь племяшке было всего пять месяцев. Какой же я еблан. Надо было просто не превышать. Дождь же. И я не по колее ехал. Все как обычно было…              — Антон!              — Да тут я, — сказал раздраженно, вновь проклиная себя за тот день. Нет тут никакой случайности. Моя вина. И мать потерял, и сестру. И племяшку. А сам выжил. Да лучше бы я сдох. Один за троих — справедливо. Уж кому как не мне, силовику, знать. Жаль, ни одна командировка не сожрала меня. Я всегда так охотно на риски иду, и все как с гуся вода. — Ну приезжайте, раз он сам хочет. Но у меня Егор. Я дома только к двенадцати буду, может.              — Хорошо, Тош. Это… ну он, в общем, смягчился. Понял все.              — Ничего тут не надо понимать и смягчаться, — сказал я так же раздраженно и с тем же устало, потому что не хочу возвращаться к этой теме. Никто ее не трогал уже как года четыре. Даже на кладбище когда с батей приезжаем, то все молча делаем. Последний раз, когда папа сказал, что он не злится на меня и не считает меня виноватым, я сорвался на него. С тех пор эта тема — табу. И вот печать молчания раскололась. Я ведь даже правды не сказал. Что превысил. Боюсь. И ненавижу себя, что не дожал знакомых, которые меня отмазывали. Я ж грудью кидался во все кабинеты с повинной, рапорт на увольнение сколько раз подавал, а шеф делал вид, что не видит ничего. И как же, несмотря на сожаления и боль, моя голова умеет заталкивать это воспоминание поглубже. Я ведь чаще живу так, будто ничего это не было. Жизнь поменялась, конечно, но воспоминания — их нет. — Надеюсь, и завтра без этого обойдемся. Я заслужил его гнев. И твой, к слову, тоже.              Старик протяжно, со стоном, вздохнул. Я так и увидел его худое, морщинистое лицо. С тусклыми, почти стеклянными от тяжелой работы глазами. Седые волосы на висках, родинка возле носа и опущенные вниз уголки губ. Такой привычный и родной вид. Соскучился я по нему. Давно мы не виделись.              — Хорошо, как скажешь, Антон. Но давай все же посидим тихо, по-семейному. Договорились?              — Ага…              — Тогда до завтра.              — До завтра, бать.              Я кинул мобилу рядом с собой и закрыл лицо ладонями, проваливаясь в воспоминания того ужасного дня, когда два дня подряд шел ливень с небольшими перерывами на моросящий дождик. Помню тот радостный день, когда мы должны были всей семьей собраться у мужа сестры. Помню, как, чтобы приехать побыстрее, я немного вдавил педаль газа в пол на ровном и пустом участке дороги. Помню, как мама с сестрой строили планы на Новый Год. Алена хотела в Архангельск. Я даже свои пять копеек вставил, что зачем ребенка с самолетами мучить. Я помню все из последних минут. Помню, как стрелка спидометра ползла к цифре 97 и потом выше, а по радио играла Глюкоза. Я даже помню, как мне фарами мигнула проезжающая мимо фура, предупреждая, что впереди на повороте спрятались гайцы, а за ней, желая поскорее пролезть вперед, ехал красный «Жигуль». Но даже до ДПСников я не доехал. Буквально несколько слов из песни, вскрик Алены, и я уже не знаю, куда едет машина. Все случилось за мгновение, я не успел понять, где и как нас занесло и почему. Дорога была ровной! Ни кочки, ни трещины. Я тоже не фуфло какое-то, чтобы с машиной в аварийной ситуации не справится и нервы у меня железные, я всегда без паники все делаю. А тут… Тут итог, что я убил троих родных людей. Может, даже четверых я потерял. Женек пить начал. Жив ли он еще, я даже не знаю. Тоже меня убить грозился, по судам ходил, обвинял меня, что я связями пользуюсь. А я ведь даже не хотел, чтобы меня отмазывали.              Я выжил — чудо! Как в тупом кино. Я спустя столько лет все еще жалею, что не сдох вместо них. Жалею, что я выжил. Все наоборот должно было быть. Я должен был умереть. Но нет, сука. Я был пристегнут, а они там… на заднем сиденье… Может, не отрубись я тогда, еще бы маме смог помочь…              — Пап?              Я перевел взгляд на Егора, который стоял неподалеку и почти испуганно смотрел на меня. Я же только спустя несколько секунд понял, что сижу с красными глазами. Благо, что не со слезами на глазах. После всех пролитых после того случая слез разучился плакать.              — Все уроки сделал? — спросил я, чтобы вырвать его из своих размышлений и отвлечься от своих воспоминаний. Что было, то было. Я уже достаточно живу с этим, чтобы принять. Мне больно, я виноват, я сожалею и жалею, что выжил. Что теперь я могу изменить? Ничего. Сейчас идти в тюрьму? Я уже тогда пытался в нее попасть. По совести. Но теперь на службе от меня больше толку во благо, чем я буду на зоне фуражки или штаны шить. К тому же я отличный сотрудник.               Да, блять, этот случай кардинально меня изменил. Больше нет никакого Тохи-хохотунчика. От меня шутки никто не дождется, я разучился шутить.              — Ага, все… Давай в карты поиграем? — улыбнулся он, и я не смог отказать.              — Неси колоду…              С сыном у меня всегда странные встречи. Мы не особо общаемся, не особо что-то делаем вместе. Обычно он рассказывает, что в школе произошло, я говорю, что у меня на работе все нормально, и… все! Я ему могу предложить и в кино сходить, и поесть куда-нибудь, а он вечно нос воротит. Будто ему эти встречи ни к чему.              — Надумал, кем стать хочешь? — спросил я, когда мы начали играть. Пообещал самому себе не мухлевать.              — Ммм… — протянул Егор задумчиво, и непонятно, то ли он думает, кем он хочет быть, то ли над ходом. — Ну… мне птицы нравятся очень. Хочу их изучать.              Вот те раз. Птицы. Ирка ничего, кроме сериалов, не знает, я с детства службой бредил, а Егор вдруг натуралист! Не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, какая-то часть отца внутри меня раздосадована таким выбором, но другая говорит не вмешиваться. Пусть сам решит. Наверное, даже хорошо, что не служба.              — Орнитологом будешь? — говорю я, не желая спугнуть сына.              — Возможно. Мне еще растения нравятся. Вот думаю, либо птицы, либо они.              Сколько там сейчас в МГУ нужно денег? На такие замашки лучше не скупиться. Сейчас и так люди, что природой занимаются, будто обществу не нужны. А Егор пусть хорошее образование получит, чтобы его взяли куда повыше. А может, вообще из страны уедет. В Америку, например. То, что сын у меня ни с того ни с сего признался, что он природу, оказывается, любит, я смирился быстро. Может, на охоту его взять как-нибудь? Главное, чтоб Ира не узнала. А то такой скандал будет… Или попугая ему подарить? Не волнистого. Надо с бывшей обсудить. Или пошла она на хуй…              Да, пошла она на хуй!              — А каких птиц любишь? Есть любимые?              И Егор, что для него редкость, когда я рядом, начал вещать мне про птиц из разных стран, названий которых я даже не слышал ни разу.              С сыном мы болтали о природе и смотрели телевизор до ночи. Редкость, что с ним можно вот так по душам и активно поговорить. И, к сожалению, встречались мы так же редко. И следующим утром мне уже пришлось везти его домой. И, к несчастью для меня, я все же заикнулся по поводу охоты. Весной следующего года как раз на гуся охота откроется, но Егор даже не думал об ответе. Сразу запыхтел обиженно и отвернулся от меня. На мертвых птиц он смотреть не будет. Да, глупо было думать, что моего пацана что-то такое привлечет. И я дурак, ведь он и раньше о моем хобби высказывался в негативном ключе, что это плохо.              Расстались мы на не очень хорошей ноте, и Ира это увидела, когда пацан домой заходил. Благо ничего не спрашивала. Только выслушала про школу, когда Егор ушел, промолчала, зыркнула на меня агрессивно и закрыла дверь. Даже ради благополучия сына она не может рядом со мной играть в добродушие… Хороший пример для ребенка.              Дома я стал убираться и дожидаться отца с братом. Я почему-то даже не нервничал по поводу предстоящей встречи. И думать о ней не получалось как-то. О чем мы говорить будем или как вообще все пройдет. Было немного волнения из-за встречи с братом, но оно почти не замечалось за домашними заботами. Зато когда в дверь наконец-то позвонили, я неожиданно для себя в растерянности замер, даже не зная, хочу ли я что-то налаживать в моей семье и жизни. Я настолько привык жить так, как привык, что изменения и особенно попытки что-то изменить меня заранее вводили в уныние. Это даже скорее было неким наказанием за содеянное. Но так или иначе, мне все же пришлось открыть дверь отцу и брату, которого я не видел много лет…              Батя пожал мне руку, как только вошел. Обнял, обдав запахом своего любимого парфюма, который не изменился с самого детства, и, гаркнув на Рысь, которая зарычала, увидев малознакомого ей человека, принялся раздеваться, параллельно начиная жаловаться на работу, от которой часто болит голова. Зато Витя, стоящий за порогом, войти не решался. Мой младший братец был чем-то похож на меня. Хотя забавно… Брат все-таки. Но он больше в батю. Глаза у него не карие, как у меня, а какие-то более зеленоватые, что ли, губы чуть полнее, волосы немногим светлее, и в целом форма лица более круглая, приятная для глаз, не то что мой кирпич, которым только лица ломать. Как-то раз мне, когда я еще в ОМОН служил, кто-то из товарищей сказал, что мной запугивать можно. Поставить меня в угол, свет приглушить, и люди сами расколются, главное мне, дьяволу, в руки не попадать. Хотя я всегда думал, что это Миха грозный. В общем, схожего у нас с Витей много, но если знать всю нашу семью, то различия налицо, и он — папино лицо в молодости. Жаль, лицо сестры у меня почти стерлось из памяти. И даже при взгляде на фотографию оно восстанавливалось ненадолго. Как и мамино…              — Ну, здравствуй, — нарушил я напряженную между нами тишину и кивнул в квартиру, приглашая братца войти. Я даже совру, если скажу, что не скучал.              — Это чья? — спросил он вместо приветствий и зашел в квартиру моего старого товарища и, наверное, единственного друга. Руки мы друг другу не жали. — Не помню у тебя квартир. Служебная, что ли?              — Нет. Старый товарищ перевелся в другой город, эту мне оставил, пока он там. Чтобы мне в поселок не ездить. Слежу за его рыбками, — объяснил я коротко и закрыл за ним дверь, когда он зашел в прихожую. Я думал, что батя ему все рассказал.              — Понятно… — выдохнул брат и принялся разуваться.              Что-то мне подсказывало, что ничего хорошего эта встреча не сулит. Настрой у Витька не тот. Он будто бы наоборот для конфликта пришел. И если так и есть, то защищаться я не буду. Все уже столько раз сказано…              — Как сын? — продолжил он говорить, разуваясь.              — Нормально. Твой как?              Витя поставил кроссовки рядом с ботинками отца и взглянул на меня. Выжидающе так, оценивающе, словно впервые видит, и мне под этим взглядом стало не по себе. Он будто дыру во мне какую-то искал, которая заросла не до конца, чтобы пальцем туда ткнуть и больно сделать. А дыр у меня достаточно. Хорошо, что знает он только об одной.              — Тоже нормально… Слышал, ты из ОМОНа ушел.              — Ага. В СОБР теперь.              — Понятно. Ну, с повышением, что ли…              — Да. Спасибо.              Разговор был абы каким, но спустя столько лет спасибо и на этом, наверное. Главное, чтобы Витя пришел сюда и вправду мириться, а не меня ковырять. Я даже думаю, что смертная казнь не так хороша, как многие о ней думают. Если человек раскаивается, то жить с сожалениями, даже если он сожалеет, что попал в тюрьму, стоит этой жизни, ибо смерть — всегда выход. Жизнь с сожалениями — хорошее наказание. Но с другой стороны, человек привыкает ко всему. Я вот привык. Больно, но привычно больно.              — Как служба? — завел батя тему, видимо, увидев, что диалог с братом у нас не очень складывался. Поднял пакет с гостинцами, привлекая внимание все еще рычащей в углу Рыси, и, шикнув на нее, пошел на кухню. Витя пошел за нами. Он службу не очень любил, поэтому выбор отца для разговора я не очень понял. Брат всегда думал, что это что-то, что ломает людям жизни, и что ментам верить — себя не уважать. И в каком-то смысле я с ним согласен. Я простым ментягам тоже бы доверять, закрыв глаза, не стал. Впрочем, как и ОМОНу иногда, зная всю подноготную службы. И как бы я порой не любил делать то, что я делаю с массами, но от приказа не убежать. Ты либо служишь — либо идешь на хуй. — Отличается от прошлого места?              Я ответил коротко и емко:       — Да.              Не люблю говорить о службе много. Особенно с семьей. Ну, с отцом. Больше не с кем. С Мишей даже всегда уходил от этой темы, когда его циклить начинало. Надоедает. Она и так приелась, а тут еще грязное белье из этой мясорубки тащить, кому оно надо? Нервы пощекотать или понять, что мой выбор сомнительный? Отец, конечно, никогда не говорил, что я сделал плохой выбор, но иногда я по его лицу видел, что он хотел бы, чтобы я просто взял его дело в свои руки и вел его вместе с ним и братом. Не было бы ни войны, ни формы, ни привязки к одной стране. Он-то любит путешествовать, когда работа дает на это время. Это я всю жизнь в России, не считая командировок. Но что там увидишь в этих командировках? Конечно, явно не то, что туристы, я вижу немного другую сторону стран, но я бы лучше туда как турист съездил. Напялил бы шлепки, шорты и, попивая пивко, гулял по спокойным и красивым местам, не боясь ни следующего дня, ни командования со своими иногда абсолютно непонятными и абсурдными приказами, ставящими под сомнение нахождение на своих местах некоторых личностей.              — Девчонки так и не завел? — задал он следующий вопрос, доставая из пакета торт «Птичье молоко». Мой с братом любимый. Я даже слегка улыбнулся, вспомнив, как мы с ним подрались из-за последнего куска, когда мне было лет десять, а ему семь. И, взглянув на Витю, я увидел и на его губах слабую улыбку. То ли он тоже вспомнил тот момент, то ли просто рад торту.              — Да какая женщина, бать, — отмахнулся я и полез за кружками. — Нет времени у меня на это. Вон, с Егором вижусь кое-как.              — А тут бы новый под бочком был, — улыбнулся он заговорчески и пихнул меня локтем в бок, когда я поставил кружки на стол. — А представь, девочка была бы сейчас у тебя? Ты ж всегда девку хотел!              — Хотел… — вздохнул я и пошел за чайником, чтобы плеснуть в него воды и подогреть. — Перехотел.              Но да. Девочку хотелось. Чтобы защищать, оберегать. Только вот… как только сын родился, я понял, что ребенка не очень хочу. Не потому, что он мальчик или я вообще не хочу детей. Будто бы рано было для него. На улице нестабильно настолько, что непонятно, сможет ли Ирка завтра в магазин сходить, чтобы и себе поесть было, и младенцу. Я тоже непонятно, вернусь ли живым или пустым взглядом буду разглядывать изнутри цинкового гроба непроглядную темноту по приезду на Родину? Нервы тогда тоже на пределе были. И они, в общем-то, сломали брак. Сорвался на семью. На Иру. Молодую, красивую и готовую шею мне перегрызть, когда я бешеным быком смотрел на плачущего ребенка. Но вышло как вышло, и теперь только жить с этим. Со всем, что было в моей жизни. И было там немало…              — Время еще есть, — вдруг подал голос Витек и сел за стол. — Главное, помоложе выбирай. Двадцать пять там. Не за тридцать.              — Это еще почему? — спросил я, снимая с поддона чайник. Разлил воду, кинул пакетики и наконец тоже сел.              — Женщина может начать быстро стареть, — сказал он, протягивая руку к отрезанному отцом куску торта. — Да и молодую можно еще под себя как-то переделать, если глупую найти. А найдешь себе ровесницу, она еще тебя строить будет, а к сорока уже и штукатурка вся осыпается.              Я с братом был не согласен. А также был рад, что все напряжение между нами по поводу прошлого будто бы по щелчку пальца испарилось. Но появилось другое. Из-за спора. Красота, конечно, была очень важна, но порой не это первое, что цепляет. К тому же, чем более зрелая женщина, тем чаще она хочет секса. Не всегда, но зачастую. И мне пусть скоро уже сорок, но трахаться меньше я не хочу. Жаль, и на это времени у меня нет. Да и умную беседу я люблю больше удобных людей.              Вкус жизни должен ощущаться не только в комфорте, но и в ее недостатках. Когда все подстроено под тебя, ты теряешь ощущение того, что живешь. Ну или это привычка к рискам во мне говорит и вечные полевые условия.              — Тут ты не прав, Витенька… — сказал отец. — Но к некоторым вещам с возрастом приходишь. И то, что рядом есть любящая тебя женщина, неважно какого она возраста, это очень многого стоит. Когда любишь, на многие вещи вообще не смотришь. И внешность уходит аж на пятый план. Уж про возраст молчу. Душа, Витенька, вот что главное в любой семейной жизни. Душа и выполнение обязательств, — хмыкнул в конце и откусил кусок от торта. Я же к нему почему-то не мог притронуться. Просто пил чай. — Короче говоря, Антон. Витя прав в том, что время действительно еще есть. Молодой, красивый, холостой. Женщины любят мужчин в форме к тому же.              Витя фыркнул. Я тоже чуть ли не фыркнул, но за братом повторять не стал, поэтому просто плотнее сжал губы, высказывая свое несогласие со словами отца.              — Не кривись. Я знаю, о чем говорю.              — Только я не хожу в форме в повседневной жизни, бать. А на службе вот вообще не до женщин.              Отец вздохнул и махнул на меня, как на надоедливую муху. Ага, конечно, ни черта я в жизни не смыслю. Особенно в своей.              Спорить не стал.              Удивительно, но разговор с братом во время нашего застолья ни разу не ушел в прошлое. Все, о чем мы говорили, это о настоящем. О работе, детях, о том, что делать с бизнесом отца. И я был бесконечно благодарен Вите за то, что он не тыкал меня лицом в то говно, которое я сотворил. Я был рад, что мы общались. Я был рад видеть его лицо и слышать его голос. Передо мной сидел тот же брат, которого я подъебывал несколько лет назад. И когда мы прощались, я не сдержался и с улыбкой приобнял его, что, наверное, было ошибкой. На объятия он ответил очень холодно, а на его лице, когда он отстранился от меня, я увидел отголоски ненависти. Надеюсь, мне показалось. Надеюсь, это были ее остатки, которые почти исчезли из его души. Но, так или иначе, что-то холодное все равно кольнуло в груди.              Оставшись в пустой квартире вместе с собакой, я уставшим сел на диване в гостиной и уставился на аквариум с рыбками. Встреча с братом начала как-то медленно и легко испаряться из моей памяти. Я следил за колышущимися из-за фильтра водорослями, за плавающими рыбками и медленно успокаивался. Теперь я, кажется, понял, почему Мишу привлек именно аквариум. Успокоение. Ему это не помешает, он всегда будто бы по грани ходит, и даже минутка, которая подарит ему покой — это спасение для него и его окружения.              К слову о Мише. Пока я болтал с семьей, он написал, что приедет на несколько дней раньше. А значит, и увидимся мы раньше. Дата была уже железной. Кровать в его спальне была забронирована им ровно на два дня. Значит, и встреча наша продлится целых два дня. Был шанс, что в один из этих дней я буду свободен.              Только через несколько дней я узнаю, что на эти даты я буду занят. И занят — это не значит, что я смогу сидеть с ним днем или ночью, пока у меня будут свободные часы для отдыха и сна. Это значит, что я уеду на межведомственные учения и мы просто не увидимся. Вообще. Как и сыну со школой я не смогу помочь, хотя в планах было. К тому же уже ноябрь, а я так на охоту на лося ни разу с мужиками не сходил, а они мою собаку ждут. Другая работает плохо.              Но не это меня расстроило, а то, что я не увижусь с Мишей. Я скучаю по своему другу и был бы рад его увидеть хотя бы на два часа. Узнать, что он в норме и пацана своего еще не прибил. Но я увижу то, что видел уже тысячи раз. И пока я отрабатывал в поте лица с парнями из ФСБ, хотя мог сидеть и цедить пивко с кальмарами вместе с Мишей и его мелким, я понял, что окончательно устал от того, что делаю. И то, что я делаю, я не могу бросить. Это артерия, с которой я связан и которая гонит по себе часть жизни, что меня питает. Моя жизнь — это обязательства перед собой и службой.              Но если бы мне все же дали выбор: служба и учения с парнями из другого ведомства или Миха, я бы без малейших размышлений и сожалений выбрал Миху.