Омут

      Учения прошли как всегда… интенсивно, тяжело и не без конфликтов, о которых мало кто любит говорить. Хорошо хоть, что все как на равных и нет пальцев веером, кто из какого ведомства. Хотя мне было не по себе, конечно. Я ж метил к парням из ФСБ, но оказался недостаточно хорош для них. И стоя рядом с ними, видя их подготовку и осознавая их готовность, ощущал себя почти ничтожно. СОБР, конечно, тоже далеко не пальцем деланный, но все же разница между нами чувствуется. Небольшая, но весомая, особенно в определенные моменты службы. И понимать, что я не готов, что я хуже — тяжело. Но зато есть к чему стремиться. Жаль, что уже поздно для новых начал.              Хотя вот куда мне стремиться? Выше головы не прыгнуть. Я готовился, я стремился, и я не смог. Так что, в целом, мне больше некуда стремиться. Наверное, только если к достойной пенсии, но хотел ли я эту пенсию? Нет. Она пугала. Эти спокойствие и тишина без службы. Когда ты на ней столько лет, выход на пенсию лично меня пугает. Кроме охоты у меня никакого больше хобби нет. Друзей могу по пальцам одной руки пересчитать, и они тоже все служат. Хуй знает, что делать, но пока время еще есть, я старался об этом не думать. Да и друзья, блять… Для меня это сложно. Ну, кое-что определённое. И об этом кое-чем определенном я думал на учениях, лежа в темноте и смотря в потолок, пока вокруг меня сопели и храпели мужики. Я не смыкал глаз, утром и весь день был разбитым, и даже усталость не могла меня отрубить. А думал я о том, что упустил встречу с другом, которого не видел год. Я об этом так сильно сожалел, что злился. Это единственное, чего я действительно желал. Сходить на охоту с мужиками, поехать в командировку — пустое. Посидеть с Михой — вот это да. Я так сильно по нему соскучился, что, стыдно себе признаться, чувствовал тоску. И ночами, чувствуя во всем теле приятную усталость, я то и дело вспоминал этого дурака. Как что, службу совместную, когда мы вместе в Московском ОМОНе служили, вспоминал, его загоны, проблемы и особенно тот день, когда под утро примчался к нему и увидел неутешительную картину в его гостиной. Тогда Миша встал передо мной в новом свете. Жалком, почти ничтожном. Он был слаб, сдался, проиграл и перестал сражаться. Именно в тот день, как я почувствовал. И я, переступая свое смятение и смущение, но с полной готовностью помог. Выслушал, поговорил, голову ему, блядь, помассировал, чтобы утихомирить боль. После той аварии я сильно закрылся в себе, почти перестал испытывать эмоции, так, изредка что-то прорывалось, заставляя чувствовать себя живым, но именно рядом с Мишей все было… Не то, что другим. Иным. Это слово вернее. Все было ни на что не похожим. Ни мой холод, ни интерес. Мне плевать на окружающих, даже в какой-то степени на отца, но на Мишу плевать иначе. Мне не интересны ничьи проблемы, своих полно, но его проблемы мне неинтересны в другом ключе. Все так же, как всегда, но… иначе.              Каждую ночь я сожалел и вспоминал его. Этого странного человека, о котором знал очень много, но в итоге ничего. Единственного из живых, кого я хотел бы увидеть. Искренне и тепло, впервые за долгие годы. И от этого очень-очень неприятно тянуло в груди. Злило и царапало изнутри кожу, заставляя сжимать кулаки.              Я в ауте с себя. В ауте со своей жизни, от поворотов которой мне иногда не по себе. И к каждому я стремлюсь быть готовым, чтобы в итоге облажаться в своей готовности.              После учений я забрал машину с платной парковки и поехал забирать свою собаку, которую всегда на время своего отсутствия оставляю в одном охотхозяйстве, где за ней вместе с другими собаками присматривал местный председатель. Все, что я хотел, это оказаться дома. Вдруг хозяин со своим мелким еще там? Вдруг записку мне оставили? Очень неприятно это осознавать, но мне было бы очень приятно застать, если не их, то есть, Миху, то хотя бы пару строчек от него. Или сообщение на телефоне, который на время учений я оставил дома. Это ожидание бесило, раздражало до сдвинутых злобно бровей, но я ничего не мог с собой поделать. Я, сука, скучал. Долго и приторно, как не должен скучать его друг.              Рысь, как обычно, когда я оставлял ее в охотхозяйстве, была не очень рада ехать домой. И я ее понимаю, но и там оставить не могу. Те, кто оставлял там своих собак, сами приезжали их кормить, к тому же места и так немного. Там в основном собаки хозяйства, а не приблудные типа моей. И уговор есть уговор. Только на время, когда мне надо уезжать по службе. В других случаях я ищу другие варианты, куда сбагрить свою сучку.              Перед тем как пойти домой, я погулял с собакой возле дома, тратя на это свои последние силы. У меня один выходной, чтобы привести себя в норму, а потом вновь служба. И за этот один выходной мне было бы неплохо хорошенько отоспаться.              Выйдя из лифта уже на своем этаже, желая только сходить в душ и упасть на кровать, даже без ужина, я замер, увидев девушку-соседку, которая сидела на лестнице и довольно громко плакала. На приехавший лифт не обращала никакого внимания, занятая своими эмоциями. Одетая в розовую толстовку, она надела капюшон на голову и, обняв колени, сидела и откровенно плакала, содрогаясь в плечах. То, что это именно она, я почему-то просто знал. Но даже если не так, то что я могу сделать ей или кому-то еще? Опять же, ее проблемы меня не касаются никоим образом. Поэтому, дернув поводком, когда Рысь гавкнула в ее сторону, я пошел к двери. И стоило мне отмереть и начать двигаться, девушка обернулась и заплаканными глазами уставилась на меня. Буквально на несколько секунд мы вперились друг в друга взглядами, а потом она отвернулась и продолжила плакать. Ей плевать на меня, мне плевать на нее. Все обоюдно. Поэтому я спокойно отпер дверь и зашел в пустую квартиру.              Поводок выпал из ладони, Рысь сразу побежала к пустым мискам, а мне из-за абсолютно необоснованного огорчения, что квартира пуста, захотелось тупо уйти, чтобы не оставаться тут в одиночестве. Ни людей, ни записки, ни сообщения. Но они тут были. Миха тут определенно был. Постельное белье в стиральной машинке. Крышка аквариума не до конца закрыта. Видимо, приняли как должное, что я на службе. И кому как не Мише понимать меня. Поэтому он промолчал. И что я могу с этим сделать? Все, что я могу, это смиренно принять тишину друга, обнаружить пустой холодильник и найти в себе понимание, что надо пиздовать в магазин за жрачкой, пока я не сходил в душ.              Я плюнул на раздражение и тоску. Накормил собаку, оделся и покинул квартиру. Вновь увидел плачущую девушку, которая не собиралась успокаиваться, вышел на улицу, пропиздовал до магазина, рутинно оглядываясь по сторонам, купил необходимых продуктов и пошел обратно. Тот же подъезд, тот же лифт, этаж и все та же девушка, которая теперь сидела и не плакала, но заметно дрожала. Ни капюшона на голове, ни всхлипов. Опять обернулась, взглянула мне в глаза и замерла, будто ждала что-то от меня. От свидетеля ее несладкой жизни, который ни разу ничего не предпринял, потому что ему глубоко на неё похуй.              — Все нормально? — спросил я совершенно незаинтересовано.              — А что, похоже? — хриплым, заплаканным голосом спросила она и выгнула бровь.              Я лишь пожал плечами. Разговор окончен. Мой вопрос заранее был лишен смысла, но он был нужен. Для вежливости. Она так-то тоже могла пожаловаться или помощи попросить. Но нет, она огрызнулась, а я полез в карман за ключами и развернулся к двери.              — Стой!              Я остановился и повернул к ней голову. Она встала со ступенек, одернула рукава розовой толстовки и, утерев нос тыльной стороной ладони, поднялась на этаж. Заплаканная, уставшая и разбитая жизнью. В ней не было ничего. Ни красоты, ни жалостливого вида. Для меня она просто… была, наверное. Просто человек со своей нелегкой судьбой. Я столько раз видел заплаканные лица… столько раз слышал плач, истерику, агонию от трагедий… У меня иммунитет на это говно. Поэтому от меня она ничего не дождется, пока не попробует что-то попросить. Тогда, очень вряд ли, но я подумаю.              — Не будет сигаретки?..              И обняла себя одной рукой.              Я не стал читать лекцию о вреде курения для детей. Кивнул, зашел домой и вынул из тумбочки пачку сигарет. Взял зажигалку, одну сигарету и вышел на лестничную клетку, чтоб отдать, что попросили, потому что сигарету мне точно не жалко. Я отдал нужное, проследил, как умело затянулась девушка, и забрал зажигалку обратно.              — Не видела тебя тут раньше, — вновь заговорила она, опасливо поглядывая на меня из-под бровей. — Вчера прошлый приезжал… А ты кто?              — Тебе-то что? Присматриваю за хатой, например.              — Ну а мне, например, похуй, — пожала она плечами и отвернулась от меня. — Спасибо за сигу…              Я тяжело вздохнул, опуская ее грубость. В конце концов, чего с нее взять? Она всего лишь ребенок. Подросток. Все подростки в какой-то степени гондоны и уебки. И раз разговор у нас закончился, и нам в целом не о чем будет говорить, я ушел домой. Убрал еду в холодильник, сходил в душ, пожрал и наконец-то завалился спать, впервые в жизни позволив Рыси лечь рядом со мной на кровати.              И вновь все по кругу: дела в выходные, служба, опять выходные, забитые делами, опять служба, дела, служба. Встречи с соседкой, с которой мы иногда даже не обмениваемся взглядами. Бесконечный цикл. Почти нет времени на себя. А если и есть, то я иду в зал. Если есть время ночью, то я иду в бар или на концерты. В зале ебашу как черт. В барах отдыхаю с небольшим количеством алкоголя и цепляю женщин на одну или несколько интимных встреч. На концертах толкаюсь в толпе во время слэма, пью и опять ищу себе женщин. Никогда никого не зову к себе. Или машина, или у них дома. Никогда не говорю своего настоящего имени, никогда не говорю про работу. Все давно высчитано. Комплименты, интерес к женской персоне, возможно, оплаченная выпивка или ужин, немного харизмы, которой я научился за годы холостяцкой жизни, а потом секс. Или в машине, или у них дома. Ни разу я никого не позвал к себе. И я никогда не остаюсь на ночь. Максимум два или три часа вместе, даже на последующих встречах. Нет времени. И мне не нужно больше. Я не смогу никому дать больше. Это просто секс. Я люблю секс. Мне не нужна любовь. Я к ней не готов. И никто не будет готов к любви со мной. И несмотря на секс, но как же я устаю от этих встреч. На них надо притворяться, активно поддерживать диалог, интересоваться делами дам, улыбаться, быть веселым, интересным, выдумывать что-то, чтобы поддерживать интерес к себе. Иногда я думаю, а зачем оно мне? Но все это как тупая привычка, от которой нельзя просто взять и избавиться.              Грязь вокруг меня равно грязь внутри меня. И наоборот. Все логично. Замкнутый круг, который не разорвать.              Спустя месяц моей обычной жизни от Миши так и не было ни одной весточки. Я почему-то тоже не находил, что написать или сказать во время звонка. Да и нужно ли это? У него уже давно своя жизнь, у меня своя. Подружили немного и хватит. Мои ожидания и проблемы являются только моими. И так же мне никто не запрещает продолжать хотеть и тосковать вечерами, наполненными ничем, кроме собаки и телевизора перед очередным тяжелым рабочим днем.              За месяц не произошло ровным счетом ничего. Только один раз вышло выехать на охоту на три дня, но и там ничего примечательного. Я лишь устал сильнее. Никого не добыли, хотя три раза прозвучал выстрел на номерах. Я даже видел сохатого, но он был далеко для выстрела, к тому же бежал за деревьями. Было много новых людей, с которыми вечером после охоты были проблемы из-за алкоголя. И Рысь, когда загнала нам лося, взяла и убежала в лес и вернулась только под вечер последнего дня, так что домой я вернулся ночью. И вставать в четыре на службу. Какой тут отдых? Спать в домике среди пьяных, храпящих как БелАЗ мужиков, заебаться на охоте в снегу, спорить и разнимать пьяных мужиков, потому что кто, если не я? И ладно бы мясо было. Но ничего. А потом вновь все по кругу. Служба, быт. С братом я больше не виделся, отец тоже позвонил лишь раз. Я никому не навязывался, жил своей жизнью. К чему, но к одиночеству я уже привык и не жалуюсь на него ни себе, ни остальным. Скучать все равно не приходится.              Я даже с Егором не увиделся ни разу. Позвонил ему пару раз, узнал, как дела, и, не услышав у него желания увидеться и поговорить, не стал больше беспокоить.              Еще соседи эти ебучие… Я редко реагирую на звуки вокруг, если сплю дома, но последнее время я слышу их сквозь сон. И вот в одну не очень прекрасную ночь проснулся от звука, будто кто-то тараном въебался в мою стену. Кто-то даже мне по батарее застучал, думая, что это я такой отбитый. Рысь тоже вскочила и залаяла, наводя еще больше суматохи. И я, пялясь распахнутыми глазами в темно-синий потолок, успокаивая нахлынувший на меня страх после резкого и громкого пробуждения, я ж всё-таки немного нервный из-за службы, вместо того, чтобы заснуть, решаю пойти и все же дать пизды тому, кто шумит. Я хочу спать ночью. Мне и так тяжело. У меня частые бессонницы, у меня бывают кошмары, у меня пиздец стрессовая и тяжелая работа, а эти суки мешают мне отдыхать. Поебать на других. Я страдаю!              Я быстро, почти по-армейски быстро, одеваюсь в то, что попадается мне под руку: черные треники, служебная футболка, шлепки. По пути приглаживаю растрепанные волосы, думаю, что именно им сказать, чтобы они заткнулись раз и навсегда, успокаиваю все еще нервную Рысь. И как только я выхожу из квартиры, я вижу, как девушка, которую я угощал сигаретой, среди ночи вылетает из своей квартиры и исчезает из моего поля зрения, быстро спускаясь по лестнице вниз.              — Сучка ебаная. Блядь! — сопит мужик, выходя следом. И я, игнорируя сбежавшего подростка в одних шортах и футболке, делаю два шага из квартиры и перегораживаю мужику дорогу к лестнице.              — Куда? — хриплю сонным голосом и оглядываю соседа с ног до головы. Низенький, полненький, глазки маленькие, хитрые, морда небритая, на голове озеро в лесу. Красная футболка с надписью то ли на китайском, то ли на японском, голубые джинсы. Обычный мужик. Если бы не его озлобленный взгляд и намерения, которые я в нем читал. Ох, сколько раз я видел эти глаза… — Куда, я спрашиваю.              Он выглянул у меня из-за плеча и фыркнул. Прочитал желтую надпись «СОБР» на груди, посмотрел на меня и, не сказав ни слова, пошел обратно.              — Еще хоть один звук ночью, я те переебу, уяснил? Дочь тронешь, тоже переебу.              — Ага, — кинул он мне, даже не обернувшись, и громко хлопнул дверью.              Я тяжело вздохнул и посмотрел на ночь за окном на лестничном пролете.              Почему я это сказал? Почему пригрозил, упомянув дочь? А если она не дочь? Мне вообще какое дело? И куда этот глупый ребенок убежал в таком виде? На улице, блять, снежный декабрь. И мне ведь плевать на нее. Убежала на улицу или нет. В одежде или нет. Бьют ее или нет. Но нет, сука. Мне плевать на нее так же, как на Мишу. Когда внутри вроде холод, но ты все равно встаешь и делаешь что-то, что будет касаться этого человека и его жизни. И сейчас я выругался вслух и медленно начал спускаться по лестнице вниз, намереваясь хотя бы убедиться, тут эта дура или нет. Естественно, я ничего не буду предпринимать, не имею права на нее, да и что я могу предпринять. И это так странно, если задуматься. Я будто сломан внутри. Я задерживаю террористов, опасных вооруженных людей, спасаю заложников. Я задерживаю тех, кто нарушает закон, и я ненавижу тех, кто его нарушает. Презираю насилие в людях, но на ситуацию в соседней квартире мне глубоко похуй. Так ведь не должно быть, не так ли?              Интересно, что бы сделал Миша?              Я увидел девушку на первом этаже. Она дернулась к выходу, когда увидела меня, но не стала убегать. Видимо, убедившись, что это не отец. Стояла, вцепившись в перила до побелевших костяшек, и выглядела… напряженной, это мягко сказано, но да. Именно такой, наверное.              — Где он? — спросила она с придыханием, смотря то на меня, то за меня.              — Ушел в квартиру, — ответил я спокойно и сел на самую верхнюю ступеньку. Не знаю зачем. Спать хотелось. В шесть на службе уже надо быть. — Так и будешь тут стоять?              — А куда мне еще идти?..              Я ничего не ответил на это. Я не знаю, куда она еще может пойти, вот и спросил.              — Только если в детдом… — шепнула на грани слышимости и села на нижнюю ступеньку, привычно поджимая колени к груди и пряча между них нос.              — Тоже вариант, если дома плохо.              — Ахуенно, — буркнула она гулко.              Я смотрел на ее спину, обтянутую серой футболкой. На то, как торчали позвонки и острые лопатки, на растрепанные по спине русые волнистые волосы и понимал одну простую и не очень важную вещь — передо мной сидел ребенок. Маленький и беззащитный. Сколько ей? Пятнадцать? Шестнадцать? Ребенок. Не знаю, кем себя мнят подростки, но они дети в глазах взрослых, и в моих глазах эта девочка просто малышка. Но, несмотря на это, я все равно не испытывал жалости и сочувствия. Жизнь в целом не сахар. Но все же она — ребенок. Ребенок, который начал плакать. И по-хорошему мне бы уйти, в который раз оставив ее разбираться со своими проблемами самостоятельно. Или мне по-хорошему помочь ей, потому что я взрослый человек, мужчина и к тому же силовик, а она ребенок?              Пиздец. Я ведь умею успокаивать людей. Знаю, что говорить матерям в истерике, заглядывая в их наполненные ужасом и отсутствием разума глаза. Что уж говорить про ребенка. Но на девушке не хотелось использовать эти приемчики.              Я с тяжелым вздохом встал, размял плечи, отчего в правом плечевом суставе хрустнуло, и, взглянув на соседку, ненавидя эту ночь, начал спускаться к ней. Она замерла, когда я приземлился рядом на почтительном расстоянии, почти касаясь плеча холодной зеленой стены лестничного пролета.              — Ты ведь понимаешь, что нельзя тут сидеть, — сказал я, вообще не думая ни о чем. Что правильно, что нет. Мне плевать. Я не хочу ей делать ни плохо, ни хорошо. Но чисто по-человечески надо что-то сделать. И будет ли мне так же все равно, если в один день я узнаю, что из-за моего бездействия она умерла?              Бля…              — Есть идеи, гений? — гавкнула она в колени, не поднимая головы, и я в очередной раз вздохнул. И вот что мне ей говорить, не прибегая к профессиональной деятельности?              — Друзья? Родственники? Пусть даже дальние.              — Никого. Родители друзей говорят, что у меня есть свой дом.              Для своей враждебности она была достаточно открытой…              — У тебя можно остаться? — живо спросила она и вскинула ко мне воспаленный от слез взгляд. Такой открытый, с надеждой, что у меня только одно было на уме:              «Она ебанутая?»              — Нет, нельзя, — сказал я довольно холодно и отстраненно. — Как ты себе это представляешь?              — Да мне плевать где и у кого… Я готова по квартирам звонить, лишь бы не домой. Или тут переночую. Утром всегда все нормально, будто ничего и не было…              — Что вы не поделили? Это отец твой?              Я опустил тему с ночевкой. Ее я не могу у себя оставить, и точка. Что за вздор? Малолеток еще у себя держать. Незнакомых. Пусть звонит хоть кому-нибудь. Вот телефон для звонка я могу предложить.              — Отчим… — ответила она тихо, вновь утыкаясь носом в колени, поджатые к груди. — Он из тюрьмы вышел полгода назад.              Мгм…              — За что сел?              — Это неважно, — быстро ответила она и отвернулась к почтовым ящикам возле выхода.              — Всегда важно, за что сел человек.              — Я сказала «неважно», — повторила она грубее.              На «нет» и суда нет…              Я встал и отряхнул треники. Посмотрел на ее макушку сверху вниз и, не придумав ничего умнее, решил уйти. Но все же…              — Могу дать позвонить, если есть к кому уйти.              — Нет.              — Тут будешь?              — Да. Не впервой.              — Холодно.              Я не знаю, почему я еще не ушел. Мне просто надо закрыть рот и уйти.              Девушка лишь дернула плечами, не зная, что на это ответить. Выносить ей одежду или плед я тоже не стал. Я вообще больше ничего не стал делать. Отвернулся от нее и начал подниматься на этаж, а после зашел домой и лег в кровать. Но заснуть до самого будильника так и не смог.              Всю неделю перед Новым годом я почему-то только и делал, что вспоминал Чечню. Лица, сюжеты, пейзажи. Не могу сказать, что засохшая кровь цвета ржавчины на бледных лицах покойных товарищей вгоняла меня в состояние тревоги и страха, но я точно ощутил, как поднялся во мне уровень стресса в целом. И почему-то избавиться от почти навязчивых воспоминаний у меня не получалось. Вне службы, в квартире, пока занимался домом, что простаивал без меня, один раз на охоте, я только и делал, что зависал в воспоминаниях. Перелопачивал их в голове, увязая глазами в картинках прошлого. Как убивал, как было громко вокруг, как кричали товарищи, как падали рядом со мной. Такая малая, приевшаяся еще со времен войны деталь… Я привык к этим образам, я давно это все пережил, и вот спустя столько лет эти картины вновь начали наводнять мое сознание. Без страха или ужаса, но так тошнотворно, что когда у меня было свободное время, я чаще сидел и смотрел в одну точку, чем занимался полезными делами. Несмотря на безобидность, эти воспоминания так утомляют… Я стал более раздражительным, меня начали бесить громкие звуки, движения и толпы народа. Новый год я, к счастью, провел не на службе. Уехал в дом и там в тишине встречал его перед камином со стаканом рома со льдом. Смотрел на огонь и пытался хоть немного отдохнуть.              От Миши ни весточки. Я написал ему в канун Нового года короткое поздравление, получил в ответ короткое: «И тебя Тохыч!» — и вновь окунулся в свое гордое одиночество. Может, было бы прикольно встретить праздник с какой-нибудь Катей или Олей, обрадовал бы их, они ведь звали. Но я что-то так заебался от службы, что не хотелось вообще никого видеть. Да и что за повод? У меня обычный выходной, который выпал на Новый год. Каких-то серьезных дат у меня в жизни больше нет. Может, только одна. Трагическая.              Выезжая на следующий день со службы, я получил звонок от старого товарища, с которым вижусь довольно редко, но каждый раз тепло и тесно. Мы вне встреч не говорим: не созваниваемся и не переписываемся по пустякам. Поэтому и этот звонок я воспринял как предложение встретиться. Я как раз был в нормальном расположении духа для встречи, поэтому ответил на звонок, нацеленный на согласие.              — Даров, — сказал я, стараясь не сильно отвлекаться от дороги. Еще чего-то уже вторая скорая мимо меня пронеслась, а за ней и мусора. Не дай Бог скоро в пробку воткнусь.              — Привет, Антон. Я сразу к делу, ага?              — Ага…              Не люблю вежливую жвачку в разговоре, так что так даже лучше.              — Подсобишь мне?              — Конечно, что стряслось?              Я даже не думал о том, чтобы сказать «нет». Я с Федей в Чечне служил, знаю мужика довольно хорошо. Один раз во время службы он меня выручил, поэтому просто не могу сказать «нет». К тому же, у меня есть время, чтобы помочь, даже не зная, что там будет.              — Моя мне изменяет, прикинь? Шалава, блять. Я давно подозревал. Два дня назад сказал, что в командировку поеду, она нихуя не проверяет никогда. Сам у друга жил, каждый день следил за домом. Кароче, блять, пиздец. Подсобишь? Он скоро у нее будет.              — А план-то какой? Чего делать собираешься?              — Да хер знает. Она мне три месяца мозги трахала. Его отпизжу. Ее, может, тоже. Не знаю, Тох, я так зол, что не особо думаю. Просто плечо нужно рядом на случай.              — Ты так тоже не руби. Куда ехать? А сам пока чуть успокойся и план придумай.              Федя согласился, скинул адрес и пообещал подумать над тем, что делать. Это главное. Сгоряча тоже нельзя такие дела решать. Он мужик вспыльчивый.              Я сразу поехал на данный адрес. Людей, которые изменяют и у которых есть семья, я сам недолюбливаю. Конечно, всякое может произойти, но мне кажется, что многие проблемы можно решить разговорами. Особенно проблемы, которые касаются вашей половой жизни. Я сам, конечно, семью потерял, но по другой причине. Кристине я никогда не изменял и даже не думал об этом. И Федю я знаю. Любящий и верный. Постоянно мне говорил, как он по Машке скучает. Даже не представляю, как он сейчас может быть зол. А злой Федя — это не Федя. Почти как Миха, только Федя немного более легкая его версия.              Товарищ ждал меня на углу их дома. Весь нервный, на измене. Ходил из стороны в сторону, как бешеный волчара за решеткой, и я сразу понял — дело плохо.              — Идем, он уже там. Гнида, блять. Я ему, сука, череп вскрою. И ей. Хотя знаешь, — вдруг замер он, как только сделал шаг в сторону подъезда. Вздохнул, посмотрел на меня довольно спокойным взглядом и после поднял его к окнам дома, наверное, выискивая среди остальных окно своей спальни. — Знаешь, он даже не при чем. Я ей, шлюхе, башку расхуярю. Нехуй ноги раздвигать. Идем…              Я ничего не сказал. Главное, чтоб без крови обошлось. Федю я, если что, успокоить и заломать смогу. Мужика того… Да черт его знает. Главное, одного обездвижить. Кто более агрессивный будет. Думаю, гость Феди будет в панике, когда к ним заявится хозяин с другом.              Я ни о чем не думал, ничего не чувствовал. Просто готовился к тому, что может быть. А сценария не было, так что и быть может все что угодно. В целом, это моя работа — быть готовым ко всему, поэтому я просто не нервничал. У друга ключи были с собой. Он молча постоял перед дверью, когда мы были на этаже, посмотрел на связку, прислушался к тому, что происходило за дверью и, посмотрев на меня, приставил ключ к замочной скважине.              — Они ебутся. Вот прям щ-щас.              — С чего ты взял? Люди же не всегда ебутся.              — Знаешь, Тох, — улыбнулся он натянуто и посмотрел на меня. Здоровый мужик чуть старше меня. Светлый, с глубокими морщинами вокруг глаз, со шрамом на щеке. В Чечне получил. На обломки упал, щеку порезал. — Иногда жизнь — это тупо кино, — и, вставив ключ, повернул его.              Я сразу услышал шорохи, которые старались минимизировать. Эта суматоха ощущалась в воздухе. А еще там ощущался неподконтрольный гнев, который исходил от товарища.              — Пизда тебе, сука… — выдохнул он и пошел в глубь квартиры.              Я не останавливал. Мое дело тут, как я понял, подсобить Феде, если на него накинутся, и не допустить смертей. Я спокойно разулся, снял куртку и прошел вслед за другом, по пути слушая громогласный ор Феди, который был прав — они трахались. Иногда жизнь действительно как кино! Я не вслушивался в слова друга, они мне были не важны, я следил за ситуацией. Смотрел на перепуганную жену, которая пыталась угомонить мужа, прячась за краем накинутого на голое тело пледа, смотрел на перепуганного мужика, который молча схватил со стула рядом свою одежду. Он даже не смотрел на Федю, а Федя в свою очередь почти игнорировал соперника. Он орал на жену, размахиваясь руками и обвиняя ее во всем, на чем свет стоит.               — Пиздуй, пока я тебе шею не сломал, — вдруг резко переключил он свое внимание на гостя, и тот, как вспугнутый кот, рванул в сторону.              — Влад! Влад, не оставляй меня! Влад!              Владу была ценнее своя жизнь, чем жизнь любовницы. Он кинул на меня испуганный взгляд и, когда я отошел от выхода из комнаты, юркнул в него, чтобы покинуть квартиру.              — Я на тебя хоть раз руку поднял? Я хоть раз тебя обидел, сука? — почти задыхался Федя гневом, смотря на жену, которая и дышать боялась, не зная, что ожидать. Ни оправдывалась, ни защищалась. В оцепенении ждала, что будет. — Оскорбил, может?! Вот те, блять, благодарность, Федечка, за любовь и верность твою. За жизнь беззаботную. За квартиру в Москве, о которой ты мечтала, за машину, которую ты у меня выпрашивала, за оплаченные тебе отпуска за границей! Я просто ноги свои раздвину и пиздой буду разбрасываться, да?              — Федечка…              — Я тебе этого, мразота, не прощу. И базар твой гнилой слышать не хочу. Я все увидел. Три месяца ты мне мозги трахала, пока трахали тебя… — чуть притих он, и по тому, как поднимались и опускались его плечи, я понял, что дело плохо. — Для меня зато у тебя живот болит, голова болит, месячные, ты устала… Хотя сейчас у тебя вроде ничего не болит, верно? Раз ты была готова чужой хуй захавать?              И принялся расстёгивать ремень на джинсах. Дело запахло жареным, но я не вмешивался.              — Федя, что ты… Не надо, Федя!              — Хавало заткни, — рявкнул он, затыкая начавшую дрожать женщину. — Я твой муж. Так супружеский долг исполняй. Для других можешь раздвинуть, так и для меня раздвинешь. Делов-то, а? Не бойся, я плюну, смажу, чтоб легче вошел. А ты не зажимайся…              — Нет!              Я перевел спокойный взгляд на Машку, которая, кажется, была в ужасе и не знала, что конкретно делать в этой ситуации. Спряталась за пледом и смотрела распахнутыми широко глазами то на меня, то на мужа, который уже приспустил джинсы вместе с трусами. Я был спокоен, но когда друг шагнул к постели, напрягся, прекрасно понимая, что сейчас будет. Сердце застучало, тело напряглось, и я не знал, стоило ли мне вмешиваться или нет. Мне, с одной стороны, плевать на женщину, сама виновата, с другой — сейчас прямо на моих глазах Федька ее изнасилует, тем самым накликав на себя неплохую такую статью, если его жена решит обратиться в ментуру.              — Тох, будь другом, а? — обернулся он через плечо и подарил мне нервную и скромную улыбку.              Дилемма решилась сама собой. Я быстро понял, что имел в виду Федя, и кивнул.              — Нет, пожалуйста! Помоги!              Схватился за ручку двери и, выйдя, закрыл ее за собой. И пока Машка скулила и молила остановиться, я пошел на кухню. Отыскал там кофе, насыпал четыре ложки в найденную в сушилке кружку, залил кипятком и, встав у окна и глядя на вечернюю улицу, пил растворимый кофе и слушал то скулеж, то женские тихие, едва уловимые стоны, не чувствуя наконец-то ровным счетом ничего. Моя помощь не понадобилась, и я стал практически свидетелем изнасилования. Ну, считай, не впервой. И все-таки хреновый из меня служитель закона. Хотя закона ли я служитель? Скорее собственного спокойствия и одиночества. Чихаю на всех, кого плохо знаю. Да и, если честно, на тех, кого хорошо знаю. Может, не считая пары человек. Не знаю, что со мной. Просто ничего не чувствую большую часть времени. Мысли текут мирно, тихо, чужая боль и страдания не вызывают ни сочувствия, ни жалости. Даже нарушения законов у меня под носом, писанных и не очень, не трогали.              Когда вернулся Федя, я допил чашку кофе. Стоял у окна и держал ее, пустую, в руке. На друга даже не смотрел. Видел его отражение в окне, и этого мне хватало.              — Она кончила.              Я обернулся через плечо и выгнул бровь.              — Прикинь? Сопротивлялась, но кончила. Хе! Так меня сжимала хорошо, пока кончала!              Федя выглядел довольным, гордым собой. Тоже взял кружку из сушилки и наполнил ее водой из-под крана, чтобы потом залпом выпить.              Да, такое бывает у жертв, как я слышал. Федя тоже должен об этом знать. Не знаю, откуда в нем столько гордости от этого. Будто это целиком его заслуга.              — Смотри как бы заяву не накатала. Следы есть? Внутрь кончил? — спрашивал я лишенным эмоций голосом. Мне иногда казалось, что я просто стал психопатом. Такая отсроченная психопатия. Или как там ее. И сейчас я обсуждал это все, будто он мясо порезал, а не жену изнасиловал.              — Не, в гондон, и она уже мокрая была после этого, сука… Я нормально зашел. И не накатает. Она ссыкло. Побоится. Я не бил ее. Может, пара следов от пальцев, пока удерживал, но все равно, — отмахнулся он и плюхнулся на стул у обеденного стола. — Прости, Тох, что втянул в это. Думал, драка будет, а вишь как… не предугадаешь, как чего повернется.              — Да, не предугадаешь, — выдохнул я, следя за тем, как за окном начал падать снег. Что за вечер… — Я поеду тогда. Все нормально будет? Займешься этим сам?              Федя медленно кивнул, теперь вдруг выглядя каким-то отрешенным, будто в одну секунду кто-то разом вытянул из него все эмоции. Видимо, понял, что наделал. Но тут я уже не помогу.              — Бля… — выдохнул он и, закрыв лицо ладонями, замотал головой. Все-таки понял… И, как всегда, сделанного не отменишь.              Я мог сделать только одно. Подойти к нему, положить ладонь на плечо и сказать:       — Не тяни с этим.              Федя кивнул, а я пошел одеваться. Обулся, забрал куртку и, услышав всхлип из кухни, открыл дверь и вышел. Не мне с этим разбираться. Конечно, я мог все остановить и спасти обоих, но не сделал ничего. Абсолютно. Будут ли меня из-за этого теперь мучить кошмары? Очень вряд ли.              Я ехал по слегка занесенной снегом дороге и очень лениво думал над своей жизнью. Что такое боль, семья, счастливые воспоминания. Я будто не знал, что это. Грусть, боль — все проходит мимо меня меня. Даже то, что касается лично меня. Я будто не позволяю ничему этому занимать внутри себя значимое место. Или попросту не замечаю этого. Мне ведь даже страшно не бывает. Или страх постоянно во мне и я его не замечаю, хотя постоянно напряжен? А грусть? Она мне давно неведома. Или ее я тоже не замечаю, хотя часто ощущаю тоску? Видимо, наебываю я не только окружающих, но и себя. И отчего-то вглядываться в свои глубины не хотелось. Я и так привык.              Дома я забрал Рысь и пошел с ней гулять. Даже с поводка спустил, позволяя поваляться в свежем снегу. Она его любит. Сам, пока собака радовалась, строил планы на выходной. Машину надо проверить, печка работает плохо, тормоза иногда свистят, дома убраться хорошо бы, ведь немытой посуды накопилось, да и книгу все никак не могу дочитать уже третий месяц. Стоило бы на нее хотя бы часа два выделить.              Не заметив, как я накрутил по району уже час, я пошел домой. Привычный дом, привычный лифт и на выходе на этаже уже привычная спина одинокого подростка, который спасался от своих бед на лестничной клетке. Она не плакала, не всхлипывала, просто сидела. Как обычно, не замечала тех, кто мог приехать, видать, знала, что не ее родители, чтобы внимание обращать. И я, вместо того чтобы уйти, как всегда делал, стоял и смотрел девушке в спину. Думал, какой отпор она может дать отчиму, и вспоминал то, что произошло пару часов назад у товарища в квартире. Может, ребенка били? Меня в детстве не били, я не знаю, каково это. Но все ж, подразумеваю, что неприятно. Особенно, когда некуда податься. Ты вроде и убегаешь, но все равно возвращаешься обратно. И люди, которые видят, что плохо и надо помочь, делают вид, что ничего не замечают.              Когда девушка обернулась и злобным взглядом посмотрела мне прямо в глаза, я не отмер и своего взгляда не отвел. Выдержал эту ненависть, а потом, будто иголкой ударили в мозг, я понял, что ну нельзя так. Что жизнь моя в камень превращалась уже как несколько лет, что я, если быть откровенным, запрещаю себе чувствовать самого себя.              — Чай хочешь? — прохрипел я и прекрасно заметил, как ярость сменило смятение в глазах девушки.              Она ничего не ответила. И я больше ничего не говорил. Отвернулся, прошел к двери, открыл ее и, не закрывая за собой дверь, оставив щелочку, разделся и пошел кормить собаку. Я не следил за дверью. Насыпал корма Рыси, сменил ей воду и даже не думал о том, что дверь открыта и я позвал ребенка из соседней квартиры попить ебаный, сука, чай. Ну а что. Столько говна вокруг меня происходит, почему бы и себе говна в жизнь не подкинуть. Я, конечно, не собирался ее бить или насиловать, но один, блять, хуй, мне не нужны новые люди в жизни, которые будут от меня что-то ждать. Особенно малолетки. И, не думая о девушке, я думал о своих действиях и даже не заметил, как Рысь перестала есть корм и уставилась на выход из кухни. Зато когда та зарычала и вздыбила шерсть на загривке, я вернулся в реальность.              — Сидеть, — сказал я строго, и собака медленно, без какого-либо желания села на задние лапы, не сводя внимательного взгляда с выхода из кухни.              Я поставил миску с водой на место и пошел в прихожую. Девушка стояла посередине и не знала, что делать. Испуганным и уставшим взглядом смотрела по сторонам и не предпринимала больше никаких попыток двигаться. А я сам не знал, что делать. Только одну мысль гонял в голове: какого черта я исполняю. Гражданский долг? Так на хую я его вертеть хотел, блять. И долг свой вне службы, и девку эту. Хотя второе уже лишнее для моего хуя, наверное.              Наверное, блять…              — Чёрный, зеленый? — привлек я ее внимание к себе, и она вздрогнула, словно не замечала моего силуэта.              — З-зеленый…              Раньше в ней было больше уверенности и бесстрашия. Забавно.              — Дверь закрой и пока спрячься в ванной, я собаку в другую комнату уведу.              Она кивнула. Я вернулся на кухню и схватил Рысь за ошейник. Собака сразу кинулась на девушку, когда та юркнула в ванную, и я даже не пытался ее успокоить. Рысь хрипела, рычала, вынюхивала в квартире посторонний запах и игнорировала то, как ошейник впивался ей в шею, пока я тянул ее в спальню. И уже там приказал ей лечь на место и заткнуться. Хорошо, что команду заткнуться она хорошо знала. Будто в генах заложено было. Рысь легла на свою подстилку, недовольно заворчала, для вежливости еще пару раз порычала, глядя на меня оскорбленным взглядом, и, фыркнув, отвернула голову к поджатому хвосту, наконец-то сдаваясь на милость мне. Я же вернулся к девушке. Постучал в дверь ванной, сказал, что она может выйти, и пошел ставить чайник. Сам же я умирал от голода. Но если буду есть, то и гостье надо предложить, наверное. А у меня еды только на одного…              — Есть будешь? — вышло из меня без моей на то воли, и девушка, к моему счастью, отрицательно покачала головой. Села на стул, поджала к груди колени и уставилась в пол, словно я — это ее отчим и она меня до жути боится и ненавидит. — С сахаром?              — Ага…              Сделал ей горячий зеленый чай с сахаром, черного у меня все равно не было, взял свою жалкую тарелку с макаронами по-флотски и кинул в микроволновку. Надеюсь, девушка не думала, что это теперь на постоянной основе. Что она может у меня остаться, что теперь ко мне можно напрашиваться в гости. Она сейчас допьет свой чай и уйдет. Я просто попробовал оказать немного поддержки и помощи. Своеобразной, но все-таки.              — Анжела, — сказала она и протянула мне руку, когда я сел за стол.              Какое… стервозно-шлюшье имя…              — Паша, — сказал я, не озвучивая мыслей. Пожал холодную ладонь и принялся за еду. Интересно, а ее имя настоящее?              — Кем работаешь?              Я сунул вилку с едой в рот и кинул на ребенка раздраженный взгляд. Светские разговоры мне ни к чему. К тому же я ем. Анжела все ждала ответа, глядя на меня уже более спокойными глазами и отхлебывая чай. И я не мог ей сказать, кем я работаю, так же, как не мог соврать, как врал всем своим бабам вокруг. И почему понять мог. Ложь просто не хотела вырываться у меня изо рта, и я вдруг вспомнил Чечню и нашу зеленку.              — Зеленым человечком, — кинул я, не соврав и не сказав полную правду.              — Пришелец что ли? — хихикнула она и сделала еще один глоток. Что ж, страха и неловкости в ней больше не было. И то, как она хихикнула… ну чисто ребенок. И шутка эта. Господи, куда я попал… В няньки я не нанимался. Но и у каждого действия есть последствия. Иногда делая даже малость, приходится брать ответственность. Но не нужна она мне. Это просто спонтанное действие.              — Пришелец, ага, — вздохнул я устало и оторвал от батона белого хлеба кусок.              — Как собаку зовут?              — Рысь. Не подходи к ней.              — Это лайка?              — Да.              — Я люблю собак… У меня такса была. Здоровая такая сарделька. Весь участок на даче изрыла. Потом ее… большие… задушили.              — Мне жаль, — сказал я без доли жалости.              Больше девушка не говорила. Сидела, пила чай и поглядывала на темноту улицы за занавеской. Я тоже не говорил. Ел, думал о завтра, о слаживании, о тренировках и на ребенка не смотрел. И ел бы так долго, если бы телефон в кармане не пиликнул пару раз, оповещая меня об одном, а потом и о втором сообщении. Я лениво достал его, перемалывая макароны во рту, и чуть не поперхнулся от удивления, когда увидел, что оба сообщения от Михи. Когда я понял, кто мне написал, лень и усталость исчезли из моего тела и сознания. Я живо принялся читать оба сообщения. А в конце второго я не сдержал себя и, испугавшись собственной реакции и своего голоса, засмеялся.              «Привет. Я два пальца на руке сломал. Прикинь?»       «Меня Саня скоро привезет. Я поживу с тобой недельку».