Омут

      Тишина в квартире очень сильно давила. Я сидел на кухне уже часа как два, и за это время не услышал ни звука, который сказал бы мне, что Миша чем-то занялся. Только холодильник изредка начинал гудеть, и у соседей сверху кто-то то и дело двигал по полу стул, скребя ножками. А я уже не мог просто сидеть и гадать, что же будет дальше и как там друг. Меня пугало то, что ничего не происходило. Рысь придет, уйдет, ляжет в проеме, ткнется в меня носом. Я то подтолкну к себе перечницу, то оттолкну. И так два ебаных с лишним часа. Сидел и, блять, гадал, что будет и что мне делать. А вот что мне делать, нахуй? Говорить? Он не хочет, и о чем? Успокаивать? Я не очень это умел делать. Слушать его? Вряд ли он сейчас будет мне о чем-нибудь говорить. Мишино состояние страшное. Именно это молчание. Если бы он взорвался и принялся крушить квартиру или пить, я был бы более спокойным. А так хер знает, что происходило у него в голове. О чем думал?              Когда миновало три часа, я тихо встал, решив краем глаза проверить, как там друг.              Осторожно, на цыпочках, прошел в прихожую и встал за углом. Выглянул и увидел, что ничего не изменилось. Миша как сидел, глядя на разбитый телефон, так и сидит. Ни вздохов, ни всхлипов. Тишина и мерное дыхание. А у меня сердце внутри колотилось от страха и волнения. Я не справлялся. Он сказал оставить его. Так мне стоит игнорировать эти слова и влезть или лучше сделать, как сказали? Может, мне можно хотя бы сесть рядом? Молча. Просто дать ему немного понимания того, что он не один и никогда не будет один. Я хуй знает. Знаю только одно, что стоя и подглядывая за Мишей, я ничего не добьюсь.              Я ушел на кухню и продолжил сидеть в тишине.              В тот вечер я не стал трогать друга. Оставил его одного, как он и хотел. Молча прошел в комнату, понимая, что спать мне придется там, и улегся. Но вот заснуть не получилось. Я лежал, смотрел в потолок и напряженно вслушивался в тишину квартиры. Ни шорохов, ни звуков. Рысь иногда ворчала и поскуливала во сне, иногда я слышал соседей сверху, которым не спалось, на улице что-то происходило: машина затарахтит, сирена послышится. Но от Миши ничего. Я был бы рад, например, услышать яростный рев или звук ломающейся мебели. Это бы сказало мне хоть что-нибудь. А так мне приходилось лежать и гадать. Лежать и думать, что же делать…              Утром, выйдя из спальни Миши, я увидел его лежащим на диване. Свернулся калачиком, повернулся спиной к миру и вроде бы спал. Квартира целая, все на месте. Ну и хорошо, наверное. Может, после сна он соизволит поговорить или пошуметь. Я тихо прошел мимо, погулял с собакой, поел, приготовив и на друга, и… и ничего. Миша проснулся, лежал на спине с открытыми глазами и смотрел в потолок. Я стоял в дверях, он меня не видел, и решался с ним еще раз поговорить. Может, пригласить его позавтракать?              — Я завтрак приготовил. Иди поешь, — сказал я негромко, глубоко внутри надеясь, что он встанет и поест или на крайний случай кивнет. Но он ничего не сделал. Как лежал, так и продолжил лежать. И я не уходил. Решался на следующий шаг, чтобы попытаться помочь ему. — Поговорить не хочешь?              — Отъебись, — злобно гаркнул Миша.              Я отъебался. Взял книгу из шкафа и ушел в комнату. Оставил дверь приоткрытой и сидел, читал, продолжая слушать окружение. Рысь ходила туда-сюда, мир за окном жил, а в соседней комнате тишина. Один раз за три часа Миша встал, но по звуку смывающейся воды в туалете я понял, что он встал не поесть. Спустил воду, вернулся на диван, и вновь тишина. А потом мне написал Саня. И я что-то не очень хотел говорить с ним. Он ясности точно не даст. Только смуты и больше нервяка.              «Как там Миша? Я могу позвонить?»              Я отложил книгу, потер уставшие глаза и посмотрел в окно, где медленно падал снег. Днем что ли тоже с Рысью погулять? Отвлечься, подумать.              Встал, нашел пачку сигарет, по пути в прихожую кинул взгляд на лежащего Мишу, для которого я не существовал, для которого мир в целом не существовал, и вышел из квартиры, чтобы покурить и поговорить с Саней. Я встал этажом выше, чтобы не напоминать себе о произошедшем с девушкой, и набрал пацану. Хотя дверь в ее пустующую квартиру с ободранной от топора обшивкой всегда будет напоминать об этом, пока не заменят.              — Привет, — неуверенно промычал Саша.              — Привет, — холодно ответил я и затянулся.              — Как вы там?              — Я нормально. Насчет Миши точно не скажу. Лежит, молчит, ничего не делает.              Саша выдержал паузу, а я не торопил.              — На него не похоже. Я думал, он крушить все начнет, как он обычно это делает…              — Я, признаться, тоже.              И опять повисла пауза, которую никто первым нарушать не хотел. Но не я позвонил, и не мне продолжать разговор. Если Саша так ничего и не скажет, я просто брошу трубку. Даю ему минуту.              — Держи в курсе, ладно? — сказал он ровно тогда, когда я уже был готов сбросить вызов.              — Зачем тебе? Ты это прекратил, так прекрати окончательно, — прозвучал я достаточно жестко, чтобы быть вовлеченным в происходящее.              — Он мне не чужой человек, несмотря ни на что. Я переживаю за него.              — Ага. Типа если ему будет очень хуево, ты прилетишь к нему? Вот позвонит он тебе завтра и скажет: «Сань, я на пустырь, пулю себе в башку всажу, спасибо за все». Твои действия?              Саша замолчал. А мне и правда стало интересно, как он поступит? Понятно, что он не несет ответственность за реакцию Миши, но он решил все закончить раз и навсегда, а теперь и себе, и мне нервы треплет, все еще не в состоянии отпустить того, от кого ушел. Дать ему все пережить. Я понимаю его переживания, но не надо продолжать лезть в душу Мише и тормошить себя, если вдруг друг будет стучаться к мелкому.              — Я что, не могу переживать за него? — заговорил Саша почти с вызовом. — Я и ты его знаем, и что может быть. Да, я приеду, если он так напишет, и что с того?              — Ничего, — вздохнул я. — Твой выбор. Но я только за Мишу. Тебе помогать не буду больше, ни советом, ни ответом.              — Твой выбор, — недовольно вторил мне Саша. — Я его бросил, я хочу знать, что его жизнь станет лучше. Я хочу порадоваться этому. Я имею на это право — переживать за далеко не чужого мне человека.              Я лишь добродушно хмыкнул. Боевой парень. Я с ним согласен.              — Ладно, Саш, как скажешь. Конечно, ты имеешь право на эти чувства. Я доложу, если что-то пойдёт не так.              — Спасибо, — обиженно буркнул парень. — Береги его. У него кроме тебя больше никого, — и сам сбросил вызов. Вот и поговорили.              Я выкинул бычок в консервную банку и вернулся домой. Вновь к тихому и убитому горем Мише. Вот интересно, хорошо, что он не пьет алкоголь или нет?              Со следующего дня ничего не изменилось. Я вновь позвал его завтракать, вновь получил в ответ понятное всем «отъебись» и больше и не лез. Читал, гулял с собакой, разрабатывал руку. Через пару дней пошел, снял швы. А Миша так и лежал. И я, честно, начал сильно за него переживать в этом состоянии. Судя по его виду, состоянию и поведению, он в глубокой депрессии. И его надо как-то мягко из нее вытаскивать. Но что делать, если на каждую мою попытку поговорить с ним, пусть даже на отвлеченную тему, он говорит мне отъебаться? Насильно мил не будешь, но и не надо дальше сидеть сложа руки, я считаю…              На четвертый день его молчаливого страдания я решил подсесть к нему. Дело было вечером, делать было нечего. Мне на следующей неделе уже можно выйти, поделать что-нибудь, в форму прийти. В зал схожу, с оружием потренируюсь, хотя что-то мне подсказывает, что пока рановато мне держать его. Но посмотрим. И до того, как я выйду, мне надо убедиться, что Мише в мое отсутствие будет нормально. Я поужинал, помыл посуду, погулял с собакой, а потом подошел к другу. Он привычно лежал в темной комнате, повернувшись ко мне спиной. С тарелки, которую я ему оставил в обед, он слизнул один бутерброд, а в стакане со сладким чаем осталась лишь половина. Радует уже это… Я ничего не говорил, смотрел на светлый затылок, на скомканный в ногах плед, который я ему принес. А потом вздохнул и сел рядом в изголовье, пытаясь приказать себе держаться и не уходить, если он вновь скажет мне валить куда подальше. Но Миша молчал. Он не спал, я уверен. Я вообще заметил, что спал он в основном днем. Что-то бормотал во сне, ворочался, видимо, кошмары снятся, а ночью лежал и смотрел в потолок. И сейчас, выспавшись, он бодрствовал, если это можно так назвать. Я даже не знаю, чего именно добивался своим тихим нахождением рядом. Чтобы он привык ко мне? Понял, что он не один? Что я, блять, помогу ему? Да я уже на многое готов, чтобы он просто не послал меня, если я открою рот и скажу, что, например, швы снял. Но я молчал. Тупо и так привычно… Время шло, а цирк без коней продолжался. Пока мне это не надоело. Собственная беспомощность.              Я вдруг вспомнил ночь, когда приехал к Михе. Он позвонил, попросил приехать, и я примчал. Увидел разъебаную хату, загнанного Мишу с окровавленной ладонью, а после услышал половину его проблем. Про Чечню, Афган, видел, каким беспомощным он выглядел, когда сбежал на кухню и обнимал свою руку, которая, как оказалось, была для него привидевшейся кошкой. А потом он упал. Вот взял и упал, потому что проблем у него много не только с менталкой, но и с физическим здоровьем. Он поебан по всем фронтам и ничего не хотел с этим делать. У него серьезные проблемы с мозгом, а он пил. Много и часто. Он игнорировал свое состояние, всю боль. Надеялся, что все само как-то пройдет. Неужели он и сейчас надеялся, что все само как-то рассосется? Может, что Саня одумается и вернется? Но ведь он не вернется. И я в этом виноват, не стоит забывать.              Я, не думая лишний раз, просто взял и положил руку ему на плечо, сказав этим, что я рядом несмотря ни на что, как в ту ночь. Миша сразу напрягся под моей рукой, но рявкать на меня не стал. Сжался весь, свернувшись калачиком, и замер. А я понял, что поступил правильно. И понял, что ему нужно, впрочем, как и всем нам, когда боли больше, чем мы можем вынести — тепло. И Мише оно нужно как никогда. Я сжал пальцы поверх плеча, продолжая молчать, а Миша тяжело вздохнул. Спрятал лицо в подушке и перестал дышать, видать, сражаясь с эмоциями. Вот так тихо, без алкоголя и разрушенной мебели. Меня это даже тронуло, что ли. Что он такой дикий, бешеный и яростный, лежал теперь в тишине и тихо, незаметно для остального мира пытался справиться с потерей, желая только понимания и чтобы рядом кто-то был. Чтобы кто-то любил. Поломанного, проблемного, злобного.              Все мы этого хотим, Миш…              Скоро 23 февраля. Буквально через два дня. И, кажется, я знаю, что ему подарить. Глупо, по-детски, но еб, почему бы и нет?              — Я переживаю, Миш, — сказал я на грани шепота и ослабил пальцы, надеясь, что он не пошлет меня. — И всегда рядом, несмотря ни на что. Я тебя не оставлю, брат.              Когда он наконец-то, слава Богу, заплакал, я понял, что все сделал правильно. Аллилуйя. Прогресс пошел. Эмоции — это хорошо.              Я не стал мешать и смущать его. Убрал руку, встал и ушел в комнату, не закрывая за собой до конца дверь.              Теперь, когда я еще подсаживался к нему с рукой на плече, чтобы помолчать, меня никто не посылал. И я ликовал.              В подарок на праздник я купил Мише хороший америкосовский мультитул, фонарик на его ружье и полную глупость, но среднего размера плюшевого коричневого медведя. Это вздор, абсурд, нонсенс! Но я не мог его не купить. Я сразу осторожно удалил с него красный бантик, пришитый к груди, и прицепил туда липовую медаль «За Отвагу». Копошиться в личных вещах Миши, когда он в паре метров от меня, я не решился, чтобы приколоть настоящую медаль. Да и не красиво это будет, как по мне, чтобы такая вещь находилась на плюшевой игрушке. Я нацепил на медведя бейсболку, чтобы он выглядел более сурово, и вложил в его лапы игрушечный автомат. Как же глупо я себя чувствовал от этого подарка, не передать словами, но избавиться от мысли, что он поможет, я не мог. И утром, когда Миша заснул, я положил подарки рядом с диваном и ушел гулять с собакой.              Медведь вечером был прижат к груди друга, когда тот привычно валялся на диване, свернувшись калачиком. Но теперь хотя бы не один… И я был в ахуе от того, какой Миха на самом деле человек. Ранимый и мягкий. И ведь не стеснялся этого.              Из хороших новостей, помимо Миши, у меня появился покупатель на мое корыто, а знакомый, который занимается машинами, присмотрел мне внедорожный Митсубиши, пусть и с доплатой. Модель не помню, просто поверил другу, что машина хорошая и вроде даже симпатичная. У меня уже не тот возраст, чтобы гонять на авто по городу. И вообще, я, помимо смены моей машины на вездеход, еще подумал о том, чтобы ближе к лету мотоцикл купить. Вот на нем уже можно будет погонять. Опыт есть, в первый же день не разобьюсь.              Пока Миша продолжал молчать, я занимался машинами. Продал свою, взял новый внедорожник, действительно симпатичный, с крытым кузовом, все оформил, поставил, поднял, даже чутка обкатал машину. Она была чистая, уже слегка протюнингованная, приятно тарахтела и плавно шла. Я был доволен, как слон. Конечно, я мог позвонить отцу и попросить подсобить мне с покупкой новой машины, тогда бы я взял модель новее и доплачивать бы не пришлось, ибо отец бы мне все купил, но я люблю все сам делать и всего добиваться тоже. Так что взамен моей старой черной Ауди девяностого года я получил черную Митсубиши Л двести. Посмотрим, как она дальше будет, но, судя по словам знакомого, подводить не должна. И мне уже не терпелось выбраться на ней на охоту вместе с Мишей. Он ведь ничего не знал. Ни про мое желание съездить с ним на охоту, ни про машину.              Спустя несколько дней, когда я уже вышел на службу, ну, пусть и неполную из-за руки, скорее вышел по вредности, Миша уже начал более-менее есть. Всю порцию он не съедал, но каждую клевал, не оставляя еду вообще нетронутой. Говорить он так и не говорил. Лежал в тишине и не обращал на меня никакого внимания. А я все равно рисковал. Подсаживался к нему и сидел вот так со своей ладонью на его плече. Но в один день я все же решил заговорить.              Скоро на охоту уже можно будет ехать. И я бы хотел сделать это с Мишей. А для этого мне нужно, чтобы он пришел в себя. Хотя бы немного.               — Я машину себе сменил, — заговорил я будто между прочим. Словно до невыносимой тишины мы обсуждали как у кого день прошел. — Купил внедорожник для поездок за город. На моей старой это часто проблематично.              Миша молчал. Привычно отвернулся к спинке дивана и молчал. А я не сдавался.              — На службу вот вышел. Швы сняли давно. Болит иногда, но жить буду. А ты как? Уже есть начал потихоньку, смотрю. Меня это радует. Миш… давай поговорим, м? — рискнул я копнуть ещё глубже. Уже неделя прошла. Даже больше! Пора немного шевелиться, а то он так покроется плесенью. Столько времени жить без эмоций тоже плохо, как бы кто ни думал, что ничего не чувствовать — это хорошо. Это ужасно и нездорово. И сейчас, если он начнет крушить квартиру, злиться или плакать, я буду рад. Потому что это значит, что он начал жить. — Я всегда готов рядом оказаться и помочь, если смогу.              Миша вздохнул. Ну хоть не двинул мне, уже хорошо. Поерзал на месте, заставив меня отсесть чуть ближе к краю и перевернулся на спину. В квартире был полумрак. Только свет из прихожей освещал гостиную и часть лица друга. И выражение на нем было таким уставшим, что даже смотреть на Мишу было тяжко. Если бы я только знал, как быстро ему помочь… У самого сердце сжималось.              — Только честно, — прохрипел он вдруг слабым голосом, и я весь замер в ожидании продолжения. — Я виноват в том, что Саша ушел?              Я задумался, не ожидая такого вопроса. Убрал ладонь от Миши, осмотрел комнату и прям очень серьезно задумался. А еще меня попросили быть честным, и я обязан ответить честно. Честно, но аккуратно, без явных обвинений.              — Если всю вину только на себя перекладывать, так и с ума сойти можно, — ответил я погодя. — А если совсем честно, то в тот день, когда мы с Саней пошли гулять с собакой, мы поговорили. Очень откровенно, — я медленно погрузился в тот вечер, пытаясь вспомнить слова Саши. — Он мне рассказал, что тебя комиссовали. Рассказал, как ты пьешь и вечно им недоволен. Сказал, что руку ты не на службе сломал. И показал синяки на теле от ваших драк… и что стоит тебе извиниться, он тебя сразу прощает…              Миша ничего не говорил. Даже не двигался. Знал, что виноват? Уже пережил это за эти дни, поэтому не нервничал? Я не стал гадать. Я продолжил честно отвечать на его вопрос, пусть и не коротко.              — Я спросил его, зачем он прощает подобное поведение. Ты уж прости, Мих, но тут только слепой не увидит, в каких отношениях Саша состоял с тобой, если прощал это. Но не ты один виноват, отвечая на твой вопрос. Он виноват в том, что затянул это и вы друг в друга пустили корни, которые теперь очень сложно из себя вырвать.              — Ну заебись, — прохрипел Миша и кое-как поднялся, чтобы сесть на край дивана. — Ты только что сказал, что я, блять, чудовище…              Я лишь тяжело вздохнул. Какой смысл моей честности? Какой смысл в его просьбе быть честным? Или Миша меня провоцировал? Скорее это. Провоцировал на скандал, который выведет его на эмоции и позволит хотя бы немного пожить ими. Хорошо, я подыграю. Главное, чтоб обошлось без кровопролития.              — Ты сам знаешь, что виноват, Миш, — сказал я абсолютно честно, даже не думая об осторожности. И вправду. Пора завязывать с этим и сказать все, как есть. — Ты не чудовище, но пацана, судя по его словам, ты сломал.              — Ага… — усмехнулся он недовольно и почесал затылок. Интересно, ему гипс не пора снимать? — А как же, сука… Всегда я виноват…              Я посмотрел на задумчивого друга, которому было что сказать, но пока он мял фразы на языке. Покусывал губы, играл желваками и ждал момента, чтобы плюнуть мне что-то неприятное в лицо. Ничего, Миш, я выдержу, чего бы ты ни готовил. Выдержу и прощу, потому что состояние у тебя хуевое. Я позволю ему выпустить на мне пар. Я, конечно, не груша для битья, бить себя не позволю, но словесные удары вытерплю и проглочу.              — Хочешь сказать, что он первый с кулаками лез?              — Думаешь, это невозможно? Думаешь, что раз он мелкий и младше меня, он не сможет на меня руку поднять? Он два раза это сделал.              Я уже не знал, кому верить. Но в то, что Саня мог вот так вот взять и врезать Мише, я не мог поверить. Это как его надо было довести? Или дело в другом? Вся эта ситуация между этими двумя была все чудесатее и чудесатее.              — Я ничего плохого не сделал ему в те разы. Просто сидел, решил немного расслабиться после сложного выезда, купил себе две бутылочки пивка… А он истерику закатил. Что я, блять, пью опять, ни о ком и ни о чем не думаю, что я обещал завязать с алкоголем, а я, блять, реально тогда завязал. Я не ужирался, следил за собой, пообещал ему, что больше не буду пить до усрачки, — более уверенно заговорил Миша, наконец-то открывая моим ушам нотки возмущения. И из-за его состояния я начал анализировать происходящее в усиленном режиме. Кто тут прав, а кто нет? — Он просто вырвал у меня бутылку из рук, разбил ее в раковине, начал меня хуесосить, что я сдохнуть типа хочу. И раз хочу, он не будет мне мешать. А я что? — сглотнул он, глядя на свою здоровую ладонь. — Естественно, я начал защищаться. Что я, позволю ему меня хуями обкладывать? Я, блять, из-за него в Питер переехал, место службы сменил!              Я просто слушал, не перебивая. В то, что Саша вот так с нихуя взорвался, я все еще слабо верил.              — Он меня в грудь толкнул, дальше наезжать начал, а я… — Миша вздохнул и спрятал лицо под ладонью. — Мне так больно было, Тох… Он такие вещи говорил… Я не знаю, все еще не знаю, что у него в тот день случилось, он даже не дал шанса спросить, что стряслось, что он такой. Но он мне такие вещи начал говорить… Что я пропащий, я слабак, сам свою жизнь разрушил и теперь его разрушаю. Что раз у меня не получается стать лучше, зачем я вообще пытаюсь? Не лучше на войну куда-нибудь уйти?              Всхлип, который покинул Мишу, был как гром для меня. Я повернул к нему голову и просто наблюдал за тем, как он повторно ломался.              — Будто я сам не знаю, что себя разрушил. Что я слабый… А что я, блять, мог? Что?! — крикнул он в пустоту квартиры и отвернулся от меня. — Я с пеленок нахуй никому не нужен. Я не знаю, каково это — любить. Нормально, адекватно. Не знаю, как принимать это. Я везде, сука, подвох вижу. А он просто продолжил давить меня. Все припомнил. Все мои ошибки. Я не поднимал на него в тот день руку. Я клянусь тебе. Сука, я клянусь… — шепнул он под конец и заплакал, содрогаясь всем телом. — Даже когда он мне по лицу дал, я все сделал, чтобы сдачи не дать. Я ведь обещал ему измениться… Я все делал, чтобы радовать его. Быть хорошим.              Но все же, что произошло? У Саши спрашивать? Он с того раза так и не звонил и не писал ничего. И стоило ли глубже лезть? Мне главное состояние Миши в данный момент, а не их совместное прошлое. Я не сплетник, мне это ни к чему. Но зачастую в прошлом лежат все ответы. А все, чего я хочу, это чтобы Мише стало легче.              — Ты можешь рассказать мне все, Миш. Я не осужу. Обещаю тебе.              Миша поднял на меня взгляд. И то, сколько в нем было надежды и вместе с тем отчаяния, прибило меня к месту.              — Я знаю, Тош, знаю…              Тош… Это вкупе с его уставшим и мягким тоном ударило туда, где было очень холодно и темно. А после удара, как известно, приходит жар в ушибленном месте. Мне так захотелось обнять друга, что я почти сделал это. Двинулся в его сторону, приподнял руки, но в последний момент одернул себя и остановился. Да… все мы этого хотим. Тепла и простого человеческого понимания. А Миша, судя по его опечаленному взгляду, который он уронил в пол, ждал этих объятий.              Прости, Мих. Почему-то не сейчас…              — Никому я не нужен такой. Никогда не был нужен, — сказал он обессиленно, и я прикусил изнутри щеку.              — Ты мне нужен. Я говорил уже. Всегда был нужен… Извини, если тебе это неважно и ты ждешь от другого человека этой нужности.              В ответ на мои слова Миша тихо и невесело усмехнулся.              — Я тебе говорил, что меня в сене оставили, как только я из матери вылез? Она меня в поле родила и в стог запрятала.              Я прихуел. Нет, такого Миша мне не говорил. Тогда я не удивлен его словам про то, что он никому не нужен. Когда ты не нужен родителям, сложно привыкнуть к мысли, что ты можешь быть нужен и даже важен другим людям.              — Бабка пизды ей дала, меня забрали. А я уже чет не уверен, что мне повезло. Было бы счастьем, если бы я там и сдох. И мне, и родителям.              — Не говори так.              — А как? — вновь посмотрел он на меня. — Мне уже сорок. А это говно не отпускает никак. Я и с психологом общался по указке Сани, один хуй. Это просто… жжется внутри. Выжигает. Живу как пес беспризорный. Это так, блять, тяжело. Никогда в жизни тепла не знать. Да, я хуевый человек. Не заслуживаю. Но все же…              — Все ты заслуживаешь, — вставил я свои ненужные ему пять копеек и получил слабую улыбку. — Ты — герой. Не забывай этого. Я помню твои награды. Я знаю, как ты служишь и любишь это дело. Но, к сожалению, у всего есть цена. А героев без пятен на душе и с руками без крови обычно не бывает.              — А что мне это дает? Герои тоже в полном одиночестве и в луже собственной блевоты умирают…              Миша вздохнул. В комнате воцарилась тишина. Тягучая, неприятная, но ни я, ни Миша не пытались ее нарушить. Каждый просто думал о своем. И будто разговор окончен, но это не так. Еще слишком много слов не было сказано. Еще ничего не решено. И процесс этот будет долгим. Но на сегодня, наверное, хватит и этих откровений. Я, например, все еще не знал, стоило ли звонить Сане и спрашивать про те два случая, когда он первым решил поднять руку на Мишу. А если решусь, то скажет ли он правду? Многие хотят выставить себя жертвой, чтобы было легче жить. Не брать ответственности, не вспоминать плохого. Чтобы их пожалели, в конце концов. Только я среди этих двоих имел одного человека, который был мне дорог. И сочувствовать я мог только ему, сколько бы его вины ни было в том, как все обернулось.              Миша потянулся к медведю, который лежал возле спинки дивана. Взял его в руки, осмотрел и усмехнулся. Я все еще чувствовал себя глупо от этого подарка.              — Спасибо за подарки, — хмыкнул он и посмотрел на меня. — Медведь странный, но… Спасибо. Наверное.              — Не за что, — только и ответил я.              — Прости, что я… Без всего.              — Мне ничего от тебя не надо, Миш. Главное, чтоб тебе полегчало побыстрее. Я не зря фонарик купил на твое ружье. Охота скоро. Хочу с тобой поехать.              Миша поджал губы, сильнее сжимая пальцы вокруг плюшевой игрушки. Всхлипнул, вздохнул и в который раз отвернулся от меня. Я больше ничего говорить не стал. Даже не знал о чем и стоило ли. Хватит на сегодня. Но если Миша готов еще что-то рассказать, я всегда выслушаю.               — Я знаю, что виноват в наших отношениях. Не сохранил. Все испортил, — продолжил Мила, и я вновь погрузился в его проблемы.              — Не вини только себя.              — От этого все равно не легче… Хоть я, хоть он. Больно. И знаю, что теперь ничего не исправить.              Своим пониманием я делу не помогу, поэтому я промолчал. Хотя, может, стоило налить немного ванильности происходящему. Просто в поддержку Миши.              — Посиди со мной, пожалуйста, — сказал он очень тихо и перевел взгляд на меня. — Некомфортно мне в темноте. А свет бесит.              Я не стал противиться. Я лишь кивнул.              — Давай я торшер принесу из спальни? Поставлю в углу комнаты, чтобы не было так темно, но и чтобы слишком светло тоже не было?              Миша неуверенно кивнул.              — Извини, что допекаю…              — Все хорошо, Миш, — заверил я его и пошел за торшером.              Я безумно рад, что он начал говорить.              Пока я перетаскивал и ставил торшер, я думал. Например о том, что не так давно Миша говорил мне, что он застрелится. И в его состоянии сейчас, которое шагнуло в сторону улучшения, это все равно возможно. И от этой мысли, как и от его слов, было нихуя не легче. Хорошо хоть то, что пока по нему было видно, что такого шага в ближайшем будущем не повторится. Но только с учётом того, что динамика его самочувствия будет сохраняться и не упадёт вниз. Ведь если ему станет хуже, то шанс того, что он решит уйти из жизни раньше положенного срока, станет в разы выше. И его словам я верил как никогда не верил. Миша точно не шутил и не привлекал к себе внимание. Это был холодный факт.              Торшер, который светил теплым тусклым светом, встал в углу комнаты, освещая угол, занавеску и часть книжного шкафа. В комнате стало в разы уютнее и спокойнее от этого света. Надеюсь, Миша оценил и теперь ему станет полегче переносить одиночество и темноту. У меня тоже было такое состояние и не раз, когда в темноте тени становятся гуще и чернее, а страх за свою жизнь и будущее становится до абсурдного сильным. Ни заснуть, ни в руки себя не взять. Тупо лежишь, вспоминаешь все говно и пытаешься хотя бы сделать вид, что ты существуешь. Тошнотворное состояние. Поэтому мне Мишу не хотелось оставлять наедине с ним.              — Спать будешь? — спросил я, вновь садясь на край в привычное место у изголовья дивана. Миша уже лежал, накрывшись пледом. Мне не хотелось оставлять его в тишине, пока он сам того не попросит.              — Не спится мне… — ответил он тихо, оглядывая потолок беглым взглядом, будто пытался высмотреть там какую-то только ему ведомую опасность. — Страшно. А когда не страшно, то не могу заснуть… мыслей слишком много. И бухать почему-то вообще не хочется.              Ого! Вот это новости. Как же хотелось узнать, уточнить, но я не стал лезть, а то вдруг задену старую ранку и Миша пойдёт пить. Но как же эти слова меня порадовали. Хотя, с другой стороны, чего мне радоваться? Это не похоже на Мишу. А это значит, что ему хуже, чем я думаю. А это уже значит то, что он ближе к своему предупреждению с ружьем, чем я предполагаю…              — Есть не хочешь? — решил поинтересоваться я на всякий случай.              — Не хочу ничего. Я не понимаю, что со мной… Все так странно. Мне будто похуй. Но мне не похуй. Мне больно. Но в итоге будто никак…              — Ты очень сильно устал, Миш, это нормально. Но.              Друг приподнял бровь и повернул голову на подушке ко мне, ожидая продолжения моего «но».              — Но не стоит затягивать с этим состоянием. Оно опасно.              Миша принял обычное положение головы. Вздохнул тяжело, спрятал ладони под плед и прикрыл глаза. Он выглядел почти умиротворенным в этом слабом тёплым свете от торшера. Если бы губы то и дело не поджимал, выдавая весь свой нервяк.              — Я не знаю, что делать. Ни сейчас, ни потом. Я не хочу ничего делать, — сказал Миша тихо, и я его понимал.              — Отдыхай пока. Я что-нибудь придумаю, хорошо? Вытащу тебя… Может, тебе хочется чего-то?              — Помимо возвращения Сани и исправлений ошибок прошлого? — усмехнулся он хмуро, и я пожалел о вопросе. Но вдруг?              — Тут я бессилен, к сожалению… — сказал я честно. — Но могу что-нибудь купить или приготовить. Не хочешь ничего посмотреть, например?              Миша замялся, выглядя так, словно я его сильно смутил. Отвернулся, вытащил ладонь из-под пледа и начал теребить в пальцах его край. Неужели не мог принять мою помощь?              — Ты случайно не… — заговорил он очень тихо и очень неуверенно. Мне даже пришлось приложить усилия, чтобы разобрать, что он сказал. — Ты случаем не знаешь какую-нибудь сказку?              Ебать… Сказка! От Миши и правда глупо ждать что-то определённое. Рядом с ним вообще нельзя гадать, все равно не угадаешь. И эта сказка меня сильно напрягла, потому что я ни одной не знал.              — Увы… Ничего в голову не лезет, — сказал как есть, жалея впервые в жизни, что я не знаю сказок.              — А можешь почитать что-нибудь?              Я лишь добродушно улыбнулся на его просьбу и слабо кивнул.              Я выбрал Джека Лондона. Нашёл небольшой рассказик в сборнике и начал читать. В итоге я прочитал один и потом приступил ко второму, а Мише все не спалось. Надеюсь только, что ему было не так страшно и некомфортно, как от той тишины, которая заполняла квартиру до. Что у него вышло немного расслабиться и найти хоть малую крупицу радости и хорошего настроения. Я даже готов каждый вечер так читать ему все, что он пожелает. Я даже Егору никогда не читал! Но и Миша сейчас как ребенок.              — Бля, не могу я, — перебил меня Миша на полуслове и резко поднялся, после чего сел на край дивана. Я сразу отложил книгу.              — Что такое?              — Ебашит меня чет… — шепнул он и с усилием провел ладонью по лицу. — Трясет… Поговорили и вот…              Я прикинул несколько вариантов, которые ему могли бы помочь. И только один был безопасным.              — Вставай, — сказал я и сам встал с дивана, сжимая книгу в руке. В его опасном состоянии сейчас могло помочь только одно. — Прогуляемся.              — Не хочу, — ожидаемо сказал друг, не двигаясь с места.              — Миш, тебе надо сбросить напряжение. Отжимания тебе противопоказаны. Можешь поприседать или лягушку на спине поделать. Сам знаешь, что физическая активность поможет.              — Угандошить себя хочу.              Мое сердце забарабанило в груди от таких заявлений. Он даже не знает, как эти слова на меня действуют. Будто мне должно быть плевать, что друг хочет откинуться. И что вот ему говорить? Как помочь, если он ничего не хочет? Заставлять его двигаться?              — Миш… Как помочь?              — Да уже ничто не поможет…              Отлично.              — Это состояние не вечно, Миш. Позволь себе отвлечься. Пойдем погуляем, — не сдавался я, надеясь, что он согласится. — Хуже точно не будет. Обещаю. Покурим. Ты даже не курил эти дни, верно?              Он покачал головой, не проронив ни слова. Я заметил, что он был очень напряжен. И мне впервые с того дня, как я заметил его состояние, стало очень страшно. Я уже даже грешным делом подумал, что лучше, если бы он продолжил лежать и молчать. Я понимаю, разговоры могут поднять ил, но нельзя с ним оставаться вот так.              — Идем, я пошел одеваться.              — Я не хочу, блять, на сраную улицу, — рявкнул он, с силой сжимая затылок здоровой рукой.              — Хочешь пиздануть мне?              Он перевел ошарашенный взгляд на меня. Я сам ахуел с такого предложения.              — Ты че?              — Если тебе от этого станет легче, я не против.              — Ты ебнулся?              Наверное…              — Как помочь, Миш? — с нажимом спросил я. Книгу сжал до такой степени, что пальцы свело. Еще и сделал это той рукой, где была рана. — Я не собираюсь пугалом стоять без дела. Я сказал, что помогу.              — Блять, — только и сказал он и наконец-то встал. Неуверенно, но бодро. И я только сейчас заметил, как сильно он похудел за эти дни голодовки. — Мне бы кто пизданул… — шепнул он кому-то в другом конце комнаты.              — Хочешь, я ударю?              Миша опять посмотрел на меня как на умалишённого. А что не так? Я предлагаю варианты. Не сильно, но могу ударить.              — Руку побереги свою…              — Спасибо, конечно, что беспокоишься о моей руке, но побеспокойся лучше о себе. И у меня вторая есть на этот случай.              Миша ничего не ответил.              — Это глупо, Миш, — закатил я глаза, уже не зная, что предложить. — Идем. Пожалуйста…              Мое «пожалуйста» было произнесено таким тоном, что стыдно стало. В нем было столько мольбы и беспомощности! Зато Мишу это, кажется, проняло. Он взглянул на меня, нахмурился и задумался. И я, заметив это, захотел уж продолжать.              — Ладно, — сдался наконец-то Миша.              И я возликовал.              Одевался он неспешно, словно думал дать заднюю в любой момент. Я не торопил и не давил. Покорно ждал. Рысь тоже ждала, лежа в проеме гостиной и прихожей и бегая грустными глазами с мольбой на меня, на Мишу и обратно. Конечно же, я возьму тебя, девочка.              — Есть сигареты? — спросил Миха, как только мы вышли и взглянул на меня. Как же он похудел…              — Пачка, да. В кармане.              Он довольно кивнул и пошел к лифту.              Гуляли мы в тишине. На улице уже была глубокая ночь. Миша молчал, зверем озираясь по сторонам и иногда яростно выталкивал из ноздрей клубы пара. Я тоже молчал. Обошли свой район, зашли в соседний, посидели на собачьей площадке, прошли вдоль трассы и обратно. Нагуляли мы, наверное, часа три по морозу. Я даже замерз под конец, а Миша, кажется, готов был идти вечность, что лишь выдавало его напряженное состояние. Но ноги сами привели нас к дому. Мы выкурили еще по сигаретке возле скамейки и вошли в подъезд, так и не проронив ни единого слова за всю прогулку. Я уж даже не планировал ничего. Вошел в дом, разделся, окинул Мишу быстрым, оценивающим взглядом и пошел мыть руки. Но ему вроде стало полегче. Взгляд был другим. Спокойным и будто бы уставшим. Хорошо теперь, если ему удастся поспать.              — Спасибо, — сказал Миша, стоя возле ванной, пока я смывал мыльную пену с ладоней. — Я бы точно ебнулся без тебя, Тох.              Приятно, конечно, но…              — Не за что, Миш. Иди отдохни теперь. Завтра тебе дело придумаем, чтобы завлекло, — и я выключил воду. — Или в душ сходи, постой. Гипс когда снимать?              Он быстро взглянул на загипсованную руку.              — Да вот уже…              — Хочешь завтра отвезу тебя? Легче без него будет.              — Ты говорил, что у тебя новая машина?              — Да, — улыбнулся я. — Как раз завтра увидишь…              — Ты молодцом, — вздохнул он печально и потупил взгляд, привалившись плечом к дверному косяку, зажимая меня в ванной и не дав прохода. — Крутишься, вертишься, не сдаешься… Не то что я. Все по пизде идет…              — Не сравнивай себя с другими людьми. Может, остальные давно бы кони двинули на твоем месте. Но ты сильный, держишься. У всех жизнь разная.              Миша только фыркнул и отмахнулся от моих слов.              — Пример-то брать можно? — спросил он неуверенно, глядя в пол. Я улыбнулся, но улыбки он не видел.              — Хороший? Конечно можно…              Взгляд, который мне подарил Миша был пронизан благодарностью и уважением. И мне от него стало плохо.              — Идём спать, Миш… — выдохнул я устало и, положив на его плечо ладонь, чуть подвинул, чтобы можно было выйти из ванной. Надо встретиться с женщиной. Отвлечься и расслабиться.              — Тох… Очень давно хотел тебе сказать…              Я обернулся на оклик через плечо, но Миша не стал продолжать фразу. Привычно потупил взгляд и покачал головой.              Продолжения я так и не услышал. И что-то мне подсказывало, что хорошо, что Миша нашел в себе силы промолчать. Я тоже очень давно хочу тебе кое-что сказать, Миш…