Омут

      — Я все ещё не понимаю, к чему было так скрывать, что у тебя есть сын? Что в этом такого? Я-то думал, что ты заядлый холостяк и кроме службы тебе ничего не надо, а тут эво как! К тому же, он хороший малый. И я, как ты мог заметить, хорошо с ним поладил. А так бы, если бы ты не был как крот, раньше бы поладили. Насчёт Сани не ручаюсь, он детей боится, мне кажется, но я-то!              Когда Миша замолчал, я открыл дверь машины и уже не знаю какой раз за последние три часа начал кричать в сторону леса кличку своей собаки.              — Рысь! Рысь, ко мне! Рысь! Блять…              Лес ответил мне зимней тишиной, изредка нарушаемой стуком морозных веток друг о друга и скрипом стволов. Ни лая, ни скулежа. Тишина. Где же ты, девочка моя?              — Идём, — сказал Миша и открыл дверь. — Походим еще.              — Бесполезно…              — С чего ты взял? Мы ее уже часов пять ждём. Надо ещё поискать.              — Это лайка. До нее не всегда можно докричаться. К тому же, собака рабочая, вернется, когда успокоится, — вздохнул я и хлопнул дверью. Включил печку, потянулся за чаем и понял, что он кончился. Завтра чтоль возвращаться сюда? За это время что угодно может произойти. Например, она может в поселок убежать, а если там начнет беспорядки творить, то ее и пристрелить могут. Нет, надо ждать. Я свою собаку не брошу. — Подождем еще.              — Хорошо, — кивнул Миша и закрыл дверь. Вздохнул, протер запотевшее окно и уставился в него на синеву зимнего поля.              — Я думал, погуляем, потом посидим всю ночь, поговорим, выпьем, — решил признаться я по поводу планов. — А то уже почти неделя прошла, а мы так и не попиздели нормально. Я соскучился ж, — добавил я тише и опустил взгляд на потертый руль.              Миша не сразу заговорил. И что обдумывал, я не знал, но почему-то пожалел, что ляпнул про то, что соскучился. Сопли какие-то. Но я обвинил в этом волнение из-за своей девочки.              — Я тоже соскучился, Тох, — выдохнул он и отвернулся к окну. Побарабанил нервно ладонью по бедру и посмотрел на меня, пока я продолжал винить себя в длинном языке. — Ну, у нас сейчас есть время поболтать! — улыбнулся он. — Думаю, послезавтра Саня уже будет готов меня забирать.              Настроение упало еще ниже. Воодушевленный Миша с его планами на будущее, где есть Саша, меня печалил. О будущем, которому помешал я. Если так задуматься, то я несу ответственность за это и за то, чтобы Миша пережил то, что его будет ждать. Боюсь я или нет, это не имеет значения, я обязан буду ему помочь. Как бы он не был сам виноват в том, что от него сбежали, он мой друг. Хороший друг, который мне важнее Саши.              — Да, есть, — улыбнулся я в ответ.              Размазня ты ебаная, Тоха. То тебе похуй на все, то ты в дела других не лезешь, то тебе грустно от того, что близкого человека скоро будет ждать черная полоса. Что, блять, не так со мной?              — Расскажи-ка мне, Тох, как у тебя в целом жизнь, — все улыбался друг, и я задумался, о чем я мог ему рассказать. О своей усталости? О том, что я заебался? Что я не понимаю, что со мной? Не хотелось мне жаловаться ему, как бы не хотелось поделиться всем этим. Может, не время, может, не место. А может, я просто никому так сильно не доверял, чтобы открываться.              Как только я открыл рот, я услышал приглушённый лай, который мигом выбил из головы все разговоры. Я разом открыл дверь машины и выскочил из нее.              — Рысь! — крикнул я в ночную темноту и услышал в ответ лай. — Рыська! Ко мне!              Миша, выйдя из машины следом, тоже принялся кричать мою собаку. И когда лай становился все ближе и ближе, мы все реже кричали, позволяя собаке приблизиться к нам в спокойствии. А стоило мне различить среди стволов мельтешащее пятно, я разулыбался. Жива, милая. Как же я рад и ни капли не зол. Моя вина, что не гуляю с ней как положено, что в город перебрался, что служба у меня, а у нее мало охоты. Не домашняя это собака, она рождена для леса, для добычи, для азарта охоты, свободы, воздуха.              — Девочка моя! — воскликнул я, когда она подбежала ко мне. Упал на колени и принялся осматривать ее, тяжело дышащую, уставшую и, кажется, раненую. — Ты где это так? — я осмотрел руку, которая была в липкой крови, и немного испугался. — Дай фонарик, — попросил я Мишу, и он полез в салон. — Напоролась или нашла кого-то?              Миша включил фонарик и осветил меня вместе с собакой. И как только луч теплого света коснулся белого носка на левой передней лапе, я увидел рваную рану, которая тянулась от локтя к пятке. А потом и кровавые следы на снегу. Ничего серьезного, замотаю, в клинике зашьют, но как же так.              — Ого, — сказал Миша и сел рядом. — Подралась?              — Непонятно, — промычал я задумчиво, осматривая лапу. — Лисы пугливые, барсуки и медведи спят, кабану бы она не дала себя задеть… Хер знает. Может, разбудила кого. Может, куница, хотя их тут нет вроде.              — Зато довольная пиздец! — рассмеялся он, глядя на действительно довольную морду. — Ничего страшного?              Я покачал головой и, взяв собаку за ошейник, повел к багажнику. Теперь можно не бояться, что убежит. Она сама прибежала, значит, пора домой. Пока Миша светил нам фонариком, я быстро обработал собаке рану и наскоро перевязал лапу, понимая, что обойдется без швов. И вправду обошлось. Повезло и ей, и нам. Я усадил Рысь на заднее сидение, надеясь, что она не снимет повязку и не примется зализывать себя, и тронул машину.              — Нагулялась она знатно, — сказал Миша, обернувшись к спящей псине. — А тебя я еще таким не видел, — хрюкнул он после, а я не понял. — Девочка моя! — повторил он мои слова, и я смутился. — Даже интересно, как ты с женщинами себя ведешь.              Я решил защититься, но не так, как планировал.              — Жестко, Миш. Верчу по кровати и говорю, что делать.              — Ага… А нежности как же? Они это любят.              — Только вне секса.              Он рассмеялся. Мы впервые об этом говорим. О сексе. Моем сексе. И я, получается, этим разговором не скрыл, что у меня кто-то есть. Хотя не думаю, что Миша думал об этом в этот момент. Оно и к лучшему, наверное. Не хочу говорить с ним о моем сексе. Я вообще о нем не люблю говорить. Я люблю его делать.              — Теперь за пивом? — решил отвлечь я Мишу, и тот довольно закивал.              — Ночь спасена!              В городе мы заехали в магазин за алкоголем, в аптеку за всем нужным для собаки, а потом домой. И я только расслабился, понимая, что самое сложное позади на сегодня, как на выходе из лифта увидел знакомую мне, нам, девушку. Вновь испуганную, со слезами на глазах. И я вот вообще не готов тратить этот вечер с другом на какую-то там мелкую пизду. Вот теперь я вновь тот самый старый Антон, которому плевать на других и на их беды. Я. Хочу. Посидеть с другом. Вдвоем, блять. Нахуй всех со своими проблемами.              — Можно к вам? — сразу обратилась она ко мне с Мишей и каждому посмотрела в глаза. Я едва сдержался, чтобы не послать ее прямо.              — Нет, — сказал я твердо и открыл дверь. Запустил первой уставшую, хромую собаку и обернулся к другу с пакетом алкоголя в руках.              — Я не буду мешать! — все никак не могла она успокоиться. Я был уверен, что Миша думал иначе. Он готов был согласиться. Как же так, милая мордашка плакала и просила помощи.              — Домой иди, — сказал я, стоя в дверях и прожигая Мишу взглядом.              — Анжел, ну вот вообще не время, — сказал Миша и передал мне пакет. — Че стряслось?              — Он меня убьёт, если я вернусь…              — Отчим? — спросил Миша, стоя рядом, но не заходя в квартиру. — Нам пизды ему дать? Два сотрудника скрутят его, успокоится.              Анжела замялась, опуская взгляд под ноги. Врала она, вот и все. Делала все для того, чтобы с нами пойти, это и так понятно. Только вот нахуя? Какой ей смысл тусить с двумя взрослыми мужиками? Это странно и неправильно. Я не собираюсь брать на себя ответственность за малолетку у себя дома, пусть это и дом Миши и он тут хозяин. Это все равно ляжет и на меня тоже, если с ней что-то случится у нас, а мне с моей работой проблемы с законом, даже минимальные, нахуй не нужны. В ОМОНе еще что-то прокатить может, но местом в СОБР я рисковать не собираюсь. И так согласился ей помочь один раз. А теперь эта мелкая пизда на шею села.              — Идем, Миш, не нужна ей помощь, — сказал я устало, привлекая к себе внимание друга. — Давно бы уже в милицию обратилась, если дело плохо, а не к соседям ходила.              — Они ничего не делают… — произнесла Анжела тихо, так и не поднимая взгляда от своих ног.              — Да я не удивлен! — воскликнул Миша.              — Как знаешь, в общем, — махнул я на друга и вошел в квартиру. — Я к собаке.              Закрыл дверь и пошел раздеваться, чтобы потом еще раз обработать рану собаке и крепко зафиксировать на лапе бинт. Хотя что-то мне подсказывает, что через пару часов я бинт найду где-нибудь на кухне, а собаку — в другой комнате с зализанной раной.              Что там делал Миша с этой девкой, я не имел ни малейшего понятия, но он не возвращался довольно долго. Разбирался ли он с ее проблемами, говорил, что делать, или думал, стоило ли ее приглашать на наш вечер, который я надеялся провести вдвоем, не знаю. Я занимался своими делами. Обработал рану, убрал пиво в холодильник, умылся, перекусил быстро, приготовился к рабочему дню заранее, и только потом, кажется, спустя час, Миша вошел в квартиру. Один.              — Мда уж, — сказал он, закрыв за собой дверь, и принялся раздеваться. — Ее отчим пиздит. Ее и мать.              — И что ты сделал? — спросил я, не особо заинтересованный, встав в проходе между прихожей и гостиной. Ну пиздит и пиздит. Похуй.              — Поговорил с ней. Сказал, что не лучшая идея по соседям ходить, особенно к двум взрослым мужикам идти. Дал ей телефон, она вроде к бабке решила поехать.              Ну ничего себе! Значит, не я один так думал. Хорошо, что Миша в ней новую цель не нашел. Видимо, хранит верность своему малому. Только зачем он тогда ее уже приглашал к себе два раза? Или желание выпить сильнее желания нянчиться с ребенком? На его слова я решил усмехнуться и сказать, как думал. Пора расслабиться, мы сейчас пить будем. А это значит, возможно, мне придется открыться и перестать быть тем, как о мне отзываются — кирпичом. Хотя бы попробовать быть немного более живым.              — Я думал, что стоит этой смазливой мордашке пустить слезу, и ты будешь готов ее тут и на ночь оставить.              Миша рассмеялся.              — Я не такой придурок, чтобы чужих детей у себя на ночь оставлять. Саня не в счет, — добавил он быстро серьезным тоном. — Не, Тох, я с малолетками завязал, спасибо. А бабы — те еще истерички. Переждать бурю часик у меня — куда ни шло, но оставаться тут — не, спасибо. Для помощи есть специальные люди. Пусть звонит, пусть стучится дальше. Может, это неправильно кто-то скажет, а я скажу, что иногда наша ответственность за жизнь чужого человека может плохо аукнуться. Хотя что-то мне подсказывает, что в ее случае надо вмешаться. Сам знаешь этих ментов, реально хер приедут. А даже если приедут, то мало что изменится. А может и хуже стать. Эта бытовуха, бля, — махнул он рукой. — Много мороки.              Миша сказал неплохие вещи. Я согласен со всеми его словами.              — Я уже пригрозил этому мудиле. Если еще раз что-то случится, придется больше сил приложить. Или я сам позвоню куда следует, — вздохнул я, даже не думая, что нам придется как-то влезать в это все.              — Надеемся, что ничего не случится! А теперь у меня в горле пересохло!              Намек я понял и пошел на кухню за первыми бутылками пива…              Болтали мы до утра, сидя на кухне. Наконец-то не ограниченные временем и моей службой, мы не смотрели на часы. Болтали обо всем, о чем только могли. Вспоминали что-то, философствовали, спорили. А потом начали углубляться в нашу жизнь. Я был подвыпивший, расслабленный, поэтому решил, что можно чуть раскиснуть, побыть живым, и начал рассказывать про то, что иногда чувствую себя выебанным жизнью из-за службы. Я устаю, мне глубоко похуй на то, что происходит на выездах или вне выездов. Что по всем показателям я в норме, я со всем справляюсь и чувствую себя превосходно. Физически. Зато морально со мной что-то не так. Я рассказал Мише про несколько выездов, после которых мне было не по себе, рассказал про стремные выезды, на которых мне было плевать на происходящее. Рассказал про встречу с братом и отцом, про прощение и что мне это, если подумать, не сделало ни тепло ни холодно. С братом мы увиделись тогда один раз и больше не созванивались. Рассказал про бывшую жену, как потерял ее, каким я был раньше. Даже, когда совсем был пьян, сказал ему, что я скучаю по старому себе. Что сейчас из меня будто вытянули девяносто процентов эмоций. Я не получаю удовольствия от жизни, хотя я очень хочу вновь быть счастливым и жизнерадостным. А Миша, я даже не заметил этого, просто встал и обнял меня. Пьяный, здоровый, непонятный, вот просто обнял без слов, а мне будто впервые за долгие годы стало стыдно и легко. Настолько легко, что я почувствовал те самые слезы облегчения. Слезы от тепла и поддержки, которых мне, оказывается, так не хватало. О которых я даже не думал долгое время.              — Я реально скучал, — сказал я сипло, не предпринимая попыток высвободиться из медвежьих объятий. — И не хотел, чтобы ты уезжал.              Миша продолжал молчать, а меня будто прорвало. Где, как, когда, я даже не уловил. Я пьян. Впервые за последние полтора года я прям нажрался. Тормозов нет, мыслей о будущем тоже. Говорю, что было в голове, и сразу чувствую облегчение. И хвала моей выстроенной стене на определенную тему, но я не говорил того, чего боялся больше всего сказать и этими словами окончательно признать.              — Прости, Тох. Так получилось… — наконец-то сказал он, и объятия прекратились. Миша сел на пол по-турецки прямо посреди кухни и уставился на пол. — Я тоже скучал. Правда. У меня ближе тебя и Сани никого не осталось. Не знаю, что буду делать, если лишусь вас.              Я почувствовал укол вины от этих слов. Я ведь знаю, что Сани он уже лишился, а значит, у него остаюсь только я. Человек, который приложил руку к тому, чтобы близкий ему человек принял решение сбежать. И мне жить с этим. Жить рядом с Мишей, пока он будет переживать новость, что Сани у него больше никогда не будет.              — Мне жаль, — сказал я тихо, глядя на него. И мне правда жаль. Что я поступил так некрасиво. Что я скрываю это от него. Жаль все и всех.              — Я ведь больше не служу… — вдруг произнес Миша на грани слышимости, и я почти онемел. Он решил признаться. Вот так, ни с того ни с сего. Видимо, это действительно тяжело выносить. И я весь замер, слушая, что еще он скажет. — В какой-то момент тоже, как и ты, почувствовал, что что-то не так… Уставать начал сильно, нихуя не чувствовал. Больше злился из-за какой-то хуйни. Вот прям мелочей каких-то. Будто каждый день на грани ходил. Хотя почему будто, — усмехнулся он сухо. — Так и было. Просто выживал. А потом все по пизде покатилось. Каждый день кошмары, каждый день хуйню какую-то вспоминал, от этого уставал только сильнее, срываться начал на всех, пить. Я как в аду был. Хотя это еще даже не ад… Все из рук валилось, ничего не помогало. Выговор раз, выговор два… А потом уже похуй стало как-то на все. Один раз даже не вышел на службу. Больничные начал всякие хватать, дома пил. Прости, Сань, — шепнул он и поднял голову к потолку. — Прости…              Кухня погрузилась в тишину. Звенящую. Только холодильник изредка начинал гудеть. Я думал так много обо всем разом, что не мог разобрать мыслей. Смотрел на Мишу, как нервно подрагивал его кадык, и, будучи пьяным, пытался решить что-то важное для себя. Но что — я не понимал. Это что-то сидело так глубоко, под столькими замками, которые я сам навешал, что теперь, кажется, сам не смогу это оттуда вытащить. Но Миша рядом со мной будто сам эти замки и срывал. Медленно, но очень успешно. И чем больше времени проходило, тем мне становилось страшнее.              — Почему раньше не сказал? — решил я нарушить тишину, чтобы оборвать поток своих бесконечных мыслей.              — Стыдно было… — сказал он люстре. — Перед собой. А еще больше перед тобой. Ты ведь такой… Хуй знает… Успешный. Целеустремленный. Правильный, — хмыкнул он безрадостно. — У тебя все получается. У тебя всегда есть цель. Смотри, куда ты выбрался. Я с тебя пример брал, а в итоге смотри, где я. В самом низу, сука, общества… Это так… — вздохнул и посмотрел на меня уставшим взглядом. — Это убивает. Я не справляюсь. И малому достается от меня так, будто он в этом виноват.              — Тебе нечего стыдиться. Особенно не надо стыдиться передо мной.              — Я столько жизни и здоровья вгрохал в эту ебаную службу. Жопу рвал, чтобы меня заметили и из меня хоть что-то стоящее вышло, а какой итог? И руку я по пьяни сломал. В драку влез. Другим даже сделать ничего не смог. Вон тот — грозный боец, мать его в рот, ОМОНа. Нихуя я не стою… Может, все это видели. С рождения, блять. Даже жить не особо хочется.              — Вот не надо так, — встал я со стула и сел рядом, чтобы дать немного поддержки, которую не знал, как показать. Я пьяный и тупой. А еще я мягкий внутри в данный момент. И что делать с этим, не имел ни малейшего понятия, а это мешало. Думать, действовать, решаться. Быть собой, особенно рядом с тем, кто нуждался в поддержке. Тем, кто был дорог.              На мои слова Миша лишь отмахнулся и отвернулся от меня.              — Я знаю, что в итоге застрелюсь. Уйду, как подобает, — сказал он таким тоном, что мне стало холодно. — Хоть что-то сделаю правильно.              И он не врал. Говорил об этом так холодно, не на эмоциях. Я это чувствовал и знал, что не смогу ему помешать, если он на это окончательно решится. От этого нихуя не легче, особенно если знать, что его ждет впереди. Это пугало и путало меня, мешая мысли. Что я мог с этим сделать? Мне не нужна его смерть. Он мне живым нужен. Живым, нахуй.              Тишину, которая вновь воцарилась на кухне, разрушал истошный крик у соседей. Я не разобрал слов, но, кажется, там звали на помощь. И, судя по крику, который прогнал из моей крови малую долю алкоголя, дело было плохо. Люди так кричат, когда рядом смерть.              — Что там? — встрепенулся Миша и посмотрел на меня. — Хуйня какая-то.              — Да, — сказал я четко и встал, схватившись за край стола. — Идем.              Как бы мне не хотелось провести этот вечер спокойно и продолжить говорить по душам, но я не могу сидеть и слушать, как за стенкой кого-то убивают. Не с моей работой, которая заставляла меня действовать как по команде. А Миша не возникал. И я не возникал против своих решений. Я знаю, как кричат люди, которым угрожала опасность. Знаю, как кричат люди, когда им по-настоящему больно и за болью по запаху крови следовала смерть. Во мне больше не было похуизма. Во мне опять, как по команде, проснулось то, чем я занимался последние десять с большим хуем лет — пошел разбираться с этим говном.              За дверью в квартиру, где жила Анжела, раздавались нечеловеческие вопли, горяча и так бурлящую в нас с Мишей пьяную кровь. Мы звонили в дверь, мы долбили в нее, вызвали ментов и скорую, а больше почти ничего не могли. Мы даже пытались ее выломать, но под рукой, кроме кулаков и нашей силы, больше ничего не было. Ни кувалды, чтобы петли снести, ни малыша, чтобы выбить дверь. Я взял из квартиры топор и начал сбивать обшивку, надеясь, что у меня получится, но дверь открылась раньше. Открылась и выплюнула из себя окровавленную девушку, которую мы с Мишей не пустили к нам, потому что ей требовалась мнимая, как мне показалось, помощь.              Я ахуел от ее вида. Анжела вся порезанная, с разбитым лицом, одежда пропитана кровью на груди и спине. Она выбежала, не видя нас, ломанулась вперед, споткнулась на непослушных ногах и рухнула с верхней ступеньки прямо вниз на лестничную клетку, где был мусоропровод, и осталась лежать там без движения. Я смотрел на нее и экстренно собирал по венам остатки трезвости и силы, чтобы начать действовать и думать. Когда ты пьяный, это сложно. Я медлительный, мыслительные процессы заторможены, рефлексы тоже. Поэтому нельзя пить на войне. Поэтому нельзя пить, когда у тебя может быть вызов. Ты будешь бесполезным мясом.              — Тоха! — выкрикнул Миша, а я, будучи пьяным, не сразу заметил жирного ублюдка, который замахнулся на меня с кухонным ножом. Все, что я успел, это рефлексивно выставить перед собой предплечье, чтобы защитить от удара голову и жизненно важные органы. И удар был такой силы, что распорол мне кожу и мышцы.              Боль пришла минутами позже, а от удара и вида своей крови, которая стремительно покидала мое тело, падая тяжелыми крупными каплями на плиточный пол, я начал быстро трезветь.              И все как-то сразу закрутилось в привычном для моей работы ритме, который я не замечал. Все шло на автомате, как сменяющиеся друг друга кадры в пленке. Без эмоций и особых мыслей. Все на рефлексах. Миша побежал к девушке, а я уже почти трезвым от удара и адреналина занялся этим мудоебом. В два приема свалил его, пнул нож подальше и заломил ему руки так, что он застонал на весь дом. А потом увидел женщину, которая нетвердой походкой прошла к нам и рухнула в дверях, держа ладонь на животе, где одежда была пропитана кровью.              — Я тебя захуярю, — прошипел я на ухо жиробасу и еще сильнее выкрутил ему суставы. Да так, что почувствовал их сопротивление. Это приятное похрустывание, вибрацией отдавшее мне в ладони. — Как девчонка?! — крикнул я Мише и не получил ответа. Видимо, был занят ей, ему не до меня. И больше я его не беспокоил.              Через минуту на шум вышли другие соседи и сразу заохали. Кто-то закричал от обилия крови на полу, кто-то предложил мне помощь, и я, заприметив крепкого мужика, сказал, что делать. Он нашел у себя моток паракорда и своими узлами перевязал мужику ноги, а мне пришлось делать уебку очень больно, чтобы отбить у него всякое желание сопротивляться и брыкаться. Кажется, у него из сустава вышло плечо. И у меня из-за раны оставалось все меньше сил держать его. Не знаю, сколько я потерял крови, но я чувствовал, что слабею, а менты и скорая так и не появлялись. Руки ему связать будет проблематично, да и я не хотел рисковать, чтобы давать ему даже фантомный шанс дернуться, поэтому приходилось сидеть сверху и продолжать его держать. И когда поднялся Миша, весь испачканный в крови, я почувствовал, что сил у меня не осталось. Особенно от его жеста.              Он покачал головой. Медленно и отрешенно. И такой жест значил одно — Анжела мертва. Вот так банально и быстро. Кричала и боролась за жизнь, пока за стенкой сидели и пили два сотрудника силовых структур. И пока я пытался угомонить ярость в груди на себя и уебка, который поднял на ребёнка руку, Миша все сделал за меня — размахнулся ногой и носком берца вырубил мудилу ударом в лицо.              Скорая приехала через двадцать минут, менты через тридцать. Я уже не особо соображал, просто жил, наблюдая за миром вокруг себя через мутные очки. Ничего не слышал, ничего нового не делал. Когда мужик отрубился или сдох, мне, честно, поебать, я вместе с Мишей и с его помощью на слабых ногах пошел перевязывать себе руку, чтобы остановить кровь. Бинт, который я повязал на лапу собаки, был на кухне, там же была кровь из открывшейся раны, которую она себе нанесла в лесу. Или кто там. Но на это у меня не было никаких сил. Я сел в углу кухни и просто отрубился, последнее, что услышав, это испуганное Мишино: «Калаш, блять!»              Очнулся я по классике в больнице. Я знал, что так и будет, когда отрубался на кухне. И та мысль была очень ленивой. Безымянный палец на травмированной руке отказывался работать, другие пальцы потеряли часть чувствительности. А еще я потерял достаточно крови. Оказывается, ублюдок расхуярил мне несколько вен. Рана была намного глубже и больше, чем я заметил в первую секунду удара, а это значит, что службы мне пока не видать, что меня почему-то не беспокоило. Мобилы не было, рядом никого, и я остался один на один с тем, что вспоминал. А вспоминал я много. Особенно то, как не пустил погибшую девушку домой, посчитав, что она врет. Что было удивительно, что во мне привычно не было эмоций. Ни жалости, ни сожалений. Только больное спокойствие. И я уверен, что это не из-за лекарств. Это спокойствие, которое во мне сейчас, было привычным и очень хорошо знакомым, и я очень неохотно, но задел мысль, что так я защищаюсь от мира. Просто перестаю его чувствовать. Его, себя, людей. Это ведь так просто!              Я вспоминал детство, училище, Чечню, как убил семью, и все без малейшей доли тоски или грусти. Словно смотрел фотографии в альбоме незнакомого мне человека. Ко мне пришли сослуживцы, похвалили, принесли еды, а я даже ни разу им не улыбнулся. Принял все как должное. И Миши было не видать. Ни в первый день, ни во второй, ни даже на третий. Что с ним, я не знал. Сказал ли ему Саша, что он ушел, я тоже не знал — телефона у меня не было. И я никого не попросил, чтобы ко мне зашли и принесли вещи. А еще Рысь… Что с ней? Кто с ней гуляет, кто лапу ей обрабатывает? Неизвестность нервировала, а я еще был слишком слабым, чтобы уходить из больницы.              Блять…              Я все дни просто спал, прося у врачей снотворного. И как хорошо, что никто не доебывался до меня с допросами и показаниями. Я лежал в больнице как простой алкаш, которому не повезло получить разбитой бутылкой в пьяной драке. И это… угнетало. Незнание того, что происходит с теми, кто мне дорог. А если Миша уже застрелился? Вдруг Саша ему все рассказал? Это не давало мне покоя, выводя из равновесия похуизма. Ведь чем больше я думал об этом, тем больше начинал чувствовать.              На четвертый день я решил уйти из больницы по своей воле, потому что перестал выносить штурм собственного мозга догадками и опасениями.              Я поругался с врачами, с начальством, но решения не менял. Действовать надо было быстро, потому что прошло достаточно времени для того, чтобы заподозрить неладное. Я, блять, уже открыто нервничал! Зато стоило мне пойти к лечащему врачу за выпиской, я увидел Мишу в конце коридора с пакетом. Он сразу махнул рукой, как заприметил меня, и ускорил шаг. А я, как долбоеб, наконец-то слабо улыбнулся от облегчения. Жив, говнюк.              — Ты прости, что я так пропал! — сразу принялся извиняться Миха, как только подошел ко мне. Взглянул на мою руку со швом, которая была вся в бетадине, на меня, грязного и еще немного ослабленного, и тоже улыбнулся, вселяя в мою душу спокойствие. — Столько ебли с этим случаем! Еще собака твоя!              Он махнул на свой гипс с трещиной и расхохотался. А что собака?              — Я ей все пытаюсь лапу держать в норме, а она не подпускает меня. Кусается. Ногу мне укусила, гипс чуть не прокусила, вторую руку прокусила, там под кофтой, потом покажу. Блять, истеричка она у тебя! Но я справляюсь. Она вроде немного смягчилась, привыкла. Сегодня даже не пыталась укусить, только скалилась страшно. Ездил в ветеринарную клинику, спрашивал там, че делать вообще. Они мне успокоительные какие-то прописали. Ну, не мне, Рыси, а она не жрет уже неделю. Пьет только. Я не рискнул ей эти таблетки в пасть пихать. Гулять тоже не ходит. Выходит из подъезда, а потом как вкопанная встает и ни шагу дальше. Я уж говорю, да посри ты прям тут, а она стоит и все, пока я шаг в дом не сделаю. Но ладно хоть не жрет и поэтому не срет почти, — все говорил он, так и стоя посреди коридора. А я продолжал улыбаться как дебил. Просто рад Миху видеть и знать, что с моей девочкой все нормально. Ну и с другом. Обошлось. Теперь, правда, идиотом себя чувствую из-за всех переживаний. — Сане сказал про эту хуйню, так он попозже приедет, пока тебя не выпишут.              Ну хоть тут, слава богу. Отсрочилось неизбежное.              — Че стоим, идем сядем, я тебе тут принес немного пожрать нормальной еды и необходимое всякое. А то ты небось зубы так и не чистил…              Вместо главного врача и моей выписки мы пошли в палату. Часть еды убрали в местный холодильник, немного посидели у меня, а потом пошли курить. Миша все болтал без умолку, рассказывая, что в мире творится. Мы покурили, немного прошлись по больнице, пока я не устал, он вернул мне телефон, который я рядом с ним не стал проверять, чтобы не прерывать общение, а потом, когда Миша сказал, что еще завтра навестит, вдруг замер, глядя куда-то в сторону. Мы стояли возле моей палаты и молчали. Миша молчал, а я ждал, что он мне хотел сказать.              — Слушай, паршиво вышло с девчонкой, — наконец-то задел он эту тему, которую я сам очень усердно игнорировал.              — Да, — шепнул я сам себе, все еще стараясь не погружаться в это прошлое.              — Надо было просто… — тяжело вздохнул и закачал головой, продолжая смотреть куда угодно, но не на меня. Я молчать тоже не собирался, хотя очень хотелось не лезть глубже в эту выгребную яму из того, что мы сами туда накидали. — Надо было просто, блять, послушать ее.              — Злишься на меня? — задал я прямой вопрос, понимая, что в какой-то степени сам на себя сильно злюсь, просто не признаю этого окончательно. Сложно вот так взять и повесить на себя вину в смерти человека, каким бы жестоким фактом это ни было.              — На тебя? — удивился Миша, переводя взгляд с коридора на меня. Покачал головой, сел на лавку возле двери и опять тяжело вздохнул. — Мы оба виноваты в какой-то степени. Она ж прямо нам обоим сказала, что дело плохо. И мы оба проигнорировали. Хотя… пусти мы ее на часик, может, сложилось бы все иначе…              Я сел рядом. Зевнул, поработал онемевшими пальцами, разгоняя кровь в поврежденной мышце, и посмотрел на друга. Поникшего и будто бы перепуганного. Неужели его так сильно задел этот случай? Никогда бы не сказал, что Мишу может задеть чужая смерть. Он всегда другим казался.              — Думая, а как бы все сложилось, поступи мы иначе, можно сойти с ума, — решил я тоже внедриться в эту тему. — Наша вина есть, это факт. Мне тоже от этого не по себе, но…              И затих, пытаясь найти, на кого еще переложить вину, потому что я вдруг понял, что та вина, которую я взвалил на нас двоих, кажется невыносимой. Своим бездействием мы убили человека. Сотрудники, которые могли сделать многое, чтобы это предотвратить, просто закрыли глаза, думая только о своем комфорте. Она пришла к нам, просила помощи, а мы что? Считай, убили ее.              Я, когда еще зеленым был, участвовал в обходе населенного пункта в Чечне. Мы рыскали в поисках всего подозрительного вместе с местными, кто решил переметнуться к русским. Когда мы переворачивали вверх дном один из домов, я заметил, что один из черных держал палец на спуске. Это привлекло мое внимание, потому что остальные действовали согласно базе «палец-контроль». А если человек держит палец на крючке при любом раскладе — он готов убивать здесь и сейчас, не заботясь о безопасности окружения и себя лично. Но это я понял намного позже. Меня съедало изнутри ощущение, что он боевик, но я ничего никому не сказал. И другие не обратили на это внимания. А потом, спустя пару дней, он вместе с подкреплением перестрелял наших солдат и мирных, кто с нами сотрудничал.              Это гложет меня по сей день. Мы потеряли тогда троих своих. Они были такие же зеленые, как и я. А я, вместо того чтобы доложить о своих подозрениях сразу, как заметил, тупо промолчал.              — Мда, — только и произнес я с холодным сердцем, понимая, что мы на самом деле натворили. — Хуево дело.              Меня тошнило от себя. От того, какой я, что делаю со своей жизнью и в целом в жизни.              — Не знаю, Тох, — выпрямился Миша. — Я ее плохо знал, но… Вот, блять! Просто, блять! Это как-то, хуй его знает, но… Не по-человечески, что ли. Я знаю, что прошлого не изменить, но от этого не легче. Она на моих руках умерла. А я… я…              Я положил ладонь на его плечо, пытаясь заземлить друга в этом мире и не дать уйти ему в омут воспоминаний. Тяжело, я понимаю, хоть и не думал, что Миша будет переживать. Но меня это даже радует. Он не такой и бесчувственный овощ. Он живой. И мне есть чему у него поучиться. Он не боится эмоций и слов, в отличие от меня, который шарахается от всего живого, как от огня.              — Я ничего, блять, не сделал… Что-то где-то зажал, шнурком перетянул, но… Она белая была. И я понял, что тут я уже не смогу ее вытащить, и просто сидел, ждал. Я смотрел на нее в агонии, держал за руку и ждал смерти.              Я сжал пальцы вокруг плеча Миши. Сам старался ни о чем не думать, потому что вина ощущалась неподъемной. Мне легче забыть об этом, как о несчастном случае. Я и не такое видел. На заданиях тоже гражданских терял, но там в некоторых случаях будто вина распределена на всех, там будто все иначе ощущается, а тут мы твёрдо и прямо сказали человеку «нет». Не знаю я… В моей жизни все давно отдаёт гнилью. Я даже с отвращением принял, что не удивлён этой смерти. Виню ли я себя? Разумеется. Но я не удивлён.              — Ладно… — вздохнул Миша и похлопал по моим пальцам на своём плече здоровой ладонью. — Прорвёмся. Не она первая в нашей жизни. Я сам своих… ну, ты знаешь.              Я помнил его истории. Да.              — Лицемерненько, — усмехнулся он и встал. — Пойду я. А ты извини за все, ладно?              — За что извиняешься? — не понял я и тоже встал.              — Да сам не знаю… За все, — улыбнулся Миша и протянул мне ладонь. — Поправляйся, Калаш.              Дурацкое прозвище. Даже не помню, откуда оно пошло. Позывной-то у меня другой был.              — Завтра ещё приду.              Он пожал мне руку и оставил меня одного — Рыси надо было повязку менять. И когда друг ушел, я, надеясь этим отвлечься от разговора, решил проверить сообщения.              СМС от женщин я поначалу проигнорировал. Меня больше привлекло сообщение с неизвестного номера.              «Привет, это Саша. Слышал, что случилось. Это ужасно. Поправляйся скорее! Я хотел вчера Мише обо всем сказать, но узнал о тебе и понял, что не время. Скажу, как тебя выпишут, чтобы его одного не оставлять. А мне уже тяжело это в себе носить, если честно. Хочу сказать обо всем и забыть. Этот номер запиши как-нибудь не подозрительно, он будет моим новым, а ту симку я выброшу, чтобы Миша не мог до меня дозвониться. Если не против, я первое время буду спрашивать, как у него дела. Я переживаю… Но понимаю, что это правильный шаг для нас всех. Еще раз, поправляйся! Вы большие молодцы, хоть и итог прискорбный. И тебе привет от Зимы! :)»              Прискорбный итог… Блять. Так не хочется думать об этом. О том, что по моей вине погиб человек. Из-за моего похуизма. Но я быстро выкинул эти мысли из головы.              Я удалил сообщение и записал Сашу как «Андрей запчасти», если вдруг что. А после пошел читать сообщение от женщин. Прочитал и на каждое ответил, что были неотложные дела и проблемы. И соврал, и навел интриги. Все без исключения сразу стали спрашивать, что случилось, и предлагать свою помощь. Наивные существа… Я без негатива, ведь многие женщины и вправду наивные в чем-то и милые, и глупые, и слабые.              Я лежал в больнице восемь дней. Все оставшиеся дни ко мне приходил Миша. Мы опять курили, болтали, не говоря о произошедшем. Он рассказывал, как дела у собаки, я рассказывал, как дела в больнице и через сколько снимать швы. Мы даже не вспоминали наш разговор на кухне. Что я ему сказал и в чем признался, в чем признался сам Миша. Будто бы был миг слабости, где мы рассказали о наболевшем, и на этом все. Слабость есть слабость. Все мы в этом уязвимы, наверное. И всем нужны моменты, когда нужно об этом поговорить, чтобы стало чуть полегче. Хоть на минуту.              Через восемь дней я поехал домой, желая только одного — проверить собаку и хорошенько помыться, потому что ванная комната в больнице больше походила на пыточную. К тому же, в ней умер какой-то дед прямо в тот день, когда я решил отмыться от пота. Я не из брезгливых, но решил подождать еще пару дней и воспользоваться нормальным душем.              Рысь была безумно рада меня видеть. Я ее такой счастливой, кажется, никогда не видел при встрече со мной. Она лаяла, прыгала, крутилась у моих ног и не отходила от меня весь вечер. Даже на диван ко мне запрыгнуть норовила. Нога ее, к слову, выглядела вполне хорошо, за что я поблагодарил Мишу. Она прихрамывала, но не сильно. Бегать будет через недельку как раньше. Чувствительность к моим пальцам почти вернулась, а безымянный палец начал медленно реагировать на сигналы им пошевелить, что значило, что все точно будет отлично.              Но долго радоваться мне не пришлось. Возвращаясь на следующий день вечером с собакой, я увидел то, чего боялся — полностью морально убитого Мишу, который сидел на диване и смотрел в пол, где лежал его разбитый телефон. Гадать и думать не пришлось — я понял все в первый же миг, как увидел его.              Саня все рассказал.              Все эти ебучие дни были как во сне. Ровно с того момента, как Рысь решила не вернуться из леса. Где надо было взять глоток воздуха, чтобы вытерпеть все, что будет после, я не знал, поэтому в данный момент, глядя на друга, мне не хватало воздуха. Он стремительно кончался. Я спустил собаку с поводка, думая, что делать и как быть. Раздевался и прокручивал в голове разные варианты событий, как все может обернуться. Заходил в комнату и понимал, что с Мишей невозможно ничего предугадать. И встав рядом с ним, я решил, что вместо мыслей надо действовать. Я обещал и себе, и Саше, что справлюсь, как бы не считал иначе. Как бы мало во мне не осталось сил, но я нужен Мише.              — Чего стряслось? — задал я абсолютно глупый вопрос, когда и так все ясно. Всем нам.              Миша молчал, продолжая смотреть на разбитый телефон. Крышка на другом конце комнаты, батарея возле стенки. Смотрел на него и почти не дышал.              — Саша позвонил и сказал, что он уходит от меня, — наконец-то сказал Миша лишенным эмоций голосом. — Что спасибо тебе за все, Миш, но я больше не могу жить рядом с тобой. И еще до пизды всего наговорил, что я не повторю…              Я пытался придумать, что сказать, и, как назло, мысли в голову вообще не шли. У меня было столько времени подумать над этим, и что я делал? Нихуя. И вот настал момент действовать, а я стоял рядом и молчал. Атмосфера в воздухе казалась невыносимой. В ней было столько напряжения, что я вспотел.              — Оставь меня.              Я очнулся после этих слов, словно до этого мир был на паузе.              — Миш, — наконец открыл я рот, даже не зная, что именно я должен был сказать. Но я должен был сделать хоть что-то.              — Я ща вообще не отвечаю за себя. Просто уйди. Съеби на кухню или куда там, но меня даже не думай трогать, нахуй. Я на атомы хочу распасться.              Я сделал, как попросили. Вздохнул и ушёл на кухню, нервно сжимая и разжимая кулаки. Сел за стол, подвинул к себе перечницу и стал крутить ее в пальцах здоровой руки, экстренно пытаясь понять, как сейчас действовать. Дать ему время? Но не ошибка ли это? Он сейчас надумает с три короба, а потом это говно лопатами разгребать. Но с другой стороны, это правильно — дать немного времени, чтобы подумать и свыкнуться с реальностью. Но Миша… он другой. Он горячий. Вспыхивает, как наполненная газом комната от искры. И чем он был тише, тем мне становилось за него страшнее. Но в итоге я все-таки сделал так, как он сказал — оставил его одного. Сидел на кухне в полной тишине и тревожно ждал просвета в неизвестности, которая осветится взрывом.