THE PRINCE AND THE PLAYER/Принц и игрок

ТОРЕ Я не мог отвести глаз от Фаррона: он развалился на кровати в своей комнате, прислонившись мускулистой спиной к изголовью. Сердце бешено колотилось — я до сих пор не мог до конца поверить, что этот великолепный парень теперь официально мой бойфренд. После того как Эрджей застукал нас, мы были вынуждены что-то сказать, но Фаррон сам решил назвать то, что между нами происходит, отношениями. Он мог бы сказать, что это интрижка или случайность на один раз, но он заявил, что мы встречаемся. Значит, мы — пара. — Ты опять пялишься, — с ухмылкой заметил Фаррон. Я почувствовал, как краснеют щеки. — А разве можно меня винить? На тебя очень приятно смотреть. — Чистая правда, — он подмигнул мне. — К тому же мне всё еще приходится себя щипать, чтобы убедиться, что это не сон. Выражение лица Фаррона смягчилось. Он потянулся ко мне и затянул к себе на кровать. Мы легли на бок лицом друг к другу, и он обнял меня своими сильными руками. Я буквально растаял в его объятиях, наслаждаясь теплом его тела. — Я и сам до сих пор пытаюсь к этому привыкнуть, — промурлыкал Фаррон, задевая губами мое ухо. — Всё это так стремительно и запутанно. — Я рад, что ты дал мне шанс, — тихо сказал я. — Знаю, я не совсем в твоем вкусе. Он коротко рассмеялся: — Это уж точно. У тебя есть определенные части тела, которые для меня в новинку, плюс ко всему... — Плюс я богат. — Да. Без обид. Я слегка напрягся, в животе неприятно кольнуло чувство вины. Если бы он только знал истинный масштаб моего богатства и статуса... Но я отогнал эти мысли, сосредоточившись на человеке рядом со мной. — Никаких обид. Я понимаю. Фаррон на мгновение замолчал, бесцельно вычерчивая пальцами узоры на моей руке. Когда он снова заговорил, в его голосе слышалась нерешительность. — Когда ты был у меня на День благодарения, ты видел, откуда я родом. И это еще не та тесная квартирка, в которой мы выросли. Мама купила этот дом всего несколько лет назад, когда я смог начать работать и вносить свою долю. — То, что ты сделал для своей семьи, взяв на себя такую ответственность, — это потрясающе. Он долго молчал. — Я не должен был этого делать. Если бы семья моего отца поступила так, как полагается... — О чем ты? — Я ведь рассказывал тебе об отце, да? — Он погиб в автокатастрофе. Пьяный водитель. Ты был в машине вместе с ним. — Именно. Так вот, мой отец был из обеспеченной семьи, — голос Фаррона стал жестким. — Потомок старинного рода с большими деньгами. Но после его смерти родственники отвернулись от нас. От мамы, от меня и моих братьев с сестрой. Оставили нас ни с чем. Я почувствовал прилив ярости за Фаррона. — Это ужасно. Как они могли так поступить? Фаррон горько усмехнулся: — Потому что они богатые ублюдки, которые пекутся только о себе. Они не хотели иметь ничего общего с моей матерью. Она выросла в трейлерном парке, так что для них она была «белым отребьем». Они никогда не считали ее достойной своего драгоценного сыночка. Поэтому, как только его не стало, они вышвырнули ее из своей жизни и разорвали все связи — и с ней, и с нами, собственными внуками. Его слова больно жалили, попадая в самую цель. Он не говорил конкретно обо мне, но я всё равно почувствовал потребность защититься. Не все состоятельные люди такие. Но я прикусил язык, понимая, что сейчас не время для споров. — И что было потом? Взгляд Фаррона стал отсутствующим. — Было тяжело. Мама работала на нескольких работах, но мы всё равно едва сводили концы с концами. Я начал работать, как только смог, пытался помогать. Мы жили на продуктовые талоны, ходили в бесплатные столовые и местную церковь, где нам помогали продуктами. Я ненавидел это. Ненавидел чувствовать себя беспомощным, ненавидел видеть, как мама работает до изнеможения, ненавидел смотреть, как младшие порой ложатся спать голодными. Особенно потому, что до этого всё было нормально. Мы не были богачами, но у отца была хорошая работа бухгалтера, и у нас никогда не было проблем с чеками. Мы жили в хорошем доме, имели две машины, а мама работала в больнице лишь на полставки. У меня сжалось сердце, когда я представил юного Фаррона, взвалившего на себя такой груз. Это был мир, настолько далекий от моего привилегированного воспитания, что я едва мог его осознать. — Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Ты справился с невероятными трудностями. Фаррон крепче сжал мои пальцы. — Футбол был моим выходом. Моим билетом в лучшую жизнь. Вот почему он так много для меня значит. И теперь ему пришлось смириться с тем, что он не попадет в профессиональную лигу, о которой так долго мечтал. Моя собственная мечта разбилась, когда отец пошел на принцип, но для меня это никогда не было вопросом денег или выживания. Футбол был моей страстью, но не способом спастись от нищеты. — Поэтому ты так истязал себя? Поэтому требовал так много от команды? — Я не мог позволить себе проиграть. Эта стипендия, этот шанс — в них было всё для меня. Для моей семьи. Сейчас, когда я принял, что мое будущее не в спорте, всё стало немного иначе. По крайней мере, не в качестве игрока. Но долгие годы это был единственный путь, который я видел для нас, чтобы выбраться из бедности. Тяжесть его слов повисла над нами. Я был потрясен его силой и решимостью. Но настойчивый голос в глубине сознания шептал, что я его обманываю. Что я не заслуживаю его доверия. — То, что сделала семья твоего отца, отвратительно. Но не все богатые люди такие. Многие состоятельные личности используют свои ресурсы во благо. Фаррон нахмурился, его тело слегка напряглось. Я продолжил, решив довести мысль до конца. — Взять, к примеру, Билла Гейтса. Он пожертвовал миллиарды на благотворительность. Или Уоррена Баффетта, который пообещал отдать большую часть своего состояния. Боно всегда борется за правое дело. Даже знаменитости вроде Анджелины Джоли используют свое богатство и влияние, чтобы что-то изменить. Я вглядывался в лицо Фаррона, ища хоть какой-то знак того, что он меня слышит. Его челюсти были сжаты, но в глазах промелькнуло сомнение. — Я не говорю, что все богачи — святые, и знаю, что среди них полно паршивых овец, — мягко продолжил я. — Но само по себе богатство не является злом. Важно то, как люди решают использовать свои деньги и власть. Фаррон долго молчал. — Я понимаю, о чем ты, Торе. И я знаю, что ты — другой. Ты доказал мне это. То, как ты относишься ко всем в команде, как много ты трудишься, какой ты щедрый... Мое сердце наполнилось теплом, хотя чувство вины продолжало грызть изнутри. — Но всё не так просто, — добавил Фаррон. — Я не могу просто щелкнуть выключателем и изменить свои чувства. Эта горечь... Она была частью меня слишком долго. Я кивнул, понимая сложность его эмоций. — Я не жду, что ты изменишься в один миг. Я просто хотел поделиться своим взглядом, показать другую сторону. Губы Фаррона дрогнули в слабой улыбке. — Ты всегда стараешься видеть в людях лучшее, да? Я пожал плечами, чувствуя, как краснеет шея. — Полагаю, меня так воспитали. Искать добро, даже когда оно не очевидно. — Это одна из вещей, которые я лю... — Фаррон осекся и откашлялся. — Одна из вещей, которыми я восхищаюсь в тебе. Мое сердце пропустило удар от этого почти сорвавшегося признания. Я так хотел услышать эти слова, хотел сказать их в ответ. Но груз моей тайны удерживал меня. Вместо этого я подался вперед и мягко поцеловал его, надеясь вложить в этот жест всё то, что не мог произнести вслух. Когда мы отстранились, в комнате воцарилась напряженная тишина. Я смотрел в глубокие карие глаза Фаррона, ища в них хоть тень подозрения. Но видел только тепло и нежность, что лишь усиливало мои терзания. Фаррон открывался мне, рассказывал о своем прошлом, страхах и предрассудках, а я скрывал самую суть того, кто я есть на самом деле. Вес моего королевского происхождения давил на меня, угрожая разрушить ту хрупкую связь, что мы построили. Мозолистая ладонь Фаррона легла мне на щеку, большой палец очертил линию челюсти. — Ты в порядке? Ты какой-то... не знаю, внезапно стал отстраненным. Я выдавил улыбку, надеясь, что она не выглядит такой натянутой, какой я ее чувствовал. — Всё хорошо. Просто думаю о том, что ты рассказал. Это нужно переварить. — Да, я на тебя прилично вывалил. Извини. — Нет-нет, — быстро возразил я. — Я рад, что ты доверился мне. Я хочу знать тебя, Фаррон. Всего тебя. Ирония моих слов была очевидна. Я призывал к честности, сам прячась за фасадом полуправды. Фаррон прижался своим лбом к моему. — Я тоже этого хочу, Торе. С тобой. Мое сердце ныло от искренности в его голосе. Мне хотелось выложить всю правду прямо сейчас, к черту последствия. Но страх сковал мой язык. Вместо этого я снова поцеловал его — отчаянно, будто физической близостью мог искупить свою ложь. Фаррон охотно ответил, крепко прижимая меня к себе. Когда мы наконец оторвались друг от друга, запыхавшиеся, я понял, что должен уйти, пока окончательно не потерял самообладание. — Мне пора, — я с неохотой высвободился из его объятий. — Завтра ранняя тренировка. Фаррон кивнул: — Да, конечно. Увидимся на поле? — Обязательно. У двери я обернулся, чтобы взглянуть на него в последний раз. Фаррон сидел на кровати, волосы всклокочены, губы припухли от поцелуев. Вид его — такого открытого и доверчивого — почти сломил меня. Я поспешил к себе, и каждый шаг давался мне всё тяжелее. Добравшись до своей двери, я уже почти бежал, стремясь скрыться от удушающего чувства вины. Оказавшись внутри, я прислонился к закрытой двери и медленно сполз на пол. Тишина пустой комнаты давила на меня, усиливая сумятицу в голове. Мне нужно было поговорить с кем-то, кто поймет меня и будет честен. Но к кому обратиться? Мой взгляд упал на телефон, и я внезапно понял. Флорис. На него всегда можно было положиться — он скажет всё в лоб. Другие считали его грубым, но я — нет. Он просто говорил правду, а правда иногда обижает. Дрожащими пальцами я нажал на вызов. Каждый гудок казался вечностью, пока наконец не раздался знакомый голос. — Торе? Всё в порядке? — в тоне Флориса слышалось явное беспокойство. — Я всё запорол, Фло, — выпалил я. — Мне нужен твой совет. На том конце провода послышался шорох, затем голос Флориса стал четче: — Слушаю. Что происходит? Глубоко вздохнув, я начал свой рассказ. Он уже знал о Фарроне, ведь именно у него я консультировался насчет орального секса, так что я поведал о последних событиях и о своем растущем чувстве вины из-за скрытой личности. — Он ненавидит богатых, — сказал я, и мой голос дрогнул. — У него была такая тяжелая жизнь, а я лгу ему каждый день. Я не знаю, что делать. Наступила пауза. Затем Флорис заговорил — взвешенно и осторожно: — Торе, ты должен сказать ему правду. — Но что, если он меня возненавидит? — я озвучил свой самый глубокий страх. — Может и возненавидеть, — признал Флорис. — Но если ты не скажешь сам, и он узнает как-то иначе, будет гораздо хуже. Поверь мне. Я рухнул на кровать, глядя в потолок. — Ты прав. Я знаю, что ты прав. Но как мне вообще начать этот разговор? — Легкого пути нет, — мягко ответил Флорис. — Но чем дольше ты тянешь, тем сложнее будет. Тебе нужно признаться до того, как всё зайдет слишком далеко. Он был прав, но, черт возьми, одна мысль о признании Фаррону приводила меня в ужас. Как он отреагирует? — Спасибо, — тихо сказал я. — Я знал, что ты скажешь мне правду. Флорис хмыкнул: — По-другому не умею. А теперь иди спать. Тебе предстоит непростой разговор. После того как мы повесили трубку, я еще долго лежал без сна, а мысли роились в голове. Как отреагирует Фаррон? Станет ли это концом для нас, едва мы успели начать? Неизвестность была мучительной, но я понимал: Флорис прав. Я должен рассказать Фаррону правду, чего бы мне это ни стоило. Осталось только придумать, как.