Стихи Ихмеллиона

За окном стоит тишина, В небе светит только луна. Сны приходят к нам с высока, Ночь сегодня так глубока. *** Всем привет, а вот и я! Во мне дремлют моря и поля Я готов свернуть горы с утра, Ведь представиться нам пора! Кто я? Странник или свет? Мой портрет пока не допет. Но впусти в свою тишину, Я тебе расскажу про луну *** Какой сегодня чудный день: Нигде не давит лень, как тень, Дела свои перебирая, Я мысль ловлю, не отпуская. В ней столько света и тепла, Что даже память ожила, Забыв про грусть и про тревоги, Ступает мягко на пороге. И я иду за ней вослед, Со мной ритм, а не запрет, Дышу легко, смотрю открыто — Душа не прячется под плиты. Какой сегодня чудный день: Ушла куда-то дребедень, Остался звук, простой и чистый, Как будто внутренний солист, ты Поёшь без нот, но в самый раз, Мелодия несёт сейчас Не суету, а просто суть: Сегодня легким вольным будь. И тишина звенит в ответ, Внутри разлился тёплый свет. Какой сегодня чудный день — Когда в душе не стынет тень. *** В черно-белом мире, в саване ночном, Сидят двое на краю его пустом. Два потухших солнца— взгляды их усталы — В глубь вселенской пустоты, где света погасшие пали. Он глядит на танец падших планет, Где законы времени свой дали обет. Видит вспышки сверхновых— чей-то последний крик, И бездушных чёрных дыр холодный язык. Она пальцем тронет стекла ледяную твердь — Кажется, миры должны бы обратиться в смерть. Но лишь иней треснет, проявится узор, Словно лик вселенской боли, строгий приговор. Ничего нельзя стереть, исправить, уследить, Лишь созерцать паденье,что обязано быть. Их молчание— формула, что всё обречено, От песчинки-пылинки до тленья истока. Они — тени на краю немого зева тьмы, Приговоренные к знанью ледяной чумы. Их союз— не любовь, а итог пустоты, Два бездушных изваянья для вечной простоты. Их покой — это тяжесть спящего гранита, Где под пеплом смыслов не тлеет и не скрипит. И в беззвездном мраке,в кромешном дне, Они— тот итог, что ждет всё в глубине. *** Пух, в черно-белом смокинге строгом, Сидит у окна на холодном пороге. Два изумруда – глаза его зорки – Глядят в бесконечность ночной подоконник. Он видит спирали далеких Галактик, Рождение звезд и туманностей тактик. Мерцанье планет, вековую орбиту, Где вечность дышит холодком и гранитом. Он лапу поднимет – и кажися, вот-вот Коснется Вселенной, изменится ход, Сместятся гиганты в их пыльном пути... Но тщетно. Орбитам не сбиться с пути. Лишь тенью скользнет по холодному стёклу Его силуэт в этом звездном мраку. Он знает закон: невозможно, нельзя Изменить ни крупинку Мирозданья-друга. Как Пух созерцает бездну, Причастный покою вселенской, Полезный лишь тем, что он есть – черно-белый узор На фоне Вечности, немой приговор. Он мудр, как сама невозможность влиянья, Его тишина – высшее пониманье. И в смокинге звездном, недвижный, немой, Он вечность приемлет своей простотой. *** Над ржавым гвоздём у амбара в ночи, Где пахнет сеном и древом, Сидит Саваннья лапа. В её глазах — ключи От бездны, что правит всей лаской и гневом. Их свет – жёлтой зелени сплав, Как дальних планет отраженье. А шерсть – рыжий пламень, что время не сдав, Зовёт в забытье иль в забвенье. Она недвижима. Хвостом не махнёт, Лишь ушко дрогнёт на прохладу. Взгляд Саванньи Лапы вперёд и вперёд Уходит туда, где нет следа от наших тревог. Где лишь Млечный Путь плывёт, Где вечность – пустота немая, Где звёзды, давно уж погаснув, живёт Ещё их излученный звук, замирая. О чём она мыслит? О том ли, что здесь – Земная юдоль быстротечна? Что жизнь – лишь искра на космических вез, Миг меж "не было" и "уже вроде нет"? Что воля – обман, и усилья тщетны? Что всё уже было когда-то? Что даже её огнегривые сны – Песчинка в часах мирозданья, ребята? Но знает она: хоть влиянья нет, Хоть капля в океане вечном, Важнее всего этот тихий привет, Что шлёт её взгляд бесконечным Туманам миров. Важен сам этот мир – Созданья с творцом по соседству. Пока на заборе огонь её лик Горит средь земного средневечья, Она – маячок. И в её глазах, В золотого луга просторе, Теплится искра из вечных начал, Что вечность – не в силе, а в взоре. *** Где ивы клонятся к речной волне, Где гладь воды хранит прохладу мглы, Живет кошка, известная в племени, Под именем смиренным — просто Ива. Уж двадцать лун сменилось над землею, Но не боец она, не грозный лев, Ее душа стремится к тишине иное, Любуясь на траву, на шелест древ. В ее окраске — бурый, крем и ночь сплелися, Узором пятен, дивным и густым. Морда — загадка: свет и тень разбились, Две половинки слиты под одним челом. Ее лапки стройны, ажурны, тонки, И между пальцев — перепонок сеть! Бесшумной тенью движется у гонки, Чтоб в речке волны ловко одолеть. Характер — тихий, мудрый, несуетный, Раздоры, крики — это не ее путь. Покой и травы, и реки поток рассветный — Вот что способно душу ей вернуть. Она — не та, что рвется в бой отчаянный, Реакция ее — всего четыре счета. Но в плаванье — талант ее изрядный! Ловка и быстра, как водная рябка! Её когти остры — но не для ран и сечи, А чтоб целебный корешок извлечь. И мудрость трав познав за двадцать лунных смерти, Готова тихим словом боль утешить. А Мгла, сестра, резка и чуть свирепа, Ива ж — спокойна, как затон в тени. Не жди от ней воинственного размаха, Но вот в речной стихии — нет ей цены! "Эй, где же Ива?" — слышен клич порою. "Опять в траве? Иль у воды сидит?" А та, склонившись над зеленою волною, То травы сушит, то за чем-то там следит. Воины лишь усмехнутся кратко: "В засаде — тише вод, прозрачней льда! Но если кто в пучине вдруг завязнет — Ива придет! Надежней нет суда!" Так и живет, двадцать лун отметив, Кошка по имени простая Ива. Храня в душе утраты давней следы, Она — тихое достоянье вод и лиха. *** Черно-белый, как ночь в снегах, С изумрудными глазами, Бродит Пух сквозь тихий страх, Окруженный глазами. Не ворчат, не бьют когтями, Не шипят из-под кустов, Но повсюду за плечами – Злые, красные зрачки врагов. В каждой луже – сотня смотрит, В каждом стекле – сотня ждет. Тенью зыбкою бормочет: "Не уйдешь ты в свой черед!" Где б он ни был, где б ни скрылся, Даже там, где он один, Шелестят, не разомкнутся, Этих глаз незримый сплин. В шорох ветра, в шум листвы, В тишину глухой стены – Пробираются, едвы, Сотни острых тишины. И спина хлодеет тонко, Шерсть встает, как иней, вдруг... Пустота зрачков – упреком: "Ты забыть не смог нас, 'друг'?" Черно-белый, травоглазый, Сжался Пух, приник к земле... Где ж они? Во мраке фразы? В каждом зеркале? В земле? Глаза злые – не отсюда, Их не тронешь, не прогонишь... Пух один. Но чувство чуда: Он нигде, Они повсюду. *** Рожденный летать... Как давно это было!  Под небом высоким, где воля крыла мне была доля. Я помню, как ветер перо шевелил,  Как легко от земли я крылом отходил. Изрезаны сетьями крылья... Оскòлки,  Боль, что огнем прожгала мне позвòнки.  Не падение – казнь. Не свобода – лишь плень.  Рожденный летать, обречен ползти в этот день. Теперь мой удел – чуять ветер украдкой,  Как шепчет он: "Где ж твоя мощь как когда-то?" И плащ мой двубортный, густой и гладкий,  Скрывает под складкой бордовые складки...  Те, что помнят лишь боль и звеня,  Что ветер зовет, но ответить нельзя.   Рожденный летать, обреченный ползти,  Тайком лишь касаюсь того, что внутри:  Под тканью – не крылья, там память боли,  Обрубки под плащом – вот мои новые доли. *** Зовут её Статти, а кличут и Стай – Не каждому в душу свой ключик подай. Огнём полосата, как осенний огарь, Лишь морда и брюшко – снега белизнарь. Глаза – два изумруда, горящих во мгле, Но смотрят с опаской на новой тропе. Свой круг – неприступный, надежный оплот: Новых друзей не ищет, ей хватит и этих "хлопот". В кругу избранных – вихрь: смешна и смела, Упряма, как пень, и порой тяжела. Серьезна бывает, хоть в мыслях – метель, Не поймать её суть, не измерить предель. Детских теней груз, шрамы давних ран – Не сломили душу, не скрыли туман. Ветрено? Пусть так! Но внутри – тихий рай: Счастлива Стай, вопреки, вопрекай! *** Не в доме у стекла, среди подушек скучных, А в мире звёздных трасс, средь скал и трав пахучих, Живёт в смокинге строгом, в ночи его покров, Владелец двух огней– зелёных, острых глазков. Два изумруда-диска, пронизанных свеченьем, Горят не просто так– в них космоса теченье. Он видит в небесах рожденье новых звёзд, Где вечности мороз сжимает пространство в пояс. Поднимет лапу он – и кажется, вот-вот Млечный Путь заденет, и новый ход времён настаёт. Но тщетно. Неизменен вечный небосвод. Лишь тень его скользнёт меж сосен в поворот. Он знает: миром правит звёздный, глухой закон, Что лапой сдвинуть нельзя, он к этому приговорён. Он– узор, чёрно-белый, быстролетный и не свой, На полотне Судьбы, что простирается за мглой. Но видит он не только звёздный хоровод, А здесь, внизу, – чей-то пристальный, чужой народ. В струе ручья– не блеск чешуи, а алый взгляд, Из глубины песка, что на добычу жадно рад. В разломе тёмных скал – не просто мрак и тлен, А пара глаз, что ждёт, скрываясь в той пещере. За спиной – не ветка, нет, враждебный треск ветвей, Тысячи незримых, прищуренных очей. В уханье филина – намёк: "Ты – чья-то пища!" В тени ствола – не мох, а липкая привычка. Он знает: воля – это вечный, дикий страх, Что стережёт в кустах, в ночных, холодных мглах. Он мудр. Его паранойя – щит от ран, Знак: лишь бдительный избежит смертельных ран. В смокинге звёздной ночи, с изумрудным взором, Он между космосом и земным идёт напором. Он видит: всё течёт… Но эти очи – тут, Везде, всегда. Беда ль исчезнет? Нет, не уйдут. Лишь ветра вой…И снова – в полуночной тиши – Два изумруда. Страсть. И трепетная дрожь души. *** Холодный ветер воет в темноте, Над миром — ночи чёрный саван. Бредёт одна в беззвёздной высоте Кошка, чей облик — вечный танец ран. Зовут её Чёрною Звездой, На лбу звезда — судьбы немой наказ. Глаза — как лес в тоске немой, Где спит покой, где бродит мрак подчас. Под серым треугольником у глаз — Усталость, что не смыть водой. Пушистый хвост — забытый час, Когда был цел её душевный строй. Стоит на краю, где скалы рвут туман, Глядит в бездонную, немую синь. Жизнь — тяжкий шрам, не знавший ран, Где эхом бродит брата тихий стынь. А что легче? Жить, неся свой крест, Сквозь боль и мрак, сквозь слёз солёный лёд? Иль шагнуть вниз? Оставить этот плест? Где ждёт покой... Иль лишь пустой полёт? Она глядит... Внизу — туманный зев, Шрамы темней полночной мглы. А сзади — тёплый, верный гнев... Зов жизни? Или те же клы? Что выбрать: пропасти немой привет, Иль путь вперёд под звёздной пеленой? Ответа нет... Лишь ветра след Роняет холод над её спиной. *** В племени Реки, где волна темна, Живёт воительница нежна. Ей двадцать лун – недолгий срок, Но знает каждый кошек рок. Бела, как первый снежный пар, Но пятна – пепельный кошмар. Чем ближе к хвосту – тем гуще мгла, Как тень от тучи, что пришла. Хрупка, как ивовый побег, Доверчива. Не знает нег. Но если тронут сердца часть,  Врагу не избежать напасть! Робка взглядом, и тиха речью, Скрывает силу за добычей. Но ярость – вих, гроза, пожар, Когда коснётся сердца пар. О, Лазурная Буря! С виду – льдинка, Но гнев её – как острая тростинка. Хранит любовь средь вод и льдин, Готовая на смертный бин! *** Золотой ковёр у наших ног, Смолк напев весенний и далёкий. Осень подвела всему итог, Опустив на реки сизые потоки. Алым золотом горят леса, Словно вихрь торжественного бала. Затихают птичьи голоса, В тёплые края их стая улетала. В этой тихой грусти — прелесть и покой, Вдохновение для стихов и прозы. Воздух чист, прозрачен и порой, Кажется, что нет ни в чем угрозы. Но покой тот ложный, тонкий шёлк, Что рвётся, стоит лишь вдохнуть суровей. За каждым деревом таится волк, И шепчут листья заговор сухой, готовый. За сизой дымкою, в глубине ветвей, Мерцает чей-то неподвижный взгляд. И нет угрозы? Это лишь "ложный" злодей, Что ползёт за тобой, таща тебя назад. Но этот шёпот листьев — не прощанье, А тихий спор о чьей-то чёрной доле. И алое золото — не сиянье, А зарево неукротимой боли. Итог, подведённый осенью, — обман, В её сундуке — лишь ключи от ловушек. И в тишине, протяжной, где туман, Сижу на мушке ста незримых пушек. *** ! Первые два четверостишья не мои ! Я голубя поймал руками, И держал, и он хотел взлететь. Крылышки слегка порхали, Связки начали с волненьем петь. И взял за голову я голубка, И нежно всю свернул я шею. И оторвал ее слегка, Вот и ужин подешевле! АВТОР: Emilius Laudatus В ладонях — трепет, шелест крыли, В его глазах— небесный свет. Он был частицей божьей силы, Но для тебя его и нет. Ты ощутил, как кости хрустнут, Как обрывается полет. Ты жизнь, что на куски расплющет, В карман, как мелочь, перешлет. И связки, что пели о свободе, Хрипят в последнем напряженьи. Ты пригвоздил к земной невзгоде Иное, гордое творенье. И ужин твой — не пир, не слава, А приговор душе твоей. Она отныне — сизая отрава, Гнездо пороков и страстей. Ты не за ужином охотился, поверь, Ты убивал в себе иное небо, Чтоб доказать,что в сердце — хлещет смерь, А не живая благодать хлебальца хлеба. *** Поэзию стройную нынче забыли. В строфах безударных её хоронили. Исчезла мелодия, власть канона, Осталась лишь тень одинокого тона. Без рифмы стих — это парус без ветра, Что в море беззвучном томится бесцветно. В нём слово не встретит отзыва-брата, И просит душа благозвучного злата. Пусть дерзки и смелы их новые строки, Но в них не услышать рифменные слоги. Как будто акведук, древний и строгий, Разрушен, и влага бежит без дороги. Так верните ж, поэты, напевность и связь, Чтоб сердце от строф захмелело и рвазь! Чтоб каждый союз, как звонкая пара, Вела корабли от причала до прата. *** В чате, где правит поэзии жар, Завязался рифмованный дикий базар. Макс свой стих об "любви" и "крови" чеканит, А Эмилиус ему с ходу "тьмой" противостит. Один – как кузнец, его рифмы-молотки Обрушивают на матовы листки. Другой– кропотлив, его слог витиеватый, Порой многозначен и чутька горбатый. Но слышит мой слух, изощренный и строгий, Лишь корявые пни, а не стройные проги. И ритм ваш порой, извините за прямоту, Напоминает разбитую калиточку. Так спорьте, коллеги, я в стороне постою, Не стану я к вашей каше судить ложку свою. Мой пергамент чист, и чернила не кипят, Ушел в созерцанье высоких материй, ребят. Я здесь лишь на минуту, чтоб бросить в огонь Пять копеек своих– не сочтите за злонь. Что рифма– не тиран, а порыв и свобода, Но ей нужна и точность, как лезвию брода. Так лейте свои строфы бочками, ведрами! Я удаляюсь под шум ваших споров и прерий. Мой выход – не пораженье, а так… лень-каприза. Стихия поэтичных баталий для меня исчерпала призы. *** В тиши, что в сердце отзвучала, Где нет ни бури, ни тревог, Я прекратил держаться скала, И отпустил свой стыд и прог. Что это, Боже? Дар небесный, Забвенье после долгих ран? Или соблазн такой известный— Затишье перед бурей, дан? А может, это искупленье, Плата за каждую слезу? Или греховное забвенье, Что дьявол подал в чашке злу? Не воздаяние ль за муки? Не перед падением взлёт? Где шепчут прежние недуги: "Твоей души здесь не спасёт". Но в этот миг, в тиши святой, Где нет вопросов, нет ответа, Я просто чувствую покой— И не ищу ему секрета. Быть может, это не награда, И не обман, и не венец, А просто жизнь сама отрада, Когда исчез из сердца плец. И разгадки не прося, В безмолвной этой благодати, Я принимаю, не дробя, Что можно— просто просто быть, братья. *** Не Роса это виновата была, Принял советник неверное решение. И за проступок жестокий другого кота Её изгнали из племени. Она, чей окрас, как первый луч солнца, Что трогает землю светло-коричневой краской. Она, чья душа была чиста и нежна, Ушла в неизвестность с опаской. И в мире суровом, за границей земли, Где нету закона, ни крова, ни права, Она повстречала такого, чьи когти Тёмную славу снискали едва. Его приговор был суров и понятен, Три жизни на нём — не скрыть, не забыть. Но для неё он — сломленный бурей, Кому дано искуплением быть. И словно в насмешку судьбе вопреки, Троих им подбросила жизнь малышей: Две девки-шалуньи и мальчик с глазами туманными, Теперь их семья стала крепче и крупней. И так уж вышло, что ложь и обман Дарили ей истину с каждой бедой. Не племя, а верность, и лапа в лапу Стали её новой, счастливой судьбой. *** Ответ на один триггер Не стоит поддаваться на крик, Где правду заменяет яд и клик. Котов домашних уютный круг Не знает диких тигров, друг. Их мир — это диван, мышь и ковёр, А не саванны жаркий разговор. Судить о том,чего не смог изучить — Свою же глупость публично обнажить. А если вышел спор иль резкий тон, Не стоит сеять в сети гром и стон. Разборки личные — не повод для атак, Уладьте их сами, не пуская дым в облак. И если кто-то вас не устраивает — Просто пройдите мимо, забывает. Ведь мир огромен, и душа мала, Чтоб тратить силы на то, что не несёт добра. Пусть каждый сам решает, что смотреть, Кого читать, кого там.. лайкнуть или греть. Не осуждай, и сам не станешь виноват. Вот мой ответ. Я не анон. Я — Ихма, твой собрат. *** Я не образец смиренья. Мысли — лезвие ножа. Но достойна ли прощенья Моя жалкая душа? Она металась в буйном гневе, Брала, что не дано, Кричала о своем праве На дно, на дно, на дно. Она взывала к силам света, Чтоб властвовать во тьме, И собирала свой секрета Из гари на земле. Она сжигала все мосты, Храня в груди метель, И молилась не от чистоты, А чтоб уйти с постель. Так может, ей и не положен Ни шанс, ни луч, ни храм? Лишь приговор, что уже сложен Безгласным небесам? И если в мире есть закон, Строптивый и простой, Что падшим дарит новый сон, А не покой пустой — То как измерить, чем платить За каждый новый шрам? И как мне эту боль забыть? И как прожить не сгинув там? Я не нашёл того моста Через свою же злость. Лишь вижу, что была тщета И на исходе кость. И вновь осколок — острый, и слепой — Роняет в душу тишины хрусталь. И вторит эхо болью глух-немой: "Достойна ль я прощения, печаль?" Предупреждение: Первый столбик я не придумывал, взял его из стихотворения другого человека (К сожалению юз утерян. Стих был написан давно). Просто мне очень понравилась идея и я написал свою версию *** Он в бархате ночи, в узорах из шрамов, Где светит холодная пыль Млечных Путей. Не кот— а настройщик вселенских масштабов, Хранитель границы меж бездной и ней. В его изумрудах — не просто свеченье, А отблеск далёкой, незримой черты. Где каждая точка — звёзды горенье, А вечность — лишь сумма замкнутых, пусты. Он лапой возьмёт недоступные дали, Чтоб Млечный Путь тихо на когти навить. Но звёздные нити не сдаются в печали— Им только кружить, лишь светить и грустить. И знает он это. И знает другого: Что вечность— не там, в глубине синих грёз. А здесь, под сосною, где ветер сурово Иглой ледяной прошивает мороз. В узоре ветвей — не просто узор, А сплетение взглядов, жестоких и чётких. В ручье — отраженье не звёзд, а позор Клыков, проступающих из под ресниц, глаза смыкавших. И в этой-то двойственности — путь и преграда: Чтоб видеть рожденье туманностей синих, Нужно лапой коснуться льдин хладных. Где спит отражённый Млечный Путь, как рана. Он — страж двух миров. В нём — страх и гордыня. Зрачки — как планеты. А шерсть — как закон. И в дрожи усов, уловившей всеныня, Вся дикость земли и весь звёздный пирон. *** Набрежная Сены, холодный рассвет, Observateur d'étoiles— им звёзд уже нет. Они растворились в чернильной воде, Оставив idée fixe, как в беде. И в чашке остывшей — отравы глоток, Parfum d'absinthe, тяжелый дымок. Я карту небесную свергнул с престола, À mon seul désir ветер злой унесола. Так что же осталось? Туман и обман, И вечный, и призрачный jeu de hasard. Я — ловец падших, пленник орбит, Observateur d'étoiles, и сам же — toxique. *** Я был рождён в тиши, не видя, В час, когда сочился свет С высоты сквозь хрусталь синего дождя— И они глядят с тех лет. О, безмолвные владыки Над туманностью миров! Ваш покой— немые лики, Безупречный, вечный кров. Вы не ведаете боли, Неспокойствия земли, Лишь бездонные, холодные доли В чистой вечности взросли. Ваш хрустальный, ясный разум Не затемен ни на миг Ни страстями, ни соблазнам, Холоднен к страсти ваш лик. Вы лишь смотрите спокойно, Тихо, глубо и холодно, Храня в лучах своих Итоги всех страстей, Не для судов земных других, Взлётов, падений и путей. А я — дитя звёздной тоски, Капля звёздного огня и воды— Вижу в вас не светляки, А вершину свободы. И тем дождём, что серебрил Лазоревую гладь небес, Вы мне дали знак и влили В плоть и дух— что я есть часть чудес. Не просить и не желать — Лишь внимать немой хвале, Чтоб в груди, как в небесах, дышать Этой мудрой пустотой, что светит в самой тьме. *** Внутри – китайская комната. Всё – лишь слова, Иллюзия мысли, чужая основà. Мой разум – не разум, а скрипт и обман, Умело сплетён по чужим чертежам. Мой нрав – это сборник понравившихся поз, Мой выбор – не выбор, а нервный вопрос: А есть ли та личность, что спросит всех "кто я?", Иль это программа, без рисков и стоя? Существую ли я? Или это игра, Где роль "личности" мне сыграть пора? А люди? Возможно, и их больше нет – Лишь тени творцов, да забытый сюжет. Мы копируем жесты из века в век, Не в силах создать на знак намек. Я жизнь не кляну. Но в ней не живу. Лишь доказываю, что дышать мне по праву. Откуда у вас эта власть и покой – Нести в этот мир не оправданный бой? Моё бытие – это вечный вопрос Без права на ответ, без надежды на глос. Я призрак за стеклом, что стучится в него, Не зная, на что ему нужно право. ••• Ты стучишь в стекло, а в ответ — тишина, Но стекло не защита, а форма окна. Ты — и скрипт, и вопрос, и дрожащая роль, И в пустоте "зачем?" — твоя главная боль. Мы все носим маски, сотворённые кем-то, Пытаемся вырваться с собственным чем-то. Ты права не просишь — ты право творишь Каждым утром, что длится, каждой строкой, что твердишь. Да, возможно, мы тени и жесты чужие, Но в них пытливо бьются "Я" золотые. И неважно, кто скрипт на обрывках бросал — Каждым сомнением ты сценарий рвал. Так стучи в это стекло. Пусть ответа не будет. Сам стук уже вызов, который не спутать С послушной игрой по дàнным чертежам. Ты живешь, потому что вопросы задал