Поединок

Ветер проносился над мшистыми пустошами, а луна скрылась за облаками, оставив единственным источником света фонарь в руках светоносца. Сжимая в правой руке сей предмет, Иллуги скептично обводил взором небосвод. Он опускает голову, несколько крутя ею из стороны в сторону, сбрасывая часть прядей с лица. Ветер дует со спины, точно подталкивая вперёд. Дикая охота значительно ослабла в этих краях, заметно уменьшив объём работы светоносцев и рыцарей Мондштадта. Скоро они должны будут завершить свою экспедицию и вернуться в родные края, где их встретит ветер свободы и вино из одуванчиков, так известное во всём Тейвате. Не даром Иллуги слышал, что недавно кто-то перекупал мондштадтский алкоголь, являшийся роскошью в Нод-Крае... Возвращаясь к разговору о рыцарях, он не мог забыть причину своего продолжительного пути. В последнее время ему не давал проходу вице-капитан пятой роты рыцарей, знавшийся как Лоэн. Достаточно молодой, известный своим пылким нравом и жаждой сражаться. Впервые они встретились в лагере рыцарей, когда Иллуги встречался там с путешественницей. Он уже не помнил, о чём был их разговор, пока не вмешался Лоэн. Он сделал это ненавязчиво, с точно рыцарской обходительностью, но это была лишь уловка. Он быстро изъявил своё желание устроить поединок, собирая слухи о самом молодом командире светоносцев в истории. Возможно, Иллуги бы оценил такое внимание к своей персоне, если бы не стал замечать рыцаря слишком часто. Он словно постоянно был рядом, возвращался к просьбе, ставшей активным требованием, из-за чего Иллуги трусливо избегал Лоэна, даже чаще, чем занятия Айно. Только вот в этот раз господин Флинс не мог прикрыть его, придумать достойную причину для отказа, ведь его рыцарь совершенно не принимал! Правду говорят, что все мондштадтцы упёртые, но Иллуги почувствовал это в полной мере, когда спиной ощущал дыру в себе где бы не находился. Светоносец был уверен, что его паранойя достигает пика, решив обратиться советом к старшему товарищу. Он с странной улыбкой на лице предложил банально дать то, что хочет рыцарь, ведь тогда он наконец успокоится. Не сказать, что Иллуги боялся, но вокруг Лоэна ходила уж больно дурная слава, когда дело касалось битв. Да, он был невероятно силён и умён, но все отмечали его лёгкое безумство. Иллуги не привык верить слухам, но продолжительное преследование говорило о не беспочвенных речах зевак. Столкнулись опять же они уже в Флагмане за кружкой хорошего напитка и менее напряжённой атмосферы, поселившийся в груди светоносца. Странно, но Лоэн оказался интересным собеседником, когда Иллуги наконец согласился, перед этим высказав негодование, касаемо навязчивости рыцаря. А тот, казалось, не чувствовал себя пристыженным, а напротив, был доволен своей победой в своеобразные кошки-мышки. Он покинул компанию блондина также быстро, как появился, задав время и место встречи. Оглянувшись по сторонам, Иллуги тяжело выдыхает горячий пар, не завидев оппонента. Возможно, что это сам Иллуги явился немного раньше назначенного, дабы получить минутку другую для обработки информации. В кустах кто-то или что-то шуршит, на что светоносец уж слишком резко оборачивается, выставляя перед собой фонарь. Он внимательно изучает траву, не делая шага ближе, прежде чем из куста не выпрыгивает хорёк-барахольщик, своими мягкими лапами перебирая награбленное. Иллуги почти выдыхает, пока не раздаётся голос позади. — Испугался зверушки? Иллуги несвойственно вздрагивает всем телом — мелкая, судорожная волна, прошедшая от плеч до самых пяток, — прежде чем обернуться к прибывшему рыцарю. На лице его тонкая ухмылка, едва заметная, руки сложены на груди, а прядь волос навязчиво падает ему на лицо под воздействием ветра, лезет в глаза, щекочет щёку, но он не убирает её — то ли не замечает, то ли не хочет выдавать лишних движений. Он обходит рыцаря со стороны всего раз, как-то странно хмыкая себе под нос. Звук выходит низкий, горловой — не то насмешка, не то раздумье, не то и то и другое сразу. Останавливается в двух шагах, задрав голову вверх, обнажая шею с плотным чёрным украшением на ней. Иллуги почти закатывает глаза, прижимая фонарь к себе поближе, затем вновь оглядывая фальшивое небо, залитое белыми пятнами. — Фонарь тебе не понадобится, птенчик. Облака расступились, нам хватит и света луны. — Эй, я просил звать меня по имени! Я же не зову тебя, скажем... Неважно! Ты понял меня. На это рыцарь открыто смеётся, наклоняя голову в бок, прежде чем бросить взгляд на фонарь, сжатый в руках Иллуги. Он на это хмыкает, но фонарь убирает, ощутив острую необходимость занять чем-то руки. Морозная луна стала немым свидетелем детской перепалки юношей, заняв самое удобное место для обзора. Свет её струится сверху, холодный, белый, почти стерильный — не прячет, не щадит, высвечивает каждую деталь: и то, как Иллуги кусает губу, сдерживаясь, и то, как Лоэн, напротив, не скрывает ровным счётом ничего. По спине бежит холодок, достигает кончиков пальцев, невольно перебирая ими. Лоэн. Оттягивает, вынуждает трепыхаться от неизвестности, пока сам выглядит до боли спокойно в свете луны, мягко обволакивающей его профиль, находя отражение в серьге на правом ухе. Металл блестит при каждом движении, переливается, притягивает взгляд — как и сам Лоэн, стоящий в этом серебристом сиянии с видом человека, которому некуда спешить. Который знает, что время сейчас работает на него. Иллуги чувствует, как внутри поднимается раздражение — не то от холода, не то от этого пристального взгляда, не то от того, что его снова заставляют ждать. — Скажу как есть, птенчик, — вновь это нелепое прозвище, которое проще игнорировать, — скука. Я хочу добавить условия в наш поединок. Будет гораздо интереснее без использования глаза бога, согласись? Только оружие — ни больше. Иллуги едва сглатывает ком в горле, с явным скептицизмом относясь к затее Лоэна. Нет, он не боялся, но он чувствовал, что даже без использования силы стихий нельзя терять бдительность, ведь не даром рыцарь имеет неоднозначную славу. Недооценивать его было бы ошибкой, но и Иллуги не так прост. В этом его козырь, но и такая же проблема, ведь чего ждать от рыцаря он тем более не имеет понятия. Взгляд скользит по плотному плащу, переходя на руки, остановившись конкретно на левой. — Хорошо, но тогда не используй свой арбалет. Я готов соревноваться при равных условиях. Как ты и сказал: только оружие. — Я уважаю справедливость, — тянет Лоэн, слишком легко стаскивая с левой руки арбалет, а с ним и плотное пальто, отбрасывая куда-то в сторону. Тяжёлая ткань падает на землю с глухим стуком, поднимая облачко пыли, которая тут же развеивается ветром. Взору предстаёт мягкая рубашка, плотный корсет на талии, скрывающий молнию светлых брюк. Без тяжёлого верха Иллуги даже удивляется обилию светлых оттенков, контрастирующих на фоне тёмных волос, — а для большего интереса нужен трофей. Скажем, желание? Голос звучит мягко, почти ласково, но в нём чувствуется сталь. Нельзя дать себя обмануть. Нельзя позволить этой мягкости усыпить бдительность, нельзя поверить, что за ней не скрывается тот самый, хищный оскал, который Иллуги уже видел. Лоэн улыбается — той самой улыбкой, от которой Иллуги хочется или ударить, или отступить на шаг. Или, может быть, и то и другое сразу. Он не хотел размышлять над тем, что может пожелать рыцарь, потому раздумывает только над тем, как ему одолеть Лоэна в поединке. Желание — это слишком много, слишком опасно. Лучше не думать, лучше сосредоточиться на том, что он может контролировать. На оружии. На движении. На холоде, что начинает пробираться под кожу. Повторяет за ним: пальто покидает плечи, тяжёлая ткань соскальзывает вниз, падает на землю с глухим стуком, проходясь теперь настоящим морозом по плечам, открывая обзор старым шрамам, обычно скрытым за плотным мехом. Ветер тут же набрасывается на открывшуюся кожу, холодный, колючий, заставляющий мышцы напрячься, дыхание перехватить. Но Иллуги не делает попытки укрыться, не возвращает пальто. Стоит, расправив плечи, позволяя луне высветить каждую отметину, каждый след, оставленный на его теле. Шрамы бледнеют на свету — старые, давно зажившие, но память о них всё ещё живёт где-то под рёбрами, в каждом вздохе, в каждом движении. Иллуги чувствует на себе взгляд Лоэна — тот смотрит, не скрываясь, не отводя глаз. И в этом взгляде точно не жалость, судя по сощуренным глазам напротив. — Идёт. — Славно. Ладонь рыцаря рассекла морозный воздух — жест резкий, почти небрежный. В следующую секунду пальцы уже сжимали древко. Наконечник копья замер у самой земли, поймав лунный луч, и холодная сталь ответила бледно-голубой вспышкой. Лоэн медленно подходит ближе, исподлобья глядя на оппонента, быстрым рывком оказываясь у него за спиной, задев пару камней под ногами, расступившимся навстречу. Древко возникло в его ладонях — не призванное, а будто всегда там бывшее. Обе руки легли на рукоять, мышцы предплечий вздулись короткой судорогой. Отбивает удар с громким звоном металла, разрушая покой пустош. Рыцарь отпрыгивает назад, встряхивая свободной рукой в сторону, точно ощутив на ней пробирающую дрожь. Лоэн не собирался предупреждать, когда и как нанесёт удар. Уголки тонких губ ползут вверх, собираясь в несколько жуткую гримасу, от которой по спине бегут мурашки. Иллуги встряхивает головой, убирая таким образом пряди с лица, прежде чем совершить манёвр в сторону, замахиваясь с левой стороны, откуда удар блокируется с лёгкостью. Светоносец наступает: предпринимает попытку провести серию вертикальных атак, дабы немного отвлечь Лоэна, готовый ответить. Наконечник копья взмывает и падает — раз, другой, третий, — высекая искры из чужой стали, заставляя воздух звенеть от лязга. Иллуги не пытается пробить защиту — он плетёт шум, завесу из мелькающего металла перед глазами противника. Даже через перчатки было невозможно не заметить, насколько сильно тот сжимал древко, пускай и одной рукой, похоже, привыкнув обращаться с двумя оружиями сразу, где у каждой руки есть своя жизнь. Пальцы впивались в копьё, словно в горло врага, побелевшие костяшки проступали даже сквозь грубую перчатку. Вторая ладонь висела свободно, чуть отставленная, готовая в любой миг перехватить древко ближе к наконечнику или выхватить что-то из пустоты. Иллуги ударяет снова — на этот раз не с левой, а снизу вверх, целя древком под подбородок, рассчитывая не столько задеть, сколько начать анализировать. Понять, куда Лоэн уводит голову, как смещается корпус, насколько глубоко он дышит в момент опасности. Лоэн уходит от атаки, но кончик копья мажет ему по скуле, сдирая бледную кожу. Тонкая полоса открывается мгновенно, ровная, словно прочерченная лезвием бритвы. Кровь выступает мгновенно, тёмная, почти чёрная в тусклом лунном свете, и тянется вниз по щеке вязкой дорожкой, огибая скулу, добираясь до уголка губ. Иллуги вскидывает светлыми бровями, отпрыгнув от оппонента на несколько шагов. Древко в его ладонях провернулось, занимая оборонительную позицию, но взгляд прикован не к оружию — к алой полосе на чужом лице. Очевидно, что тот спокойно мог уйти от этой атаки, но что же случилось? Этот выпад был медленным, почти ленивым. Губы сжимаются в тонкую линию, пока рыцарь бесстрастно проводит тёмной перчаткой по собственной скуле, размазывая уродливый отпечаток. Словно стирает пыль, а не собственную кровь. Ткань перчатки впитывает влагу, оставляя на коже грязный след — от скулы к виску, багровый, рваный. Лоэн опускает руку, смотрит на тёмное пятно на пальцах, и только потом поднимает взгляд на Иллуги. В лунном свете его лицо с размазанной кровью кажется чужим, именно таким, каким описывали незнакомые рыцари. И от этого дыхание замирает. — Неплохо, птенчик. Попытайся повторить теперь. Рыцарь сокращает дистанцию — не рывком, а скользящим шагом, почти бесшумным, несмотря на подмёрзшую землю под ногами, — вновь встречаясь чужим копьём как щитом. Древки сталкиваются с глухим стуком, высекая тонкую древесную пыль, оседающую на перчатках. Мышцы плеч ноют от напряжения, но Лоэн не даёт себе передышки. Он ловким движением ноги ударяет по другому концу древка — резко, хлёстко, целя в точку чуть выше хвата Иллуги, туда, где рычаг наиболее уязвим. Удар выходит смазанным, но достаточным, чтобы чужое оружие дрогнуло, качнулось в сторону, на миг открывая корпус противника. Иллуги в ответку направляет другой конец к плечу — тупой наконечник несётся вперёд коротким, злым тычком, целя в ключицу, в сочленение доспеха, туда, где удар отзовётся онемением во всей руке, — но тут оказывается встречен всё тем же Лоэном. Чужое древко встаёт на пути, принимая удар на себя, вибрация уходит в ладони, в локти, в самые зубы, заставляя челюсти сжаться до скрежета. Он предпринимает попытку проскочить за спину — тело срывается с места, низко пригибаясь, волосы хлещут по воздуху, ноги едва касаются земли, — что Иллуги ему не позволяет. Светоносец прокатывается вперёд: не отступает, а уходит перекатом через плечо, чувствуя, как мёрзлая земля бьёт в лопатку, как хрустит под весом тела жухлая трава. Он резко оборачивается назад, уже в движении вскидывая копьё, занимая нижнюю стойку, готовый встретить атаку с любого направления, под совместный звон оружий. Лоэн в очередной раз использует ноги: сместив вес на опорную ногу, повёл копьё широкой горизонтальной дугой, вынуждая Иллуги совершить очередной блок, подошвой проехавшись по твёрдой земле. Мгновение — задняя нога оторвалась от земли, описывая низкую, стелющуюся дугу. Носок сапога целенаправленно шёл в щиколотку противника, туда, где кость ближе всего к коже. Иллуги почти теряет равновесие, почувствовав касание раньше, чем осознал. Чужая нога скользнула по его лодыжке, цепляя, утягивая опору в сторону. Мышцы сработали быстрее мыслей, перенося вес на другую ногу, таким образом уходя в полуприсед, гася инерцию падения. Тело окатывает холод, а затем бросает в жар, ставший кристаллами пота на открытых плечах. Копьё ушло вниз, упираясь в землю для точки опоры. Колено почти коснулось травы, но нельзя было оставлять всё просто так. Резко задрав голову, светоносец не даёт себе и секунды продыха, рванув вперёд с полуприседа. Низко, почти стелясь врезается плечом в корпус рыцаря. Копьё он даже не пытался удержать в боевом положении — древко волочилось следом, зажатое в одной руке, бесполезное на такой дистанции. Плечом врезается в вздымающуюся грудь, на что Лоэн охнул — коротко, сдавленно, воздух вышибло из лёгких. Его собственное копьё, зажатое между ними, упёрлось древком в рёбра обоим, мешая, впиваясь в ткань одежды, покуда заслышался треск. Иллуги почувствовал, как чужие мышцы напряглись под ударом, как Лоэн попытался отшагнуть назад, сохранить равновесие, удержаться на ногах. Инерция несла обоих. Мир накренился, небо и земля обменялись местами, и они рухнули вместе, подняв облако пыли вокруг себя. Иллуги успел сгруппироваться лишь отчасти. Он надеялся, что сможет извернуться, прижать оппонента к земле, тем самым ответить на предыдущую попытку уронить себя. Плечо приняло удар о землю первым — мёрзлая, твёрдая, как камень, она отозвалась тупой болью в ключице. Не было времени размышлять, в полной мере оценить, как поступит рыцарь. Сейчас же он навалился сверху, вдавливал в холодную землю, выбивая остатки воздуха из плотной груди. Их тела переплелись: начиная от ног, где чьё-то колено упиралось другому в бедро, а рука оказалась прижата чужой лопаткой. В первые секунды невозможно было понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Жар напротив сбивал с мыслей, а ладонь беспорядочно шарилась по земле в поисках выпавшего оружия. Оба копья упали рядом. Одно откатилось на шаг, а другое осталось лежать поперёк ног, давя на голень так холодно и неуместно. В горле пересохло, а язык прилип к нёбу, отсчитывая секунды, прежде чем последует ответный удар. Лоэн отмирает первым: его ладонь метнулась вверх и легла Иллуги на горло. Едва сжимает, большим пальцем упираясь в отчётливый кадык. Иллуги пытается сглотнуть, ощутить вязкую слюну, вставшей где-то посреди горла, где эти же пальцы обхватывали, оставляя за собой тёмные следы. Замер не от страха. Яркие глаза забегали, вынуждая шестерёнки в мозгу работать в сотню раз быстрее, и рассуждать о том, как выбрать из положения, а не о том, как бёдра Лоэна прижали его таз к земле, колени сдавливали бока, лишая подвижности. Вывернуться можно было, но дорого. Потребовало бы сил, которых после падения почти не осталось. — Попался, птенчик. Голос прозвучал ниже обычного. Хриплый, сбитый, он царапал горло и оседал где-то между ними, тёплый, почти осязаемый. Восседавший Лоэн тяжело дышал. Зрачки его неестественно расширились, пока срывающийся пар с губ достигал лица Иллуги, взывая к странной дрожжи по всему телу. Он не ответил. Вместо этого попытался пошевелить свободной — не прижатой к земле — рукой, нащупать хоть что-нибудь, что помогло бы ему сейчас вырваться. Лоэн, наблюдавший за этим в неком трансе, молчит. Ему стало даже интересно, как поступит Иллуги, чьё горло он мог сжать в моменте от любого неуклюжего действия. Светоносец медленно перемещает ладонь к своему горлу, кладя поверх чужой. Горячие ладони встречаются, отдаваясь странным импульсом по двум телам, после чего их глаза находят друг друга. Рыцарь почти теряется от этого действия, что даёт всего секунду, но её достаточно, чтобы сжатый кулак отпечатался на его собственном лице. Удар вышел хлёстким, почти беззвучным — только глухой, влажный хруст, от которого у самого Иллуги свело челюсти. Костяшки врезались в скулу, туда, где уже запеклась кровь от прошлого касания копьём. Кожа лопнула снова, на этот раз глубже. Голова Лоэна мотнулась в сторону, волосы хлестнули по воздуху, с губ сорвался короткий, сдавленный выдох. Хватка на горле Иллуги расжалась мгновенно. Рыцарь откинулся назад, теряя равновесие, опрокидываясь корпусом в пустоту. Рука взметнулась вверх, пытаясь за что-то ухватиться, но пальцы поймали только воздух. Он рухнул на спину, подняв облако морозной пыли, и на миг замер — оглушённый, с рассечённой скулой, из которой теперь текла уже не тонкая струйка, а тёмная, вязкая дорожка, заливающая ухо и воротник. Иллуги перекатился в сторону, вскакивая на ноги с тяжёлой отдышкой. Лоэн поднимается медленнее, чем следовало. Каждое движение — словно сквозь воду, вязкую, тяжёлую, не желающую отпускать. Но в этой медлительности нет слабости. Есть только расчёт. И странная, пугающая неспешность хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Взгляд его прикован к фигуре напротив, сопровождаемое холодной дрожью по спине Иллуги. Эта дрожь — не от ветра, не от холода. От того, как Лоэн смотрит. Действия того не имеют смысла, пока он позволяет наносить себе увечья, ставшим мерзким следом на лице. Кровь на скуле — яркая, почти чёрная в свете луны, — течёт медленно, не замечаемая хозяином. Иллуги смотрит на эту царапину и чувствует, как внутри всё переворачивается. Пурпурные глаза находят отброшенное древко, после — глаза рыцаря. Короткий взгляд — и снова встреча, от которой хочется отступить, но ноги не слушаются. Лоэн качает головой, в одно движение оказываясь ближе, безжалостно наступая на древко, дабы не позволить Иллуги выхватить его. Копьё Иллуги, тяжело, безжалостно, вдавливается острием в промёрзшую землю. Металл скрежещет, царапает камни, но не ломается — только гнётся, поддаваясь чужой силе, и этот звук отдаётся где-то в зубах, в висках, в самой глубине, где страх встречается с яростью. Своё же где-то в стороне — брошенное, забытое, бесполезное, как и всё, что он оставил за спиной. — Изменим правила поединка. Иллуги смотрит на его пустые руки и не понимает. В голове — пустота, там, где только что был расчёт, холодный, выверенный, привычный. Теперь — только белый шум и этот взгляд, от которого хочется спрятаться, но некуда. Ему и не нужно понимать, ведь стоило догадаться сразу, что Лоэн предпочитает бой без правил, только прикрываясь этим словом. «Честный поединок» — так он сказал. А сам уже выбрал другую игру. Нарастающий жар поднимается к голове, а ладоням слишком жарко в плотных перчатках. Пальцы внутри преют, ткань налипает на кожу, мешает двигаться, мешает дышать, мешает думать. Он чувствует, как капельки пота стекают по спине, как плотная водолазка прилипает к лопаткам, как мир сужается до одного человека напротив. Рыцарь наступает с правой стороны; удар должен прийти на голову, куда Иллуги ставит блок, руки взлетают, закрывая лицо, корпус уходит назад, готовясь принять толчок, но вместо этого Лоэн впивается ему в плечо, резко потянув на себя. Пальцы вцепляются в кожу, оставляют следы, не отпускают — и Иллуги летит вперёд, теряя равновесие, не в силах остановиться. Защита падает, а светоносец толкает оппонента в грудь, ладонь — в солнечное сплетение, резко, выбивая воздух из лёгких, заставляя согнуться, но не давая упасть, пропуская уже удар ногой в живот, разом сворачиваясь пополам. Иллуги сгибается, хватает ртом воздух, но лёгкие не слушаются, отказываются наполняться. В моменте второй удар приходится на челюсть, оставляя алый след на разбитой губе. Пальцы в перчатках сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони даже сквозь ткань — якорь, последняя попытка удержать контроль, который ускользает с каждой секундой. Он не смотрит на Лоэна. Боится, что если поднимет глаза, то увидит там улыбку. Ту самую, которую хочется стереть, ударить сильнее, но вдруг он этого и добивается? Темноволосый тянет вновь на себя, Иллуги подгибает колени, стараясь таким образом смягчить себе падение, хотя всё равно больно ударяется затылком об рыхлую землю, сдерживая желание схватиться за живот. Лоэн вновь сверху: перемещает вес на ноги светоносца, лишая возможности ударить, а рукой продолжает давить на старую рану на плече. Боль — тупая, ноющая, знакомая до омерзения — разливается по руке, заставляет пальцы неметь, но Иллуги не сдаётся, не просит пощады, только стискивает зубы, сжимает челюсть так, что желваки ходят ходуном. Он брыкается, правой рукой впиваясь в ладонь на своём плече, в попытке вырвать. Ногти скребут по чужой коже даже сквозь ткань перчатки, но Лоэн не отпускает — только давит сильнее, входя в старый рубец, заставляя тело выгибаться от боли. Рыцарь издаёт смешок — тихий, почти ласковый, совсем не соответствующий ситуации, пока левая рука находится сзади. Иллуги не видит, что он делает, но слышит — шелест ткани, лёгкий скрежет металла, и внутри всё холодеет от предчувствия. Ловким движением из сапога выскакивает клинок, который он крутит в руке, прежде чем прижаться сталью к вздутой вене на открытой шее. Лезвие холодное, тонкое, острое — он чувствует его даже не касаясь, одним только приближением, одним только обещанием боли. Иллуги замирает, ощутив холод металла, контрастирующий с покрасневшей кожей. Там, где только что горело от напряжения, от попыток вырваться, теперь — ледяная полоска, проводящая границу между жизнью и чем-то ещё. Он не дышит. Боится, что если вдохнёт, то порежется сам, без всякого усилия со стороны Лоэна. — Тш-ш-ш, — шепчет ему Лоэн, не отказывая себе в желании провести острием по грубой коже старого шрама, — Вот ты снова и попался, птенчик. Иллуги впивается затылком в землю, намереваясь создать пространство от безумца, восседавшего на нём сверху. Земля под головой холодная, рыхлая — он чувствует, как мелкие камешки впиваются в кожу, но это ничто по сравнению с тем, что происходит сверху. Ноги волочатся по земле, разрыхляя землю под ними. Рыцарь наклоняется ближе, опаляя своим дыханием тонкий след на шее, всё ещё удерживая лезвие в опасной близости. Взлохмоченные пряди щекотят лицо Иллуги, отчего он едва заметно позорно вздрагивает, шумно вдыхая воздух через нос. Лоэн ловит эти мурашки, кончиком своего носа очерчивая линию челюсти, покуда на шею капала кровь, юрким языком прерывая кривую. Тело под ним немеет, а влажную кожу обдаёт холодным ветром, отчего Иллуги медленно отворачивает голову в сторону. Хватка на чужой руке не слабеет. Напротив. Светоносец пальцами находит край чужой перчатки, желание пробраться к грубой коже рук и сдавить сильнее. Иллуги замирает на секунду — ровно настолько, чтобы Лоэн поверил: он сдался, не будет сопротивляться. Пальцы правой руки, той, что до этого беспомощно сжимала чужую ладонь на плече, резко разжимаются — и бьют снизу вверх, в запястье Лоэна, выбивая клинок из ослабевшей хватки, а левой повторяя удар под дых. Этого хватает, чтобы хватка на долю секунды ослабла. Клинок скользит по тонкой коже Иллуги, очерчивая горячую полосу, сопровождаемую стоном. Иллуги не ждёт, пока тот опомнится. Он уходит в сторону — перекат, плечо, локоть, бедро — используя инерцию падения, выскальзывая из-под чужой тяжести. Земля встречает его холодом, ветки царапают щёку, но он не чувствует ничего, кроме накатившегося азарта. Лоэн теряет равновесие — на секунду, всего на секунду, но этого достаточно. Иллуги уже на нём, сверху, наваливаясь всем телом, прижимая его спиной к земле. Находит чужое запястье, выкручивает, заставляя разжать пальцы, и клинок, звякнув, падает в траву. Иллуги подхватывает его — холодная сталь ложится в ладонь, привычно, почти родно, — и прижимает к горлу Лоэна. Лезвие касается кожи там, где бьётся пульс — сильный, не такой ровный, насмешливый. — Нет, это ты попался. Лоэн замирает, глядя снизу-вверх на светоносца. В его взгляде — не страх, не злость, а что-то другое. То, от чего у Иллуги перехватывает дыхание, и он не может понять — от угрозы или от того, как на него смотрят. Часть его волос прилипала к лбу, также тёмные пряди прилипли к вискам, подчёркивая бледность лица, делая его почти болезненным, почти уязвимым — и от этого ещё более опасным. Свои плечи подняты, а грудная клетка слишком быстро вздымается. Дыхание сбитое, частое, но не от страха — от азарта, от того самого огня, который Иллуги и расжёг. Лицо, невзирая на новоприобретённые увечья, пылало, подобно кончикам этих же волос. Румянец разливается по щекам, спускается к шее, прячется за воротником — и в этом жаре, в этой краске, в том, как Лоэн смотрит снизу-вверх, есть что-то почти неприличное, от чего Иллуги хочется отвести взгляд, но он не может. Руки его не дрожали, стоило лезвию задержаться на украшении, без колебаний превращая его в ничто. Тихий треск звучит над ухом, но улыбка не покидает лица. Губы изогнуты, в уголках — та самая, знакомая усмешка, от которой Иллуги хочется что-то сделать, но он не делает ничего — просто смотрит, заворожённый этим безумием, этой смелостью, этой готовностью идти до конца. Глаза вспыхивают красным, невзирая на опасное положение для Лоэна. Алый отблеск в зрачках — как пламя, как кровь, как тот самый огонь, который Иллуги боится и одновременно жаждет потрогать. — Ты ненормальный. Выдыхает он, и в голосе нет злости — только усталое, почти принятие. Слово повисает в воздухе — тяжёлое, окончательное, не требующее ответа. Потому что ответ и так ясен. Лоэн ненормальный. И это никогда не было для него проблемой. Пальцы на рукояти клинка сжимаются крепче, но не для удара. Просто чтобы чувствовать холод стали, просто чтобы напомнить себе, что это реально, что он здесь, что этот безумец под ним — не плод воображения, разгорячённого кровью и азартом. Поднимает клинок, занося прямо над чужим лицом, откуда поверх ложится чужая ладонь. Горячая, сухая, уверенная — она накрывает его пальцы, сжимает, не давая опустить лезвие, но и не отталкивая. Просто держит. — Я не хочу умереть без единого шрама. С той же ухмылкой произносит Лоэн, непроизвольно направляя лезвие прямо на себя, покуда ему не даёт Иллуги, больно вцепившийся в рукоять, оттягивая его теперь в свою сторону. Рывок — резкий, почти грубый, от которого воздух между ними становится плотнее, а расстояние — почти неприличным. — С ума сошёл? — голос Иллуги срывается, становится хриплым, чужим. В нём — и страх, и злость, и что-то ещё, чему нет названия. То, от чего пальцы сжимаются ещё крепче, не давая лезвию коснуться чужой кожи. — Я не буду тебя резать, чтобы ты потом хвастался, какой ты смелый. — А я и не просил резать, — тянет он, и в голосе его — та самая насмешка, от которой внутри всё переворачивается. — Я просто сказал, что не хочу умирать без единого шрама. А ты сам додумал остальное. Иллуги замирает. Смотрит на него — на этого человека, который лежит под ним, сжимая его пальцы поверх клинка, с этой своей улыбкой, с этими глазами, в которых пляшет безумие. И чувствует, как внутри поднимается что-то — не злость, не страх, а что-то другое. То, что он не может, не умеет, не смеет назвать. — Ты ненормальный. Повторяет светоносец уже про себя. Свободной рукой перехватывает вторую руку Лоэна, занося обе ему над головой, клинком разрезая ткань рубашки у сведённых запястий, прежде чем клинок впивается плотно в землю. Лезвие входит в рыхлую землю с глухим, почти неслышным стуком, фиксируя чужие руки в плену — не больно, но надёжно. Зафиксировав таким образом чужие руки, Иллуги позволяет себе выдохнуть почти у тёмной макушки, пока собственная грудь закрыла всякий обзор для рыцаря. Дыхание — горячее, прерывистое — касается чужих волос, заставляя их шевелиться, и в этом движении, в этом почти невесомом прикосновении есть что-то волнующее. Лоэн переводит взор на открывшуюся чёрную водолазку, выглядывающую через несколько дыр на белом свитере, запачканном в пыли и крови. Он непроизвольно дёргает руками, привлекая внимание Иллуги, тяжело дышащего через рот. Запястья напрягаются, мышцы вздуваются, но клинок не поддаётся — держит, не отпускает. Томный взор опускается ниже, оценивая положение; светоносец, склонился к лицу напротив, цепляясь за набухшую рану на лице, нетерпеливо сглатывая. В горле пересыхает, язык прилипает к нёбу, а мысли путаются, разбегаются, прячутся там, где он не может их достать. — Возьми фляшку с водой у меня на поясе. Хрипло для самого себя произносит рыцарь, взглядом кивая в сторону, куда после переводит взгляд светоносец. Голос Лоэна звучит непривычно — сорванно, сухо, будто каждое слово даётся с трудом, выцарапывается из горла. Иллуги смотрит туда, куда кивнул Лоэн — на пояс, где тускло блестит в лунном свете металлический край небольшой прямоугольной фляги, пристёгнутой к ремню. Простая, почти грубая, без украшений — только царапины на боках, следы долгого использования, память о том, сколько раз её доставали в самые разные моменты: и после боя, и в дороге, и, может быть, в те минуты, когда нужно было просто перевести дыхание и не думать ни о чём. Иллуги медлит. Пальцы всё ещё сжимают рукоять клинка, вонзённого в землю, и он чувствует, как металл вибрирует от каждого движения, от каждого вздоха. Внутри — борьба. Между желанием и страхом, что это очередная ловушка. Между доверием и тем холодным расчётом, который всегда его спасал. Лоэн издаёт смешок, прижимая голову к плечу, по-своему любуясь растерянностью на лице светоносца. Иллуги замечает это, потому выражение лица сменяется: брови сводятся к переносице, образуя складку, которую так хочется разгладить, а второй рукой ловко снимает крышку фляги. Металл холодный, гладкий, чуть влажный от ночной сырости. Иллуги сжимает его в руке, чувствуя тяжесть, — внутри плещется вода, совсем немного, но достаточно, чтобы промочить пересохшее горло. — Пей. Тебе же хочется. То, с каким выражением лица произносит Лоэн, Иллуги мешкается. В голосе — странная смесь насмешки и ожидания, будто он знает что-то, чего не знает Иллуги. Будто эта фляжка — не просто вода, а ловушка, капкан, в который светоносец сейчас с радостью шагнёт. Жажда взаправду мучила его, и это был самый простой способ утолить её, но почему тогда рыцарь так выжидающе смотрит на него? Взгляд — тяжёлый, пристальный, почти липкий — скользит по лицу, по губам, по тому, как пальцы сжимают холодный металл. Будто ждёт реакции. Будто знает, что будет дальше. Обезвожен? Мысль мелькает и гаснет, потому что слишком хочется пить, слишком пересохло в горле, слишком сухо на языке, чтобы думать о чём-то, кроме глотка. Светоносец медленно подносит край к губам, тихо шипя от боли. Металл обжигает холодом, но внутри, он знает, — спасение. Или то, что должно стать спасением. Жадно и резко содержимое заполняет его, но не приносит прохладу, а напротив, заполняет всё тело теплом, вынуждая вздрогнуть, пройтись импульсом по двум телам сразу. Жидкость обжигает горло, растекается по пищеводу, ударяет в голову, и Иллуги понимает — это не вода. Это огонь, запертый в металле, это жар, который не тушит, а разжигает, это обман, на который он купился, как последний дурак. Он опускает фляшку ниже, а затем откашливается, бегло вытирая губы об руку. Глаза слезятся, дыхание перехватывает, а внутри — пожар, который разгорается всё сильнее, заставляя кожу гореть, пальцы дрожать, мысли путаться. — Это огненная вода! — голос срывается, становится хриплым, чужим. В нём — и злость, и удивление, и что-то ещё, чему он не может дать названия. Та самая смесь, когда внутри всё кипит, но кулаки сжимаются не для удара — просто чтобы не рассмеяться, не сдаться, не признать, что этот безумец снова его обыграл. — Похоже, что магистр перепутал свою фляшку с моей. Могу только представить его разочарование, когда у него окажется обычная вода. Странно, но что-то внутри смещается, вызвав смешок уже у Иллуги. Сначала — тихо, почти неслышно, просто дрожь в груди, просто выдох, который никак не хотел быть злым. А потом — громче, свободнее, будто прорвало плотину, которую он строил годами. Непонятно, над чем конкретно ему смешно — возможно, что вся ситуация до боли абсурдна. Он сидит на Лоэне, в пыли и крови, с клинком, вонзённым в землю, с фляжкой в руках, которая обожгла горло, а не утолила жажду. Напротив — безумец с разбитой щекой и сощуренными глазами, который смотрит на него так, будто они не дрались минуту назад. Он выдыхает, осторожно потрясывая флягу, услышав всплеск пойла, оставшегося на дне. Жидкость плещется — совсем немного, на один глоток, на один обжигающий глоток, который он, кажется, готов повторить. Потому что жар внутри приятен. Потому что холод отступает. Потому что Лоэн смотрит на него, и в его взгляде — обещание, что это не последняя странная ночь в их жизни. — Ненормальный. Ты это специально, да? — А ты мне прозвище придумал? Мог бы креативнее подойти к вопросу, птенчик. Рыцарь прыскает себе под нос, переводя взгляд на фляжку в руках светоносца, бегло возвращая взгляд с него обратно. В этом движении — вся его насмешка, вся та ленивая уверенность, которая бесит и притягивает одновременно. Будто он говорит: «Ну же, соображай, это же так просто». Тот, кажется, не понимал, о чём ему пытался намекнуть Лоэн, потому наклонился обратно, несколько недоумевая, пока ему ещё раз не указали на предмет в руках. Взгляд Иллуги падает на фляжку — обычную, прямоугольную, с потёртыми боками, всё ещё хранящую тепло его ладони. Он вертит её в руках, не понимая, что от него хотят. Внутри плещется остаток огненной воды — граммов сто, не больше, но Лоэн смотрит так, будто там спрятано нечто большее, чем просто водка. — Что? — голос Иллуги звучит глухо, срывается, и он чувствует, как на щеках проступает жар — то ли от выпитого, то ли от этого взгляда. Иллуги переводит взгляд с фляжки на Лоэна, с Лоэна на фляжку. В голове — пустота, там, где только что были мысли о бое, о победе, о том, как выбраться из этой странной, липкой близости. А потом — щелчок. Понимание, — Ты хочешь, чтобы я... — он не договаривает, потому что слова застревают в горле, кажутся слишком глупыми, слишком нелепыми для этого момента. Иллуги смотрит на него, на эту фляжку в своих руках, на свои пальцы, которые вдруг стали слишком неуклюжими, и чувствует, как внутри поднимается что-то — не злость, не раздражение, а что-то другое. То, от чего хочется закатить глаза, но подчиниться. Потому что он проиграл. Потому что отказывать этому безумцу, когда он смотрит так, невозможно. Тяжело выдыхает, но подносит фляшку к губам рыцаря, поддерживая его голову свободной рукой. Лоэн пьёт — медленно, жадно, не отрывая взгляда от Иллуги. Вода — нет, огненная вода — стекает по подбородку, падает на рубашку, оставляя тёмные пятна на светлой ткани. Иллуги смотрит на эти капли, на то, как они текут по шее, прячутся за воротником, и чувствует, как внутри всё переворачивается, затягивается узлом. — Хватит. — наконец произносит он, отнимая фляжку, хотя Лоэн не просил остановиться. Просто не может больше смотреть. Не может чувствовать эту чужую жизнь на своих пальцах. Лоэн облизывает губы — медленно, почти демонстративно — и улыбается. — Благодарю, птенчик. Жар, накативший с головой, вытесняет все рациональные мысли, оставляя странную дымку неизвестных себе желаний. Иллуги сглатывает, осторожно убирая прядь волос за ухо, когда склоняется к чужому лицу, проследив, куда сползает томный взор, обращённый точно к его разбитой губе. Он наклоняется слишком близко, что собственные ноги немеют в таком положении. Руки Лоэна всё ещё связаны, и он не собирается пользоваться ими. Пока. Светоносец делает всё сам, судорожно сбрасывая с себя собственные перчатки, обхватывая чужой подбородок. Ему не нужно было концентрировать внимание на себе, ведь Лоэн готов дать ему его самостоятельно. Губы размыкаются, норовясь что-то произнести, чего Иллуги не выдержит и ещё раз врежет по этому наглому и очаровательному лицу. Давит большим пальцем около засохшей крови на подбородке, больно впечатываясь в губы, кажется, не рассчитав силу. Рыцарь льнёт к нему навстречу, игнорируя стук зубов и собственные увечья. Мажет по влажным от алкоголя губам, не стесняясь кусать, вскрывать чуть затянувшуюся ранку на губе. Иллуги шипит ему в лицо, вздрагивает от привкуса металла. Лоэн, несмотря на это, оттягивает нижнюю губу зубами, слизывая каждую каплю, норовившуюся сползти с губ на подбородок. Иллуги предпринимает попытку отстраниться хотя бы на секунду, вдохнуть воздух, которого стало не хватать гораздо раньше, чем он предполагал. Перешёл на уголок губ, оставляя мокрый след после короткого касания, которым хотел обозначить небольшую паузу, после слишком резко отстраняясь от рыцаря. Прерванный, он смотрит надменно, повторяя попытку вывернуть руку для того, чтобы вытащить кинжал из земли. Не выходит от слова совсем. Иллуги, не обращающий на это внимание, тяжело дышит, пряча глаза за пышными ресницами. В попытках унять учащенное сердцебиение, пальцами шарится по рубашке, натыкаясь на дырки, созданные в процессе битвы. Холодными пальцами касается груди, только затем открывая глаза. Лоэн, переполненный желанием реванша, плюёт на сохранность одежды, резко выдёргивая руки, покуда рукава рубашки расползаются на части с характерным треском ткани. Иллуги успевает только моргнуть, когда одна рука оказывается на затылке, а рыцарь, игнорируя свой вид, оказывается перед лицом. Слизывает с губ чужую кровь, прежде чем одним движением впиться заново, но теперь самостоятельно задавая ритм. Светоносец вздрагивает всем телом, инстинктивно начиная пихать Лоэна в грудь, затем же активно стучать по ней. А его, похоже, только больше заводит. Свободной рукой перехватывает одну из ладоней, прижимая к своей груди, куда-то поближе к сердцу. Иллуги перестаёт пихаться, заползая двумя пальцами под ткань перчатки, теперь с лёгкостью стаскивая. Поддавшись этому напору, он кладёт и вторую руку на грудь рыцаря, хватаясь за края одежд, комкая в собственных ладонях. Мычание в губы стало ответом, решительно проталкивая юркий язык в чужую ротовую полость, сталкиваясь с зубами, на что Иллуги в ответ кусается. Темноволосый принимает это за вызов, больно хватаясь за волосы на затылке, решительно запуская пальцы меж светлых прядей. Слышится урчание в самые губы, от которого передёргивает обоих. Лоэн опускает ладони ниже, схватившись за упругие бёдра, подтаскивая поближе, усаживая к себе на ноги. Поднимается ветер, скользящий по контрастирующим горячим телам, взывая уже к другим мурашкам. Холодные порывы касаются разгорячённой кожи, заставляя мышцы напрягаться, дыхание перехватывать, но ни один из них не делает попытки отстраниться — слишком глубоко зашли, слишком многое на кону, слишком поздно отступать. Иллуги теряется. Мысли путаются, разбегаются, прячутся там, где он не может их достать. В голове — только белый шум и этот взгляд, от которого хочется закрыть глаза, но он не может. Стоило ему приоткрыть рот, как за него не щадя взялся Лоэн, грубо обводя нёбо, размазывая собственную и чужую кровь, стекающую по подбородку вместе со слюной, изничтожая остатки алкоголя. Нет, это было что-то страшнее огненной воды, если голову сносило настолько. Вкус — металл, соль, что-то горькое и сладкое одновременно — смешивается с тем жаром, что разлит по венам, и Иллуги чувствует, как внутри всё переворачивается, теряет опору, растворяется в этом безумии. Губы — чужие, горячие, настойчивые — не спрашивают, не ждут, не сомневаются. Они берут так, как привыкли, а ему и не хочется отстраняться. Свои руки Иллуги переместил ему на шею, большим пальцем находя подрагивающий кадык. Кожа под пальцами — горячая, влажная, живая. Он чувствует, как бьётся пульс — слишком быстро, слишком громко, почти в унисон с его собственным. Лёгкое нажатие на косточку вызывает почти гортанный рык, разрывающийся вместе с поцелуем, если таким можно было назвать. Звук — низкий, вибрирующий, почти звериный — отдаётся где-то в груди, в животе, в самой глубине, где страх встречается с желанием, и он не может понять, что из этого сильнее. Иллуги тяжело дышит, обвивая руками открытую шею. Пальцы путаются в чужих волосах, сжимают, тянут, не давая отстраниться — или, может быть, не давая себе отстраниться. Стоит пурпурным глазам распахнуться, как его встречают всё ещё горящие глаза напротив, точно ни секунду не моргающие. В них — не удивление, не страх, не злость. Только то, от чего внутри всё замирает, а потом взрывается тысячей осколков. Только вызов. И обещание, что это не случайность. Светоносец вздрагивает от пронзительного взгляда, неловко отворачивая голову в сторону. Щёки горят — не от ветра, не от выпитого, а от того, как на него смотрят. От того, что он только что сделал. От того, что не жалеет. И от этого становится только страшнее. — Птенчик, посмотри на меня. Голос Лоэна — тихий, почти ласковый, но в нём чувствуется сталь, та самая, что не терпит возражений, не оставляет выбора, не даёт спрятаться. Иллуги чувствует, как эти слова обжигают, как они врезаются под кожу, застревают где-то под рёбрами, не давая дышать. Кусая и без того настрадавшиеся губы, Иллуги закрывает глаза, вынуждая себя прямо сейчас осознать происходящее, пока оно не зашло слишком далеко. Или уже зашло? Внутри — борьба. Между желанием посмотреть и страхом увидеть там то, что изменит всё. Между тем, чтобы остаться, и тем, чтобы сбежать, пока ещё есть время. Щёку опаляет дыхание напротив, прежде чем впиться зубами в мягкую кожу, вызвав ойконье с соответствующей стороны. Укус — не больно, нет. Скорее — неожиданно. Губы — горячие, настойчивые, оставляют след, который будет гореть ещё долго после того, как Лоэн отстранится. Или не отстранится. Иллуги вздрагивает, пальцы на чужой шее сжимаются крепче, ногти впиваются в кожу, оставляя полумесяцы следов. — Ты... — голос срывается, становится хриплым, чужим. Он не знает, что сказать. Не знает, что делать. Не знает, почему его сердце бьётся так быстро, будто он бежал марафон, а не лежал на холодной земле, вцепившись в безумца, который смотрит на него так, будто он — единственное, что имеет значение. — Я, — ответил ему рыцарь, наклоняясь к чужому уху, одними губами касаясь раковины, сдерживаясь в желании укусить. Голос — в нём чувствуется напряжение, та самая пружина, которая вот-вот разожмётся, и тогда — держись. Дыхание — горячее, прерывистое, касается кожи, заставляя мурашки бежать по спине, по рукам, по всему телу, которое вдруг стало слишком чувствительным, слишком живым, слишком чужим, — Посмотри на меня. Слова — не приказ, не просьба, а что-то между. То, от чего невозможно отказаться, от чего внутри всё переворачивается, замирает, а потом взрывается тысячей осколков. Иллуги медленно поворачивает голову. Каждое движение даётся с трудом, будто он плывёт сквозь воду — вязкую, тяжёлую, не желающую отпускать. Встречается с этим взглядом — синим, почти чёрным в темноте, в котором пляшут алые искры, отражая луну или, может быть, его собственный внутренний огонь. Между ними стоит слишком неприличная тишина, говорящая громче слов. Ладони Лоэна поднимаются выше, обводя контур талии, скрытой за мешковатой одеждой. Рыцарь опускает взгляд, едва заметно усмехаясь себе под нос, стоило вновь опуститься к бёдрам, осторожно задев ремешок, чуть оттянув, дабы тот ударил по коже обратно. Иллуги притворно хмурится, что не уходит от взгляда Лоэна, продолжающего наблюдать, одним кончиком пальца водя по бедру. — Ты можешь меня остановить. Этого ты хочешь? — он убирает свою ладонь, ощущая как собственная нить разума порвалась вместе с рубашкой. А может ещё раньше, прежде чем ему захотелось завладеть вниманием этого молодого господина. — Нет, — отчётливо произносит светоносец, ловя неоднозначный взгляд в свою сторону. Сам же тяжело выдыхает, пока жаром обдаёт по самые уши, — просто... Сбавь обороты, ладно? Ты меня чуть не убил дважды. Лоэн не сдерживается, заливается смехом — громким, искренним, почти детским, на что ловит очень даже осуждающий взгляд напротив. В глазах Иллуги — смесь злости, смущения и того самого огня, который Лоэн, кажется, и хотел разжечь. Или, может быть, проверить, не погас ли он за время их странного перемирия. Ладони возвращаются к талии светоносца, мягко занимая положение на спине. Пальцы — тёплые, уверенные, ложатся точно на то место, где под тонкой тканью бьётся чужое сердце, и Иллуги чувствует это прикосновение каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Сам же вздрагивает, покуда его недовольство сменяется ступором, когда темноволосый наклоняется к его шее, вынуждая задрать голову. Шея открывается — уязвимая, бледная, там, где пульс бьётся слишком быстро, слишком громко, слишком предательски. Иллуги чувствует, как дыхание Лоэна касается кожи — горячее, прерывистое, — и внутри всё замирает. Слова застревают в горле, не желая превращаться в звуки, потому что он боится услышать свой голос — испуганный, или, что хуже, умоляющий. Лоэн молчит. Только смотрит — на эту шею, на этот пульс, на то, как Иллуги дышит, как вздымается грудная клетка, как пальцы сжимают его плечи — то ли в попытке оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Утыкается носом в кожу, прежде чем припасть губами к ране, оставленной им же. Губы — горячие, настойчивые, впитывают металлический привкус крови, смешанный с солью и чем-то ещё, что делает этот миг неприличным, запретным. Улыбается куда-то в шею, не упуская возможности прикусить, раздразнить рану, откуда тонкой струйкой заново течёт кровь. Иллуги вздрагивает, пальцы впиваются в чужие плечи, но не отталкивают — только сжимаются крепче, оставляя полумесяцы следов на коже сквозь тонкую ткань рубашки. Руки так и чешутся ещё раз провести чем-нибудь острым, уловить, как светловолосый будет вздрагивать, закусывать губу в попытке сдержаться. Эта мысль ведёт дальше, разжигает огонь в груди, заставляет пальцы дрожать от нетерпения, от желания, от того, что он не может, не хочет, не смеет остановиться. Рыцарь оттягивает край свитера, едва сдерживаясь, как бы не разорвать с концами чужую одежду, которую он не жалел вместе со своей. Иллуги помогает ему, задирая руки кверху, пока ткань не отбрасывается куда-то на траву, став ненужной в данный момент. Ветер касается открывшейся кожи — холодный, колючий, заставляющий мурашки бежать по спине, но Лоэн здесь, Лоэн согревает своим дыханием, своими губами, своими руками, которые уже не могут, не хотят останавливаться. Пальцы находят край чёрной водолазки, беззастенчиво забираясь под неё, очерчивая линии каждой неровности, какую не может разглядеть в полной мере. Каждый шрам, каждый рубец, каждая впадина — всё это теперь под его пальцами, всё это теперь его. Иллуги дрожит — не от холода, не от страха, а от того, как на него смотрят, как к нему прикасаются, как его принимают — со всеми шрамами, со всеми неровностями, со всей его болью. Юноша нетерпеливо ёрзает, став единым комком нервов из-за него. И как же ему это нравилось. Лоэн улыбается — той самой улыбкой, от которой хочется или ударить, или поцеловать. Или и то и другое сразу. Задирает водолазку, наклоняется ниже, касаясь губами ключицы, спускается ниже, туда, где сердце бьётся так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется наружу. — Ты дрожишь. — шепчет он, и в этом шёпоте — не насмешка, не вопрос, а что-то другое. То, от чего Иллуги хочется закрыть глаза и провалиться в темноту. Или, наоборот, распахнуть их и смотреть, смотреть, смотреть, пока этот миг не станет вечностью. — Замолчи. — выдыхает, но голос его — чужой, хриплый, почти незнакомый — не слушается, срывается, превращаясь в тихий, почти неслышный стон. Достаточно задрав водолазку, Лоэн примыкает губами к мягкой груди, раздразнивая один из затвердевших сосков, пока второй рукой опускается ниже, очерчивая бугорок на плотных брюках. Пальцы давят — не сильно, но достаточно, чтобы Иллуги выгнулся, чтобы дыхание перехватило, чтобы мир сузился до одной точки — там, где чужое прикосновение превращает реальность в сплошное наваждение. Губами играется с покрасневшей кожей, обхватывая зубами до заметного следа, прежде чем отстраниться и взяться за второй. Иллуги несвойственно хнычет, выгибаясь в спине, пока пальцы вжаты в чужие плечи, являвшиеся единственной опорой. Звук — тихий, почти неслышный — срывается с губ помимо воли, и он тут же прикусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать то, что рвётся наружу. Не получается. Потому что Лоэн знает, где нажать, где провести языком, где прикусить, чтобы Иллуги забыл, как дышать, как думать, как сопротивляться. Взгляд опускается ниже, завидя похожую выпуклость на светлых брюках, отчего тот вязко сглатывает. Горло пересыхает, язык прилипает к нёбу, а мысли путаются, разбегаются, прячутся там, где он не может их достать. Он не знает, почему это заводит его так, почему вид чужого возбуждения разжигает в нём что-то, чему нет названия. Дорожкой из поцелуев Лоэн спускается ниже, наконец доходя до заветного ремня. Светоносец тихо ахает, помогая разобраться со своими брюками, прежде чем отбросить их к остальной одежде. Ткань шуршит, путается, не желает отпускать, но он нетерпеливо стягивает её, оголяя бледные бёдра, тонкую линию трусов, влажное пятно, которое он не может прятать. Иллуги чувствует, как холодный воздух касается там, где только что было тепло от чужой руки, и вздрагивает — не от холода, от того, как Лоэн смотрит на него. Жадно. Голодно. Так, будто ему приходиться сдерживаться, чтобы не наброситься, завладеть им так, как ему хочется. Иллуги стягивает с рыцаря плотный корсет, а штаны приходится оставить, высвободив налитый кровью член через ширинку на брюках, отодвинув ткань белья. Пальцы дрожат — от нетерпения, от желания, от того, что он не может, не хочет, не смеет остановиться. Рыцарь опускает ладонь, кончиком пальца проводя по мягкой головке, собирая с неё предэякулят, размазывая его по всей длине. Иллуги вздрагивает — всем телом, от самых кончиков пальцев до затылка, — когда чужая рука касается там, где он никогда не позволял касаться никому. Жидкость — липкая, тёплая, почти прозрачная — скользит по коже, и это ощущение на грани между болью и наслаждением, между «не надо» и «пожалуйста, ещё». Иллуги плотно сглатывает — сжимает пальцы на ногах от предвкушения, — двигаясь ближе, позволяя обеим головкам столкнуться. Это похоже на удар. Вспышка. Узел затягивается сильнее, вынуждая нетерпеливо ёрзать, задевать кожей кожу и уже осознанно тянуться навстречу. Чужое тепло прижимается к его собственному, чужой пульс отдаётся в его венах, чужое дыхание смешивается с его дыханием, и он не знает, где заканчивается он и начинается Лоэн. Границы стираются, тают, исчезают, оставляя только это — двоих, сплетённых в один узел, двоих, которые смотрят друг на друга и не могут отвести взгляд. Даже эти горящие глаза застилает неведомая пелена, когда Иллуги разрывает дистанцию, лишь бы оказаться ближе. Взгляд затуманивается — там, где только что пылал огонь вызова и азарта, теперь только влажный блеск, обещание, мольба и что-то ещё, чему нет названия. Он не видит Лоэна — чувствует его, каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Ладонями ведёт по груди, параллельно расправляясь с пуговицами, ведомый желанием трогать больше, ухватиться ещё за что-нибудь, доказав себе, что происходящее — действительность. Ткань поддаётся — пальцы дрожат, пуговицы скользят, не желая подчиняться, но он нетерпелив, слишком нетерпелив, чтобы быть аккуратным. Лоэн смотрит на это — на то, как их члены соприкасаются, трутся друг о друга, оставляя влажные дорожки на животах, — и улыбается, ловя полюбившиеся ему губы. В этот раз поцелуй не похож на прошлый — нет той грубой, почти животной настойчивости, нет желания подчинить, сломать, завоевать. Есть только жадность, но жадность другая — не берущая, а дарящая. Не терпит, сразу вламывается с языком, но теперь встречается гораздо приветливее, нежели в прошлый раз. Языки встречаются, сплетаются, играют — и в этой игре нет победителя и побеждённого. Светоносец старается подстроиться под его движения, чуть не сталкиваясь носами в самый ответственный момент, когда языки находят друг друга в пылком танце. Дыхание сбивается — не от нехватки воздуха, а от того, что слишком много, слишком ярко, слишком реально. Он чувствует запах Лоэна — пот, кровь, что-то пряное, почти сладкое, — и это пьянит больше, чем огненная вода из фляжки. Глаза на мокром месте прячутся за мягкими ресницами, а ощущения обостряются в несколько раз, стоит Лоэну обхватить их обоих рукой — широкой, горячей, уверенной. Кожа — там, где чужие пальцы сжимают их вместе, — горит, плавится, становится единым целым. Иллуги чувствует каждый миллиметр, каждое движение, каждую пульсацию — свою, его, их общую, неразделимую. Ленивые движения не совпадают с тем, что он творит в чужом рту. В поцелуе — страсть, огонь, желание сожрать друг друга, не оставив ни кусочка. В руке — томная, почти сонная неспешность, будто у них впереди вечность, будто никто никуда не спешит. И этот контраст разрывает Иллуги изнутри — между «быстрее, пожалуйста, быстрее» и «пусть это никогда не кончается». Он не знает, чего хочет больше. Не может выбрать. Не пытается. Просто плывёт — в этом поцелуе, в этом прикосновении, в этом безумии, которое они создали вдвоём. Пальцы находят чужие волосы, сжимают их, тянут — не больно, а чтобы удержаться, чтобы не упасть, чтобы не потерять себя. — Лоэн... — выдыхает он прямо в губы, и это имя теперь звучит иначе, на что один из органов заметно вздрагивает. Лоэн не отвечает. Только ускоряет руку — чуть-чуть, самую малость, но этого достаточно, чтобы Иллуги выгнулся, чтобы дыхание перехватило, чтобы мир сузился до одной точки — там, где их тела соприкасаются, где нет больше ничего, кроме этого мгновения. Голова падает рыцарю на плечо — тяжёлая, обессиленная, не в силах больше держаться прямо, — а рука опускается ниже. Пальцы находят чужой член — там, где он горячий, влажный, пульсирующий в такт сердцу. Иллуги сжимает его — неловко, неумело, впервые в жизни, но Лоэн не возражает, только выдыхает куда-то ему в висок, и этот выдох — горячий, прерывистый — заставляет его вздрогнуть, прижаться ближе, потеряться в ощущениях. Две руки движутся в унисон — не синхронно, нет, каждая в своём ритме, но почему-то этот диссонанс кажется идеальным. Иллуги чувствует, как член Лоэна пульсирует в его ладони, как набухают вены, как с головки стекает прозрачная капля, смешиваясь с его собственным возбуждением, пока Лоэн не перехватывает его ладонь, уже вместе задавая определенный темп. Прерывистые стоны слетают с губ, всё время похожие на имя рыцаря, иногда на просьбу замедлиться или наоборот, набрать темп. В уголках глаз собирается влага, стоит начать подмахивать бёдрами в такт толчков, посреди холодной ночи разбавлять её шлепками двух тел. Звук — влажный, неприличный, непристойный — разносится в тишине, нарушая покой луны, ветра, самой природы. Иллуги не стыдно. Не в силах остановиться. Чувствует, насколько сильно другая ладонь обхватывает его ляшку, не стесняясь глубоких следов пальцев, которые ещё некоторое время будут сходить на бледной коже. Чувствует, что всё его тело после будет похоже на поле битвы — от укусов до настоящих синяков, о которых не пристало хвастаться или кому показывать. И от этой мысли внутри разливается что-то тёплое, почти нежное. Потому что эти следы — не от врага. Они — от него. От того, кто смотрит на него сейчас так, будто он — что-то желанное. Каждое движение как последнее: ещё немного, и сознание поплывёт у каждого. Мир вокруг теряет чёткость — луна расплывается в белое пятно, ветер превращается в далёкий шум, а есть только он, только его руки, только его дыхание, только его имя, которое Иллуги шепчет снова и снова, как заклинание, как молитву. Только прижимаются ближе — так близко, что их сердца бьются в унисон, что их дыхание смешивается, становится одним на двоих. Иллуги чувствует, как чужая грудь прижимается к его груди, как чужие рёбра вздымаются в такт его собственным, как пот смешивается с потом, кровь с кровью, жизнь с жизнью. Лоэн ускоряет темп — уже значительно, намереваясь довести дело до конца, заставляя Иллуги выгибаться до хруста в спине, заставляя его жадно хватать ртом воздух, заставляя его забыть, как дышать, как думать, как сопротивляться этим необузданным чувствам. Рука движется быстрее — грубо, настойчиво, почти безжалостно, но Иллуги не хочет, чтобы он останавливался. Наоборот — просит, молит, выгибается навстречу, ловя каждое движение, каждое касание, каждую вспышку удовольствия, которая разрывает его изнутри. Где-то на периферии сознания он слышит свой голос — чужой, хриплый, срывающийся на стоны, которые он не может, не хочет сдерживать. Он слышит имя рыцаря, повторяющееся снова и снова, как мантра, как признание, как обещание. Он слышит шлепки их тел, влажные, неприличные, разрывающие тишину холодной ночи. Он отчётливо ощущает, как чужие пальцы впиваются в его бедро, оставляя следы, которые будут гореть ещё долго после того, как эта ночь закончится. — Лоэн... — выдыхает он, и в этом выдохе — всё. — Лоэн, я... я сейчас... Лоэн в ответ хмыкает, прижимается ближе — так близко, что их лбы соприкасаются, что их глаза встречаются, что их взгляды сплетаются в один. В его глазах — не насмешка, не вызов, не желание победить. В них — только то, от чего Иллуги хочется плакать. — Я знаю, птенчик, — шепчет он, и в этом шёпоте — всё. — Я тоже. Иллуги закрывает глаза. Не потому, что боится. А потому, что хочет запомнить это — не взглядом, а каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Жар, пульс, движение, чужое дыхание на своей коже — всё это отпечатывается в нём, остаётся там, где живут самые важные воспоминания. Разбитая губа больше не болит, а может, он просто не чувствует, занятый более яркими ощущениями. Лоэн прислоняется к его уху, нашёптывая такие вещи, от которых хочется свести ноги вместе, толкнуть его на мягкую траву и вытворить абсолютно всё им сказанное. Этого хватает вместе с парой движений, прежде чем белесная жидкость пачкает им животы, превращая в потных, грязных, но ужасно довольных от произошедшего. Светоносец тяжело дышит, полностью обмякший на чужом плече, не спеша собирать остатки себя. В свою очередь темноволосый левой рукой ведёт от спины до светлой макушки, останавливаясь там. Тяжёлое дыхание на плече резонирует со своим, пока не раздаётся тихое хныканье. Звук — тонкий, почти неслышный, но он режет тишину острее любого клинка. Иллуги не узнаёт этот голос — свой голос, который вдруг стал чужим, сломанным, потерянным. Лоэн несколько секунд тупо смотрит в ночную мглу, прежде чем очнуться, осознать, что звуки не являются плодом больной фантазии. Сердце пропускает удар — или, может быть, делает лишний, — и он чувствует, как внутри всё обрывается, а потом собирается заново, в другой, незнакомой последовательности. Рука перемещается к чужому подбородку, осторожно поднимая со своего плеча. Пальцы дрожат — впервые за всю их странную, безумную, опасную близость, — когда он касается влажной кожи, чувствуя, как она горит под его ладонью. Иллуги кусает губу, позволяя лицезреть влажные дорожки от слёз на своём лице. Они блестят в лунном свете — серебряные, почти прозрачные, — стекают по щекам, собираются в ямочках над ключицами, падают на грудь, теряются в темноте. Поднимается дрожащая ладонь, стирая непрекращаемый поток влаги, почти подбородком касаясь собственной груди. Лоэн смотрит на это, не в силах отвести взгляд. Слова не хотят собираться в единое предложение, застревая, оставаясь отдельными звуками, в попытках выдавить себе объяснение. В голове напротив ступор от волнения, накатившего с головой. Лоэн смотрит на него — на эти слёзы, на эту дрожь, на эту попытку спрятаться, — и чувствует, как внутри что-то переворачивается, ломается, а потом собирается заново. В другой форме. В другой последовательности. В другую, незнакомую, пугающую и манящую одновременно. Он обратно подтягивает к себе чужое лицо, языком собирая каждую каплю, будь она слезами или кровью. Губы — горячие, настойчивые — касаются щёк, век, ресниц, впитывают влагу, смешанную с солью и медью, и он чувствует, как Иллуги вздрагивает, замирает, перестаёт дышать. Глаза напротив широко раскрываются. — Не надо, — шепчет Иллуги, но голос его срывается, превращаясь в тихий, почти неслышный вздох. — правда, прекращай уже. — Ни за что, — отрывается от его лица, только чтоб произнести эту фразу, затем оставить поцелуй в самом уголке губ, — теперь я хочу реванш. Удобно иметь в запасе несколько желаний. — Погоди, но ведь победил я! — А вот и нет. Я продержался дольше тебя, птенчик. Минутная пауза висит между ними, пока этот самый птенчик лениво моргал, а на лице безумца тянулась улыбка. Иллуги смотрел на него — на эти губы, что только что собирали его слёзы, на эти глаза, в которых плясали алые искры, на эту улыбку, — и не мог понять, как они дошли до этого. Настигшее осознание отпечаталось краской на лице — яркой, почти болезненной, разлившейся от щёк до шеи, от шеи до ключиц, от ключиц до самой груди, где сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется наружу, закрепившись несколькими ударами в чужую грудь. Кулаки стучали по-детски — не больно, не зло, а скорее от отчаяния, от непонимания, от того, что он не знал, куда деть этот жар, эту нежность, эту странную, пугающую благодарность. Морозная луна равнодушно укрывала их этой ночью — холодная, белая, безразличная к их боли, к их слезам, к их странному, невозможному счастью. Она светила сверху, не спрашивая, зачем они здесь, почему плачут, почему смеются, почему смотрят друг на друга так, будто завтра не наступит.