Под чужим контролем

Каждый год — в один и тот же день. На годовщину смерти матери. Шрам над левой бровью начинает гореть. Непросто пульсировать — гореть, будто по кожепроводят раскалённой проволокой. И тогдареальность трещит. Прошлое врывается внастоящее. Воспоминания, которых не должнобыть, — голос матери, звон разбитого стекла,её крик, который я не смог остановить. В этот день я не открываю лавку. Не выхожу. Не говорю ни с кем. Потому что в этот день — я не я. И Каин — не он. Мы становимся одним. Бунтарь и интроверт. Огонь и тень. Адреналин итишина. В одном теле, в одной голове — и ни одной точки опоры. Даже дышать тяжело. Не из-за боли. А из-за борьбы. Контроль переходит из рук в руки — не раз вдень. Каждый час. Каждые минуты. Иногда — по разу за секунду. Я делаю шаг — и вдруг останавливаюсь. Потому что он снова здесь. — Ты опять дышишь, как труп, — звучит в голове его голос. Хриплый, насмешливый. — Смотри, как ты сгорбился. Как будто жизнь тебя уже похоронила. Нолан (про себя): — Уйди. Пожалуйста. Не сейчас. Каин: — А я и не ухожу. Я — часть тебя. Ты забыл? (пауза) — В этот день мы — одно. И ты это чувствуешь. Нолан: — Это не объединение. Это пытка. Каин: — А ты бы выжил без неё? Без меня? Ты бы остался девственником. Ты бы сидел в своей лавке, как мумия среди старых книг. Ты бы так и не узнал, что такое — жить. Нолан: — Я не хочу твоего «жизнь». Я хочу покой. Каин: — Покой — это смерть. А я — твой пульс. И Лира… Ты думаешь, она пришла бы к тебе, если бы не чувствовала меня? Нолан: — Не говори о ней. Каин: — Она жаждет меня. Чувствует силу.Опасность. А ты? Ты — пустое место. Ты бы даже не посмотрел ей в глаза без меня. (Нолан сжимает кулаки. Дышит тяжело.) Нолан: — Ты не имеешь права… Каин: — А кто имеет? Ты? (Они оба смотрят в зеркало. Глаза — двухцветные. Левый — зелёный, как у Каина.Правый — серый, как у Нолана. Как будто душа раскололась надвое — и не может срастись.) Каин (тихо): — В этот день мы — одно. Но завтрая снова вытесню тебя. Потому что мир нетерпит слабости. Нолан: — А я не терплю тебя. Каин: — И всё равно — ты жив только тогда, когда я внутри. (Пауза. Тишина. Шрам над левой бровью пульсирует.) Ни один из них не выходит из дома. Нолан — боится, что Каин испортит всё: лавку, книги, воспоминания. Каин — боится, что Нолан испортит его:репутацию, дерзость, власть, которую он тактщательно выстроил. Они ненавидят друг друга. Но в этот день — они едины. И в этом — вся трагедия. Пасмурно. Небо низкое, серое, будто прижало город кземле. Лёгкий дождь не спешит закончиться — просто покапывает, оставляя тёмные пятна натротуарах, капая с козырьков, стекая постёклам витрин. Воздух — прохладный, влажный, пахнущий мокрой шерстью и старыми стенами. Каин выходит из дома. Один. Не Нолан. Он. — Я не могу больше сидеть там, — бросает он в пустоту. — Ты давишь на меня. Я давлю на тебя.Это не жизнь. Это тюрьма. Он направляется в магазин на углу — тот самый,с потускневшей вывеской «У Маргариты».Нужны сигареты. Чёрные. Крепкие. Что-то, чтозаставит тело помнить: ты жив. Дверь скрипит. Звон колокольчика. За стойкой — старушка, не поднимающая глаз от кроссворда. Каин берёт пачку. Кидает деньги. Разворачивается. И видит её. Лира. В длинном бежевом пальто с широкимилацканами, под которым угадывается мягкийсвитер оливкового цвета. На голове — шерстяная шапка цвета тумана, из-под которойвыбиваются влажные пряди тёмных волос. Вруках — холщовая сумка с вышитым вороном.Глаза — янтарные, чистые, как свет в окне старого дома. Она замирает. Улыбается. — Нолан? Ты выглядишь… иначе. Каин усмехается. Не сразу. Словно взвешивает каждое движение. — А ты — как всегда, — говорит он низко, почти шёпотом. — Светишься. Она смеётся. Коротко. Настороженно. — Это комплимент? — Это констатация, — отвечает он, подходя ближе. — Ты не как другие. Ты чувствуешь, что-то не так. Но не уходишь. Она кладёт на стойку пачку чая, буханку хлеба. — Ты прав, — говорит. — Что-то изменилось. Ты говоришь… громче. Увереннее. — Я просто не боюсь быть собой, — отвечает он.— А он — боится. — «Он»? — переспрашивает она. Каин замолкает. Слишком много сказал. Но не отступает. — Неважно, — бросает. — Просто… я сегодня не в настроении быть тихим. Она смотрит в его лицо. Замечает — глаза. Левый — зелёный. Правый — серый. Необычно. Но она не знает, что это значит. — С тобой всё в порядке? — спрашивает она мягко. — Никогда не был в лучшей форме, — отвечает он, открывая дверь. — Иди. Я провожу. Она не отказывается. На улице дождь усиливается. Они стоят под козырьком. Молчат. — Почему ты не в лавке? — спрашивает она. — Я хотела зайти. Принести тебе одну вещь. — Сегодня не тот день, — говорит он. — Я бы испортил всё, что ты принесла. — Ты? — улыбается она. — А я думала, это Нолан ведёт дела. Каин смотрит на неё. Прямо. Слишком долго. — А ты не задумывалась, что я — это тоже он? Что тишина и буря — могут жить в одном человеке? Что ты влюблена не в одного — а в двоих? Она замирает. Не от страха. От осознания. — О чём ты? — шепчет. — Оставь вопрос на потом, — говорит он. — Придёшь ко мне домой — услышишь ответ. Если хватит смелости. Она не уходит. Не сразу. — Я не боюсь тебя, — говорит. — Даже если ты— не тот, кого я знаю. Каин смеётся. Горько. Но впервые — не насмешливо. — А ты должна, — шепчет. — Потому что я — тот, кого он боится. И тот, кого ты, возможно, хочешь. Она уходит. По мокрой улице. Не оглядываясь. Каин стоит. Под дождём. Сигареты не закурены. В голове — голос. Нолан (внутренне): — Ты перегнул. Каин: — Нет. Я дал ей шанс увидеть правду. А ты — всё ещё боишься. Нолан: — Я боюсь, что она уйдёт. Каин: — А я боюсь, что она останется. И выберет тебя. Дождь смывает с лица капли. Или слёзы. Никто не знает. Но одно ясно: Она придёт. И тогда — правда выйдет на свет.